Глава двадцать седьмая. Грань.
14 апреля 2025 г., 14:15
Примечания:
Доброго времени суток!
Приятного прочтения.
4 июля 1985 года.
Он не должен был вернуться. Это место не оставляет тех, кто становится неудобным.
Его стерли. Не убили, не изгнали – именно стерли. Макс Бертон был не личностью, а элементом системы. Его существование основывалось не на себе, а на чужом: чужой воле, чужой боли, чужих сигналах. Он улавливал, усиливал, направлял. И до поры это работало. До того момента, пока Бертон не захотел быть кем-то.
Когда в нем возникло сопротивление, пусть неяркое, пусть внутреннее – это оказалось достаточным.
Он стал нестабильным.
Непредсказуемым.
Непригодным.
И Другой выключил его. Не шумно, не больно – гладко. Как выключают свет. Как затирают строку в коде. Как сдвигают мебель в идеально выстроенном помещении, чтобы никто не заметил, что кто-то тут был.
Стереть – значит исключить из логики. Чтобы никто не вспомнил, не нашел, не дотронулся до остатка.
Но это была ошибка.
Не та, что допускают люди.
Та, которую не должен был допустить Он.
Другой.
Тот, кто знает, кто контролирует, кто создает петли, страх, изоляцию.
Он ошибся.
Не в пророчествах.
Не в расчетах.
В самом главном: в уверенности, что все под контролем.
И в этом мире – где все держится на воспоминаниях, страхах, связях, ощущениях – достаточно одной трещины, чтобы вся структура дала сбой.
Макс Бертон был стерт. Но в системе остались всплески его сигнала.
Он направлял Билли.
Его помнила Вайолет.
Макс сам, перед тем как исчез – захотел быть.
А это место, как любая сложная система, может запомнить форму даже тогда, когда содержимое удалено. Как лед оставляет выемку даже после того, как растаял.
Как запах остается после человека, которого давно нет.
Когда Вайолет пошла вглубь, когда Билли дрогнул, когда структура дала трещину – все, что раньше было «стерто», вдруг стало доступно.
И там, где раньше была пустота – появилось тело.
Не живое. Не мертвое.
Просто – вернувшееся.
Как вспышка.
Как сбой.
Как последствие системной ошибки, которая слишком долго притворялась, что ее не существует.
Макс не пришел. Его никто не вызвал. Он просто начал быть.
***
Стив почти не помнил, как его притащили. Память – рваная пленка: шаги, руки, коридоры, вспышка лампы. Пол –бетонный. Стена – шершавая. Потом – удары. Глухие. Четкие. Без истерики. Били профессионально. Не чтобы сломать. Чтобы сбить. Сбить дыхание, сбить чувство времени, сбить тон. Харрингтон сидел на скамье, спина – к стене, руки – за спиной. Запястья жгло от пластиковой стяжки. Ноги были на полу, но казались ватными. Тело постепенно отключалось. Лицо горело. Не от стыда. Не от жара. От ударов. Кожа натянулась, как перед разрывом. Челюсть сводило, губы распухли. Левый глаз уже почти не открывался – ресницы слиплись от крови. Стив был уверен: под ним все залито. Щека пульсировала, будто внутри поселился второй, собственный ритм. Вкус во рту был отвратительный. Металл, слюна, кровь. Что-то стекало по подбородку – горячее, липкое, медленное. Он уже перестал пытаться его вытереть – не мог. Только иногда мотал головой, чтобы капли не скатывались на рубашку. Удар пришел резко, с левой. По скуле. Голову откинуло вбок. В глазах потемнело. Харрингтон не успел закрыться, не успел моргнуть. Просто принял. Он задышал чаще. Дробно. Сквозь нос – не получалось. Из разбитых губ – как из щели в стене. Воздух входил болезненно. Ребра сводило. — Вот сейчас было больно. — На кого ты работаешь? Перед ним – двое. Один говорил. Второй бил. Стив уже перестал запоминать, кто из них что делал. Они были частями одной машины. Голос. Удар. Голос. Удар. Харрингтон поднял глаза. Губа треснула, кровь сочилась непрерывно. — Сколько можно повторять? «Scoops Ahoy». Кафе – мороженное. Удар в живот. Глубокий, тяжелый, с выдохом из легких. Стив согнулся, подался вперед, пытаясь вдохнуть, но воздух не шел. Он закашлялся – сначала всухую, потом с привкусом крови. Плевать было некуда. Харрингтон просто сглотнул. — Посмотри на меня! На мою одежду! Я это просто так ношу!? Я шпион в форме матроса?! Удар – в бок. Ребра. Стив вздрогнул, зашипел. Что-то внутри дернулось. Глубже не дышал – не мог. Малейшее расширение грудной клетки отзывалось болью. — Как вы сюда вошли? Харрингтон попытался выровнять дыхание. Грудь сводило, вдох давался с хрипом, и каждый раз в ребрах отзывалась тупая, вязкая боль. Он чувствовал, как внутри все сжимается – не от удара, от страха, что следующий будет хуже. Стив поднял голову. Медленно. Шея дрожала. Лицо было липким, разбитым, пульсирующим. Он сглотнул, стараясь не показать, как тяжело давался каждый звук. — Я уже говорил, — прохрипел Харрингтон, — Не пришла доставка. Мы с друзьями решили, что ее оставили на погрузочном доке. И вошли в комнату, которая оказалась лифтом. Он замолчал. В горле пересохло. На миг ему показалось, что сейчас его снова ударят – просто за паузу. Стив чуть вздрогнул плечами, хотя знал: толку от этого нет. — А потом… — выдохнул он, — Потом мы упали. Я не успел опомниться, как открыл глаза – и мы уже здесь. В этом… замечательном… заведении. Харрингтон посмотрел на военного. Тот не двигался. Просто ждал. Изнутри поднималось что-то теплое – не кровь. Надежда. Или отчаяние. Почти одно и то же. — Мужик, я Богом клянусь. Голос дрогнул. Стив попытался улыбнуться, но губа не слушалась. Щека дернулась – боль резанула к виску. Он едва не застонал. — Никто об этом не знает. Никто нас не видел. Харрингтон торопился. Не хотел дать им вставить слово. Хотел добить все сейчас – пока есть дыхание. Пока не ударили снова. — Можешь нас отпустить? — сказал он и сам услышал, как жалко это прозвучало. Стив прижал затылок к стене, не столько чтобы расслабиться, сколько чтобы опереться, на хоть что-то. — Я никому об этом не расскажу. Дерьмо случается. Жизнь продолжается. Он замолчал. Вдохнул коротко – вдох, боль, пауза. Потом выдал: — Мороженное, — голос сорвался на сип, — Вы же знаете, что это? Все любят мороженное. Харрингтон засмеялся. Неровно. Как будто что-то застряло между грудной клеткой и горлом. Один из русских вскинул бровь. — Не знаю, есть ли русское мороженное… или джелато. Не знаю в чем разница, — Стив моргнул. Кровь снова скатилась по щеке, — Получите, что захотите. Молчание. Военные переглянулись. Один фыркнул. Стив продолжил, не дожидаясь команды: — Попробуйте карамельный авианосец. Невероятно вкусный. Поверьте! Честное слово! Тот, что задавал вопросы, откинул голову и рассмеялся в голос. Не сдержанно, не нервно – от души. Громко, хрипло, с акцентом. Второй, что стоял молча и бил – тоже усмехнулся, а потом захохотал. Наклонился вперед, оперся руками на колени. Харрингтон тоже усмехнулся, сквозь кровь и распухшие губы. Это был не тот смех, который приносит облегчение. Скорее – как у человека, который понимает: все равно конец, так почему бы не посмеяться. Смех затих не сразу. Второй выпрямился, вытер уголок глаза. И тут все сменилось. Мгновенно. Тот, что задавал вопросы, резко перестал улыбаться. Глаза, как стекло. Выражение лица – пустое, холодное, чистое. Будто переключили режим. Он подошел ближе, на полшага. Стив чуть дернулся – запоздало, бесполезно. — На кого ты работаешь? Голос – ровный. Без намека на шутку. Без надежды. Без вариантов. Харрингтон открыл рот, не зная, что сказать. Но не успел. Удар был быстрым, без предупреждения – в висок. Резкий щелчок – как будто лампочку выкрутили внутри. Мир качнулся. Все залил яркий свет. И все резко закончилось.***
Рука болела. Пальцы давно устали сжимать арматуру, но она не отпускала. Металл был тяжелый, неудобный, скользкий от пыли. Он врезался в ладонь, резал кожу, но это было к лучшему – так легче было сосредоточиться. Вайолет медленно опустилась на колени у стены. Кирпич перед ней – шершавый, с чуть выступающим цементом. Сухой. Податливый. Идеально подходил, чтобы вспомнить. И проверить – правда ли это было. Картер провела первую линию. Тонкую, неровную, с усилием. Скрежет. Как если бы кто-то провел ногтем по стеклу. Пыль поднялась в лицо, осела на ресницах. Вторую линию. Третью. Она царапала неуверенно, но точно. Медленно. С перерывами. Как будто не рисовала – вытаскивала образ из памяти. Вайолет не видела его. Никогда. Только на рисунках Уилла. Паукообразная тварь, вытянутая, нелепая в своей пропорции. Слишком тонкая, чтобы быть сильной. Слишком высокая, чтобы быть незаметной. Слишком бесформенная, чтобы быть живой. И все же – она была. И он ее видел. Картер пыталась вспомнить: как именно он рисовал ноги. Их было восемь. Или больше. Тонкие, ломкие, как иглы, чуть выгнутые наружу, будто не держали вес, а касались земли только для равновесия. Потом – туловище. Условное. Как капля, перевернутая вверх. Темное. Без текстуры. Без центра. Вайолет не знала, что там было – сердце? гнездо? пустота? И потому просто заштриховала середину – внутренне, с нажимом, как если бы что-то из нее просилось обратно внутрь. Голова. Или то, что должно было быть головой. Картер помнила: Уилл рисовал ее вытянутой, загнутой вперед, как у хищного насекомого.Без черт. Без глаз. Без рта. Она провела одной линией – жесткой, длинной, чуть дрожащей – от макушки вниз. И на мгновение ей показалось, что эта линия действительно смотрит на нее. Вайолет замерла. Провела пальцем по готовому силуэту. Грубый, неряшливый. Но в нем было что-то знакомое. И этого было достаточно. Картер не сомневалась в сути. В том, что внутри них побывало одно и то же. Что голос звучал одинаково – глухо, глубоко, не как зов, а как толчок изнутри. Что тело отзывалось не на мысль, а на что-то… вложенное. Они оба прошли через это. И она знала: Билли не стал бы отрицать. Уже нет. Но он был первым. И если то, что вошло в него, было хоть немного другим – значит, Харгроув мог увидеть то, чего не видела она. Образ. Деталь. Ошибка. И ради этого – Картер рисовала. Не чтобы вспомнить. Чтобы проверить. Она вытерла руку о стену, развернулась и посмотрела на него. Билли молчал. Стоял, как и раньше, будто наблюдал за ней с того самого момента, как она начала царапать. Но что-то в его молчании изменилось. Не взгляд – дыхание. Чуть более ровное. Чуть менее закрытое. Он сделал полшага вперед, не приближаясь, а будто просто сокращая расстояние между ее вопросом и своим ответом. Застыл. Посмотрел на выцарапанный рисунок, на срезы в кирпиче, на линии, выведенные со сдержанным упрямством. — И что это за хрень? Сказано было негромко. Почти лениво. Без колкости. Как будто между ними уже было тихое согласие: ты спрашиваешь не потому, что не знаешь – а потому, что хочешь услышать это от меня. Картер не отвела взгляда. Не моргнула. Ответ пришел быстро, будто давно лежал под языком, ждал момента, когда можно будет сказать. — Это Истязатель разума. Она произнесла это спокойно, с тем вниманием, с каким называют имя человека, которого боятся забыть – не врага, а часть истории, которую невозможно вычеркнуть. — Он контролировал Уилла Байерса. Так же, как и нас. Слова звучали почти буднично. Как если бы Вайолет называла не факт, а симптом. Что-то, что не требует доказательств, потому что тело уже это подтвердило. — Уилл видел его перед тем, как его «отключили». Она сделала короткую паузу, не сбиваясь. Взгляд скользнул по щупальцам – слишком длинным, слишком живым, как будто те и правда двигались в полутьме. Картер не замечала, что дрожит правая рука. — Ты был первым. Ты видел что-то подобное? Пауза была короткой. Даже не пауза – заминка, как у человека, которого внезапно ткнули туда, где кожа тоньше, чем казалась. — Нет, — бросил Харгроув. Резко. Как щелкнуло что-то механическое. Без взгляда. Без шансов на продолжение. Вайолет чуть приподняла голову. Не удивление – понимание. Он уже отстранялся. Не телом – взглядом, спиной, тем, как перестал смотреть на рисунок, будто тот стал зудом под кожей. — И это все? — выдал Билли. Лениво, вяло. Она молчала. Пока. — Один вопрос – один ответ. Так ты сказала. Не нравится – извини. Посыпалась быстро, кстати. Даже не интересно. Вот оно. Напоминание. Один из трех. Харгроув согласился – хмуро, нехотя, сквозь зубы – выдержать три вопроса, не больше. Чтобы Картер потом отстала. Чтобы «закрыли тему». Не диалог – отработка, и то с усилием. Не разговор. Сделка. Вайолет моргнула. Медленно. Рука на арматуре сжалась. Слишком резко – пальцы заныли, но она не отпустила. — Я пытаюсь понять, — голос вырвался раньше, чем мысль успела сформироваться. Слишком рано. Слишком честно, — А чтобы понять, мне нужно знать все, что с тобой было. Билли усмехнулся. Почти беззвучно. Без губ, без зубов – как будто улыбнулся где-то внутри. Но не на ее слова. На то, что было под ними. Картер не отвела взгляда. Только глубже вдохнула – чуть заметно. Приготовилась. — Сауна, — сказала Вайолет. Голос был ровным. Спокойным. Таким, каким говорят вещи, которые больше не боятся. Харгроув не пошевелился. Не свел брови, не отреагировал никак. Но Картер увидела – как его осанка чуть изменилась. Как будто что-то сдвинулось в позвоночнике. Почти незаметно. Но ощутимо. — Макс. Одиннадцать. Остальные. Мы заперли тебя. Там было жарко. Очень. Она говорила, как вспоминала. Сначала слова шли сами. Потом – с усилием. Тело помнило больше, чем разум. — И он… начал слабеть, — Вайолет кивнула на рисунок. Губы пересохли, Картер сглотнула. Говорить дальше было тяжело. — Ты вернулся. Ненадолго – но вернулся. Мы почти тебя вытащили. Пауза. — Но меня… отключили. Билли по-прежнему молчал. Ни реакции. Ни жеста. Он будто превратился в камень, но не мертвый – тот, в котором что-то вот-вот треснет. Вайолет знала, что не получит ответа. И все же сказала: — Я открыла дверь. Ее голос был тише. Почти шепотом, но каждое слово – будто вырезано ножом. Харгроув поднял глаза. Резко. Как человек, которого вдруг позвали настоящим именем. И теперь – по-настоящему смотрел. Не сквозь нее. В нее. Взгляд – острый, как скальпель. Прямой, как выстрел. Не из ярости. Из памяти. Мышцы под скулой дернулись. Тень мысли скользнула по лицу, но не задержалась. Картер хотела отвести глаза – но не позволила себе. Не сейчас. — И все пошло к чертям, — закончила она. Молчание. Билли не ответил сразу. Повернулся чуть в сторону, будто воздух стал слишком густым. Но все в нем – скула, челюсть, язык, что скользнул по внутренней стороне щеки – все выдавало: внутри него что-то сдвинулось. Молчание было громче, чем крик. Угол его губ дрогнул. В одну сторону. Потом в другую. Он выбирал, с какой стороны уколоть. — Почти, — сказал он. Тихо. Словно бросил это слово самому себе. Или ей. Или обоим, — Ключевое, да? Харгроув хмыкнул – насмешкой, почти беззвучной. — Вы почти справились. Я почти вернулся. Ты почти не облажалась. Он поднял глаза. И усмехнулся. Линия губ – тонкая, как лезвие. — Отлично. Билли сделал шаг ближе. Не угрожающе. Просто достаточно, чтобы она почувствовала запах металла в воздухе. — Значит, это ты меня выпустила? Своими руками? Голова его чуть склонилась набок, как будто он прислушивался к незаметной мелодии, которую давно перестал любить. — И теперь рассказываешь это мне. Чтобы я что? Заплакал? Обнял тебя? Харгроув усмехнулся. Взгляд остался тем же. Режущим. — Или тебе просто нужно, чтобы кто-то подтвердил: «Да, ты почти сделала все правильно». Он отступил. Маленький шаг – но с весом. Как точка. Или как удар. Вздох через нос. Глухой. — Почти, блядь. Вайолет не изменилась в лице. Не качнулась. Но голос – стал тверже. Холоднее. Без дрожи. — С Уиллом получилось. Без вступлений. Просто как факт, от которого нельзя отвертеться. Харгроув молчал. — Он вернулся. Был с ним дольше. Но они вытащили. Потому что не остановились. Слова ложились ровно. Без украшений. Без драматизма. Как факты, которые нельзя отвергнуть. Она смотрела на него прямо. И секунду – ничего не происходило. Только взгляд, в котором стучала мысль: «Пойми. Услышь.» — А если это возможно один раз – возможно снова. Макс. Одиннадцать. Остальные. Они знают, как. И если начнут – доведут до конца. Пауза. Между ними – будто воздух затвердел. — С нами. Или без нас. Билли не ответил. Но Картер почувствовала, как что-то хрустнуло. Не снаружи – в нем. Напряжение, как ток, как стекло в плечи. В сжатую челюсть. В тишину. — Ага, — коротко. Резко. Как молоток по железу. Вайолет вздрогнула не телом – внутренностями. Потому что уже знала, что будет дальше. И все равно – не успела защититься. — Значит, я мог выйти. Тогда. Билли усмехнулся. Не глядя на нее. И все в этом смешке было тяжелым. Не злым – раздавленным. — Уже мог быть снаружи. Если бы не ты. Ее дыхание сбилось на один такт. Почти незаметно – но для нее это прозвучало, как удар. Она не позволила себе ответить. Ни словом, ни жестом. Только осталась стоять. Харгроув качнул головой. Сухо. Как будто вычеркнул. — Вот почему ты не отваливаешь? В этот момент Вайолет сжала пальцы – чуть, чтобы не было видно. Не от злости. От воспоминаний. Потому что он не ошибался. Не до конца. Билли бил точно – как всегда. В самое слабое место. Взгляд вернулся к ней. Медленно. Острый, тяжелый. — Потому что облажалась. Ее лицо не дрогнуло. Только внутри, где-то глубоко, вспыхнул стыд. Тот самый, старый. Который она закопала. Но он всегда жил на грани. Харгроув дышал шумнее. Плечи – чуть выше. Как у зверя, готового рвануться. — Может, поэтому ты все еще тянешь меня за собой. Не потому что я нужен. Он сказал это слишком тихо. Слишком точно. — А потому что сдохнешь, если не исправишь свою ошибку. Внутри нее что-то резко, больно рвануло. Но не разрушилось. Нет. Собралось. Злость пришла не как крик, а как ясность. Как острое «хватит», что встает за спиной, как сталь. Картер не отшатнулась. Вайолет сделала шаг вперед. Маленький. Но каждый мускул в теле – будто стал точнее. Жестче. Глаза прищурились, как у человека, которого больше ничего не сможет ранить. Который знает цену чужим словам – потому что сам себе суд. — Напомнить, с кого все началось? Билли выдохнул. Медленно. Воздух вышел через нос, с тихим шорохом – как будто внутри него что-то сдулось. Но ответа не последовало. — Кто вытащил меня из дома? Она не смотрела на него прямо. Смотрела в точку рядом – в зону его плеча, в линию тени. Картер не боялась его взгляда, но иначе бы могла сорваться. — Кто затащил в машину? Каждое слово отзывалось внутри – не эхом, а глухим ударом. И все же Вайолет не сбивалась. Не позволяла себе дышать чаще, чем надо. — Кто повез на тот завод? Билли не шевелился. Ни жеста, ни взгляда. Но Картер видела – что-то в нем изменилось. Встал иначе. Чуть шире. Плотнее. Как будто слова начали давить, и тело инстинктивно собиралось под тяжестью. Взгляд его был уже не острым. Он стал тяжелым. Вязким. Как будто из него вылилось все напряжение, оставив только остатки металла. — Бримборн, — сказала она. Тихо. Говорить это было все равно что переворачивать нож. Вайолет сделала шаг назад. Не из страха. Просто почувствовала, что им обоим нужен воздух. Пространство, где не будет удара. — Так что если я тащу тебя сейчас, — голос все еще был спокоен, но внутри все кололо, — Не забудь: ты меня притащил первым. Харгроув не ответил. Но она знала – каждое ее слово в нем осело. Картер закрыла глаза. Только на миг. Чтобы не потерять равновесие. Когда снова посмотрела – голос уже был другим. Тверже. Медленнее. Каждое слово на опоре. — Мы должны понять, почему все это началось… и как это работает. Она не знала, услышит ли Билли это так, как надо. Но Вайолет должна была это сказать. По-настоящему. Без обиняков. Без защиты. — Чтобы помочь им вытащить нас. Всех. До конца. Билли коротко выдохнул через нос. Сжал кулак – и тут же разжал. Челюсть дернулась. — Отлично, — пробормотал он. Харгроув провел рукой по затылку – жест нервный, небрежный, будто хотел стереть сам разговор. Глаза ушли вбок, но не задержались. Вернулись. Нехотя. К ней. — У тебя осталось два. Голос – короткий. Жесткий. Не как у того, кто напомнил. Как у того, кто еле держится, чтобы не сказать больше. — Вопроса. Билли смотрел. Не прямо. Ни в упор. Где-то рядом с Вайолет – как будто боялся, что взглядом можно сорваться. Плечо дернулось, будто от щелчка внутри. — Так что, — выдохнул, — Если уж начала лезть… Пауза. — Доводи до конца. И все. Без эмоции. Без интонации. Каждое слово, как рвущиеся швы. Не приказ. Не вызов. Шанс. Короткий, как щелчок. И, может быть, единственный.***
Харрингтон не сразу понял, где находится. Сперва – звон подноса. Потом запах подогретой еды. Гулкий зал. Свет над головой. Все казалось слишком ровным, слишком чистым, слишком… спокойным. Стив опустил взгляд. Перед ним стоял поднос. Ложка, картофель, какая-то мясная подливка. Он не помнил, чтобы это выбирал. Не помнил, как сюда попал. — …а потом он пришел ко мне домой в два часа ночи, — говорила она, будто продолжая разговор, начатый еще утром, — Просто встал в дверях, как маньяк. В пижаме. С рюкзаком. Он поднял глаза. Перед ним сидела Картер. Такая, какой Харрингтон ее помнил. Немного растрепанная, с этим упрямым прищуром. Рубашка в клетку, под ней – старая футболка с выцветшим принтом. Она говорила спокойно, время от времени улыбаясь, будто ничего не случилось. Будто они болтают каждый день. Будто все в порядке. — Дастин, — уточнила Вайолет, едва заметно качнув головой. На мгновение нахмурилась, глядя куда-то в сторону, будто вытягивая из памяти нужные слова, — У него была… как же… Нахмурилась. Тихо постучала ногтем по краю стакана. Раз. Второй. — А! — глаза вспыхнули, — «Экстренная ситуация». Осторожный глоток. Потом она откинулась на спинку, расправив плечи, и вдруг ожила, словно по команде: резко приподняла брови, глаза широко, губы – в полуулыбке. Голос стал выше, быстрее, наигранно серьезен: — Если мои расчеты верны, то этот сигнал идет из Советского Союза! На секунду – тишина. Потом Картер покачала головой, усмехнулась. Склонилась вбок, подперев подбородок. — И все это – в пижаме. На моем пороге. С рацией, отвертками и дурацким словарем. Харрингтон моргнул. Один раз. Второй. — Что… — выдохнул он, — Что ты тут делаешь? — Ем, — она чуть пожала плечами. Как будто удивилась вопросу. Стив опустил взгляд обратно. Ложка все еще дрожала в пальцах. Но пальцев он почти не чувствовал. Кожа, как вата. Еда – остывшая, серая. Вокруг кто-то двигался, садился, жевал, но движения были странными, растянутыми. Как будто время то ли замедлилось, то ли споткнулось и теперь шло с задержкой. — Я хотел… — Харрингтон осекся, — Ты же… — О, не начинай, — перебила Вайолет. Не резко. Почти с усмешкой, — Давай не сейчас. Не здесь. Он смотрел на нее молча. — Ты все равно сейчас занят, — добавила Картер и посмотрела на него чуть внимательнее. Харрингтон медленно, очень медленно, поднял руку к лицу. Пальцы прошлись по щеке, по скуле, по губам. Чисто. Ни крови. Ни пыли. Ни боли. — Я…— начал он, но Картер уже поддалась вперед. Свет зацепился за ее лицо – одна половина в тени, вторая прорезана жесткой белой полосой. Уголок рта дернулся, но улыбки не получилось. Губы сжались, взгляд скользнул по нему – от глаз к подбородку, дальше к его рукам, будто она все еще искала подтверждение догадке, которую боялась озвучить. — Ты выглядишь паршиво. Стив посмотрел на пальцы. Чистые. Без царапин, без запекшейся крови. Как будто и не было всего того, что он точно помнил. Или думал, что помнил. Он понял. Не сразу. Не словами. Где-то в животе, будто что-то холодное коснулось изнутри. Харрингтон перевел взгляд на ее руки. Те сжались на краю стола –крепко, как будто она держалась за него, чтобы не сорваться. Вайолет подалась чуть ближе. Волосы соскользнули с плеча. Она выдохнула – медленно, как перед прыжком в ледяную воду. — Проснись, — прошептала. Тихо. Нежно. Почти как извинение. Стив моргнул. Свет потускнел. Столовая не исчезла – просто растаяла, будто из нее медленно вытянули цвет. Осталась только тень – и голос мягкий, теплый, тянущий: — Проснись. Он вдохнул – резко, всхрапом. И сразу пожалел. Грудную клетку свело, как после удара током. Вдох резанул изнутри. В животе – тяжесть. В боку – тупая боль. Словно кто-то воткнул туда камень и забыл вытащить. Глаза открылись не сразу. Свет бил в лицо белым пятном. Он моргнул. Один глаз не слушался – опух, липкий. На губах – засохшая кровь. Он почувствовал, как она трескается, когда рот чуть приоткрылся. Пахло потом, железом, пылью. Пахло чужими руками и временем, которое здесь застряло. Он сидел. Стул – жесткий. Спина выгнута. Руки на коленях, связаны крепко, в запястьях, пластик уже врезался в кожу. Пальцы он чувствовал, но едва. Сделал попытку шевельнуться – но сразу замер, когда что-то дернулось в боку. Боль резко стрельнула вверх, к ребрам. Он заскрипел зубами. — ПОМОГИТЕ! — сорвалось у него за спиной. Голос – знакомый. В нем злость и паника. Харрингтон двинулся всем телом. Боль ответила тут же – прошлась по пояснице, ударила в затылок. В висках загудело. Сердце рвануло в горло. — НА ПОМОЩЬ! — уже над ухом. Стив сжал челюсть. Глаза закрылись сами – не от злости, от давления изнутри. Крик Робин был живой, яркий, но слишком громкий. Слишком настоящий. — Пожалуйста, хватит орать, — прохрипел он, выдавливая слова через сухое горло. Бакли замолчала. Вдохнула. И выдохнула. Он слышал, как дрожит ее дыхание. — Стив… — голос стал ближе, — О боже. Ты… ты в порядке? Харрингтон попытался пошевелить запястьями. Пластик скрипнул. Кожа под ним горела, пульс бил в стянутую ткань. Он поднял руки на пару сантиметров – и уронил. Мышцы не держали. — В ушах звенит. Дышать не могу. Глаза будто выскочат из черепа… — он сглотнул, — Ну, знаешь, в остальном у меня все круто. — Ну, хорошие новости в том, — отозвалась Робин, уже спокойнее, — Что тебе приведут доктора. — Он здесь работает? — Стив оглядел помещение. Потолок низкий, стены из бетона. Металл, лампы. Холод. Сбоку – массивная дверь с тяжелым засовом и крошечным глазком, как в камере. — Как тебе атмосфера? Очаровательно. Он услышал приглушенный смешок у себя за плечами. — Да, и не говори. Так, видишь вон тот стол – справа от тебя? Харрингтон попытался повернуть голову. Медленно, будто к шее был привязан мешок с песком. Глаза щипало. Шея протестовала каждой мышцей – затекшей, ушибленной, распухшей. Он зажмурился, вдохнул сквозь зубы и дернулся влево. — Да не слева, а справа, — тут же отозвалась Бакли. — Да я... понял, — пробормотал он. Еле-еле потянулся в другую сторону. Стив снова повернул голову – теперь вправо, по-настоящему. Все тянуло. Зрение дергалось. Каждый миллиметр движения отзывался в затылке тупым эхом. Перед ним – металлический стол. Холодный. Узкий. На краю – хирургическое блюдце. В нем, среди стерильного металла, лежали ножницы. Маленькие, тускло поблескивающие в свете лампы. Рукоятки в кольцах чуть сдвинуты. Будто ждали. — Так, видишь те ножницы? — спросила Робин. Харрингтон кивнул. Осторожно. Почти незаметно. Голову снова качнуло. — Ага. — Если двигаться одновременно, мы сможем туда добраться, — продолжила она, — И я смогу пнуть стол и сбросить их тебе на колени. — И я разрежу ремни, — выдохнул он. Голос был хриплым, но живым. Сухим, как ткань, что долго не сушили. — Да, — сказала Бакли, — И мы выберемся отсюда. Они замерли на долю секунды. Плечом к плечу. Спиной к спине. Дыхание синхронное. Нервы – на грани. Стулья под ними скрипели, ноги – на полу, связаны. Двигаться можно было только вместе. Только одновременно. — Так, — выдохнула Робин, — На счет три начинаем прыгать, ладно? — Хорошо, — Харрингтон кивнул сам себе, — Прыгаем насчет три, понял. — Раз, — сказала Робин. — Два… — Три! Они оттолкнулись вбок, резко, с усилием. Стулья дернулись, проскользили чуть вперед. Ноги скрежетнули по полу, резина на подошвах зацепилась за плитку. Стив зашипел – в боку отозвалось, но движение пошло. — Ладно, получилось? — спросила она. — Да. — Отлично. Попробуем снова Он улыбнулся – чуть-чуть. Губа треснула. Боль резанула, как лезвием. Харрингтон выдохнул сквозь зубы и собрался. — Снова. — Раз. — Два. — Три. Второй рывок. Четче, увереннее. Они качнулись, прокатились сантиметров на тридцать. Металл ножек по полу дал короткий скрип. Стол стал ближе. — О, черт побери! Все получится! — Так держать, подруга. Стив потянулся взглядом к ножницам. Блюдце сдвинулось, почти над краем. Они были в одном толчке. Он кивнул – снова почувствовал, как спина Робин дернулась в ответ. — Раз… — они сказали вместе. — Два. — Три! Третий прыжок. Слишком резко. Слишком не вовремя. Харрингтон дернулся на полсекунды раньше. Бакли – чуть позже. Один стул рванул вперед, второй пошел наперекосяк. Баланс ушел. Ножки соскользнули по плитке. Они полетели вниз. Стив рухнул на бок, плечо встретилось с полом первым. Все тело отозвалось скручиванием – боль прошлась по ребрам, как костяшками. Его дыхание сбилось в один короткий, хриплый всхлип. В ту же секунду Робин рухнула за ним. Спина к спине. Лопатка в лопатку. Вес – живой, тяжелый, обжигающий. Она тихо выругалась сквозь зубы, сгибаясь над собственными руками. Он попытался дышать. Глубоко – не получалось. Только коротко. И тут он услышал: она дышит слишком неровно. Плечи за его спиной слегка дрожали. Ритм – сбитый. Он замер. — Ничего, — прошептал Стив, — Не плачь, Робин. Она не ответила. Только вдохнула громче, почти со всхлипом. Ее спина чуть дернулась. Харрингтон напрягся. Попытался повернуть голову, но не смог. Откинулся обратно. — Пф… — выдохнула Бакли. И потом – снова. — Робин? Она всхлипнула. Потом чуть тише – хихикнула. И тут до него дошло. Она не плакала. Смеялась. — Ты… — он моргнул, — Серьезно? Смех за его спиной стал громче. Сначала – как выдох. Потом – как сдавленный смешок. Потом – в голос. — Да, — выдавила Робин, — Прости… просто не верится, что я умру на секретной русской базе со Стивом Харрингтоном. Харрингтон закрыл глаза. Усмехнулся. Потом застонал – челюсть свело от боли. Но усмехнулся шире. — Это такой бред, — проскрипела она. — Слушай, Робин, мы не умрем, — пробормотал он, — Мы отсюда выберемся, ясно? Дай мне минутку подумать. Бакли хрипло фыркнула – не то от смеха, не то от боли. — Знаешь… я ведь всегда видела тебя в школе. Стив не ответил. Только дышал – тяжело, неровно. — Мистер забавный. Мистер крутой. Сам король Хоукинса. Тот, кто не столько учился, сколько сиял в коридорах. Ты был из тех, кто задает правила даже тогда, когда не замечает, что их задает. Пауза. Ее голос звучал где-то очень рядом – в спине, в дыхании, в пульсе. — А я была где-то на обочине, — продолжила она, — Той, чье имя никто не запоминал. Той, кого не звали. Той, над кем смеялись, когда она открывала рот. Пауза зависла между ними – плотная, электрическая. Внутри него что-то дрогнуло. Чужое, но знакомое. Как будто кто-то снял старую пленку с глаз. — Ты вообще помнишь меня? Он закрыл глаза. — …нет, — честно. Почти беззвучно. — Конечно же нет, — ее голос сорвался на яростный шепот, — Ты был настоящим уродом, знаешь? Стив хотел возразить. Автоматически. Сказать: «да ладно», «я был ребенком», «не со зла». Но даже язык не повернулся. Потому что…Робин была права. Перед глазами Томми, который вытирает нос рукавом и ржет, видел парня, что уронил поднос, и себя – того, кто бросает молоко, просто потому что публика ждет. Стив Харрингтон. Молочный король. Господи, какой же это был спектакль. — Да, — сказал Стив, — Знаю. — И все равно, — сокрушалась Бакли, — Это не имело значения. Каким бы ты ни был козлом… я была тобой одержима. Она на секунду замолчала. Дышала чуть медленнее. — Мы… неудачники, — продолжала Робин, — Делали вид, что выше этого. Что мы – про музыку, про иронию, про «я вне системы». Но на самом деле… мы просто хотели быть как вы. Популярными. Одобряемыми. Нормальными. Он слушал. Слова, которые она произносила, звучали как что-то очень личное – не к нему, не для него. Как исповедь, в темноте. И тем тяжелее было на это что-то ответить. Но он все же заговорил. Негромко. — Если тебе станет легче… это совсем уж не так круто. Стив чуть качнул головой, лоб уперся в пол. — Серьезно. Меня это поразило. Все, что тебе называли важным. Все, что учили делать – оказалось… бредом. Быть сильным, быть первым. Не показывать, что страшно. Не спрашивать, а делать вид, что знаешь. Даже когда все рушится. Харрингтон замолчал. Пластик стяжки резал запястья – и это помогало не сорваться. — Но, видимо… нужно хорошенько напортачить, чтобы это понять. Верно? Особенно когда шанс был. Когда кто-то уже был рядом. А ты… отвернулся. Потому что думал, что не умеешь. Или не должен. Или что просто не стоит рисковать. — Надеюсь, мне просто кажется… будто вся моя жизнь была сплошной ошибкой. Прозвучало с паузой, выверенно. Слишком четко для настоящего отчаяния. Стив не сразу засмеялся – сначала фыркнул, закашлялся и только потом хрипло выдал: — Серьезно, Бакли? Ты это репетировала? — Перед зеркалом, — спокойно ответила она, — С выражением. Иначе – ты бы не поверил. — Получилось. Почти поверил. — Спасибо. Я стараюсь. Пауза. — Приятно, кстати, что ты все-таки помнишь мою фамилию. Он замер. Не весь – только чуть дернулся плечами. Робин, конечно, это заметила. И этого хватило. — После «Картер» – звучит особенно трогательно. Харрингтон выдохнул в пол. Без оправданий. — Не переживай, — сказала она, — Я все давно поняла. Это лицо, как у Фредди Крюгера, твои изысканные метафоры про мороженое…Ты правда думал, что если не называешь это вслух, то никто ничего не понимает? Он усмехнулся. Беззлобно. Почти с благодарностью. — Ты просто… — Бакли снова выдохнула, — Ты очень стараешься быть прозрачным, но ты как витрина с трещиной: все видно, но ты продолжаешь стоять. Это по-своему мило. И по-своему – очень, очень ты. Стив ничего не сказал. Не нужно было. Пауза. Молчали секунду. Другую. А потом Робин снова заговорила – уже тише, спокойнее: — Иногда я думаю…если бы все сложилось иначе, я бы даже не знала, что под нами ходят злые русские. И радостно раздавала бы мороженное с каким-нибудь другим болваном. Харрингтон чуть повернул голову. Слушал. — И, по крайней мере, он бы помнил, как меня зовут, — добавила она с тем самым знакомым полутоном, где в одном слове – и ирония, и правда, и доброта. Он рассмеялся. По-настоящему. Потом закашлялся. — Ну, если уж и лажать, то только по-крупному, да? — Особенно с твоим вечным «запутай-даже-себя». — Это был сюрприз, — сказал Стив и пожал плечами, — Признай, не ожидала? — От тебя – ожидала. Ты ж ходячая неожиданность. Только не из тех, что могут порадовать. Харрингтон выдохнул. Но чуть улыбнулся. — Я, честно, не понимаю, как все так тупо получилось. — А я понимаю. Кто-то же из нас должен. Стив не видел ее лица. Не мог повернуться. Но почему-то знал: она говорит правду. И это было хуже любой пощечины. И одновременно – легче всего на свете. Они еще успели выдохнуть в этой тишине, коротко, почти спокойно, прежде чем дверь с лязгом пошла в сторону.***
Сознание вернулось рывком, словно кто-то щелкнул выключателем, не предупредив. Макс распахнул глаза – рефлекторно, не в попытке понять, где он, а просто от ощущения: я в теле. Дышать было тяжело. Воздух был густым, влажным, с металлическим привкусом, будто им давно не дышали. Бертон кашлянул. Один раз, другой. От сухого толчка в горле закололо в груди. Мышцы среагировали как чужие – но не новые. Забытые. Макс лежал на спине, на поверхности шероховатой, местами влажной, слегка пружинистой. Не пол, а будто натянутая ткань. Холодная. Сквозь ткань чувствовалась пульсация – слабая, неясная, но ритмичная. Он замер. Слушал. Это был его пульс. Бертон медленно пошевелился, и тело отозвалось глухой болью. Плечо ныло, в затылке стучало, пальцы на левой руке затекли. Он потянул их к себе, сгибая по одному – осторожно, проверяя. Работают. Все на месте. Макс приподнялся. Тяжело, но уверенно. Оперся на руки, поджал колени. Спина выгнулась, затекшие мышцы болезненно потянулись. И только когда он поднял взгляд, увидел: тоннель. Узкий. Влажный. Выбитый неровно. Стены словно выгрызены изнутри. А сверху – свет. Теплый, мягкий, янтарный, будто просачивался сквозь трещины в потолке. Он не освещал тоннель целиком, но давал направление. Не спасал – успокаивал. Бертон замер, глядя на свет. Янтарные полосы пробивались сквозь щели в потолке, мягко ложились на стены, будто рисуя дорогу. Ничего резкого, ничего прямого – только намек, направление, дыхание. Он не знал, что это за место, и не был уверен, что хочет знать. Когда глаза привыкли к окружению, он заметил их. Засечки. Ровные, чуть наклонены, почти на уровне груди. Не у пола. Не наверху. Прямо перед глазами. Макс подошел ближе. Коснулся. Подушечка пальца соскользнула по грубой поверхности. Метка была выщерблена в материале, не краской, не грязью – ногтем, ножом, чем-то острым. На грани привычки и ярости. Он провел по ней ногтем – из царапины высыпалась каменная крошка. Бертон повернул голову. Метки тянулись вдоль стены. Не всегда ровно, иногда отрывисто, будто тот, кто их оставлял, шел на пределе. Он пошел за ними – шаг за шагом, каждый раз нащупывая взглядом следующую. Туннель плавно изгибался, уходя вглубь. Потолок становился ниже. Воздух плотнее. Сырость оседала на коже липкой пленкой. Под подошвами хлюпала тонкая влага. Каждый вдох отзывался в ушах. Макс остановился. Провел ладонью по стене, нащупал выбитую канавку. Ногти скользнули по острым краям. Небольшая трещина, как выдох. Засечка не была глубокой, но намеренной. Макс посмотрел на нее дольше, чем на все предыдущие. Свежая. Не выцвела, не обратилась в текстуру стены. Недавняя. Он знал это без сомнений – как знают, что рана еще не успела затянуться. Метка не выцвела, не обратилась в текстуру стены. Материал вокруг нее еще дышал, словно не успел принять удар. Бертон смотрел на нее долго. Не ждал, что она заговорит. Он будто чувствовал – в этих линиях есть что-то знакомое по ощущению. Не образ. Не имя. Просто ритм: повтор, нажим, упор. Макс не знал, кто ее оставил. Но знал – тот, кто это делал, тоже шел против. Тоже цеплялся. Как он. Пальцы задержались на стене. Камень теплый, чуть влажный, будто перенимал тепло от чужих рук. Он провел по метке большим пальцем. У него не было желания его стереть, Макс просто не мог пройти мимо. Внутри было что-то необъяснимое. Не вопрос, не сожаление – ясность. Бертон выбрал помнить. Выбрал не отпускать. Не тогда, не сейчас. За это его и выдернули. Сбросили вниз, когда он потянулся назад. Назад – к тому, что, как ему сказали, нужно было забыть. Макс знал, что делает. И теперь стоял здесь. В этом тоннеле. В теле. В тишине, которая не принимала, но терпела. Он убрал руку. Сделал шаг. Бертон шел не к ней – он даже не знал, где она. Макс шел потому что иначе бы все это было впустую.***
Она не помнила, кто из них двинулся первым. Кажется, никто. Просто пространство немного изменилось – будто сдвинулся воздух, подтолкнул, и они оба пошли. Не вместе. Не рядом. Но в одном направлении. Вайолет шла впереди, почти на автомате. Смотрела на стены, не фокусируясь. Знала каждую царапину, каждую выпуклость – больше по памяти тела, чем глазами. Шаги казались чуть тяжелее, чем раньше. Не от усталости. От тишины, которая сгущалась с каждым метром. Внутри было странное ощущение: будто все, что держало ее собранной, начало сыпаться. Не обрушением – а по краям, крупицами. Руки дрожали едва уловимо, дыхание срывалось не от страха – от чего-то тише. От пустоты. У нее остался один вопрос. И это злило. Второй Картер потратила случайно, даже не заметив. Бросила как камень в пустоту: «Ты вообще помнишь, кто ты?» Билли тогда усмехнулся. Все, шанс упущен. Без пользы. А теперь остался последний. Вайолет берегла его, как будто от него что-то зависело. Хотя не знала, что именно. И чем дольше тянула – тем сильнее чувствовала: все внутри вот-вот сдуется. Не взорвется. Просто сдуется. Она думала, что выдержит. Но ноги начали тянуть вниз, спина – к стене. Грудь будто провалилась. Хотелось присесть. Закрыть глаза. Сказать: «Хватит.» Вайолет не повернулась. Просто знала – он за спиной. Не близко, не далеко. Где-то в тени ее дыхания. — Когда ты сдался? Спросила спокойно. Не обвиняя и не требуя. Будто в её словах звучал не вопрос, а попытка понять – не столько его, сколько саму себя. Обернуться она не смогла – уже увидела. Щель. Ту самую. Свет был слабым, разбавленным, как будто стертым временем. Но он был. Она подошла ближе. Провела пальцами по краю кладки – шершавой, знакомой, как старая привычка. За спиной раздался голос. — А сама когда? Картер вздрогнула. От самого факта, что Билли ответил. Повернулась чуть вбок, не до конца. Он стоял, прислонившись к стене, смотрел мимо нее. Как будто сказал – и тут же пожалел. — Когда понял, что все. Что никто не придет. И смысла нет. Харгроув замолчал. Вайолет кивнула, скорее себе. Пальцы сжались крепче. Она знала это состояние. Слишком хорошо. Щель оставалась на месте. Рядом – и все равно далеко. Лезть снова не хотелось. Ни физически, ни морально. И тут – Билли подошел. Резко. Без слов. Она услышала, как подошвы скрипнули по камню. Развернулась, но не успела ничего сказать. Он встал сзади. Левой рукой подхватил ее под локоть, правой – под ребра, чуть выше талии. Пальцы вжались уверенно, но не грубо. Харгроув знал, где держать. Картер напряглась – неожиданно. Тело дернулось, но она не вывернулась. Слишком резко – но не больно. — Подними ногу, — бросил Харгроув коротко. Вайолет послушалась. Носок уперся в выступ. Колено согнулось, вторая рука потянулась вверх – цепляясь за выемку в кладке. Она подтянулась – дрожащими руками, ногти царапнули камень. Щель оказалась прямо перед лицом. Свет бил в глаза – тускло, но уверенно. Картер вытянула руку – выше, дальше. Пальцы скользнули внутрь, нащупали край, и в следующее мгновение по коже прошел тонкий, едва уловимый поток. Ветер. Настоящий. Не сырой запах подвала, не затхлый воздух тоннеля – что-то другое. Холодный. Чистый. Как из другого мира. — Там ветер, — сказала она. Голос сорвался чуть выше обычного. Почти удивленно. Почти радостно, — Слышишь? Оттуда идет воздух. И в ту же секунду – Билли дернулся. Резко, будто его толкнули изнутри. Его руки, удерживавшие ее, на миг сжались сильнее, как в спазме, как при боли, а потом резко отпустили. Вайолет не успела перехватиться. Пальцы соскользнули по кладке, носок соскочил с выступа, и в следующее мгновение она рухнула вниз. Падение было коротким, но удар резкий. Плечо, бедро, ладонь – все сразу. Камень под спиной. Холодный воздух в горле. Она закашлялась. Поднялась на локтях. И замерла. Ладони скользнули по полу – но он уже не был таким, как раньше. Он будто стал гладким, ровным, холодным – не камень, не пыль, не бетон. Вайолет моргнула, пытаясь сфокусироваться. Стены исчезли. Потолка не было. Исчез даже свет, который раньше бил в лицо, будто светил отовсюду и ниоткуда. Под ней – поверхность. Черная, зеркальная, чуть дрожащая, будто из жидкого стекла. Картер поднялась медленно, будто поднимает не себя – тяжесть.Плечи дёрнулись, неуверенно, как будто тело пыталось отреагировать быстрее, чем разум. Она сжала пальцы — ладони влажные, но сами руки как лёд. Вдох короткий, неполный. Ещё один, и в горле что-то застряло, не пустило воздух глубже. Вайолет слегка качнулась вперёд, будто от толчка изнутри. Виски пульсировали не больно, но глухо, навязчиво. Каждый удар, как отсчёт. Пальцы едва заметно дрожали, ногти царапали внутреннюю сторону ладони. Вайолет обернулась. Билли стоял в нескольких шагах. На том же черном зеркале, в том же ничто. Он выглядел так, будто не понимал, как здесь оказался и злился на сам факт того, что оказался. Харгроув провел рукой по лицу, резко. Потом сжал пальцы в кулак, будто хотел ударить по воздуху, по стене, которых больше не было. Он посмотрел на нее. На секунду. И в этот момент – все вокруг снова изменилось. Пространство перед ними дрогнуло. Как будто кто-то провел рукой по воздуху, не трогая их, но меняя все. Как если бы ткань мира сжалась, и изнутри что-то начало проступать. Там, в центре этой черной пустоты, начала вырисовываться фигура. Сначала – только контур. Потом – лицо, ноги, глаза. И Вайолет узнала. Сердце толкнуло грудную клетку изнутри. Губы разомкнулись, но ничего не вышло. Она не сразу поняла, что Одиннадцать пошевелилась. Сначала еле заметно. Как будто из тьмы вырвался свет. Не вспышкой, а движением. Один шаг. Второй. А потом побежала. Картер выдохнула, как от удара. Что-то внутри сжалось, разжалось, и ноги сами пошли. Сначала просто шаг, потом быстрее. И вот она уже тоже бежала. Не к спасению. Не к ответу. К ней. Просто – к ней. Встретились посередине. Удар не сильный, но ощутимый. Как будто мир сам толкнул их друг в друга. Руки сомкнулись сразу. Без паузы, без колебаний. Объятие было крепким. Почти болезненным. Пальцы вцепились в спину, ногти впились в ткань. Джейн держала ее так, как будто боялась, что Вайолет снова исчезнет. А Картер прижалась, как будто если отпустить – снова упадет. Слез не было. Только дыхание. Рваное, шумное, сбивчивое. — Прости, — выдохнула Вайолет. Джейн ничего не ответила. Только сжала руки сильнее. — Прости меня, — голос у нее сорвался, — Пожалуйста, прости. Слова шли в неправильном порядке. Они просто вырывались, как будто давно лежали в горле, и теперь падали наружу – одно за другим. Вайолет всхлипывала – тяжело, глухо. Лицо уткнулось в плечо Оди. Щека горела. Тело дрожало. Все в ней звенело. Картер медленно отстранилась. Руки соскользнули с плеч, ладони легли на лицо Одиннадцать. Пальцы дрожали. — Ты в порядке? А остальные? Уголки губ еле шевельнулись – будто дыхание споткнулось на слове. А глаза всё так же смотрели в неё, не мигая. — Это снова он, — произнесла Джейн. — Истязатель. — Да, я знаю, — выдохнула Вайолет. Голос дрогнул, а в груди еще отдавался след от недавнего объятия, словно что-то хрупкое в ней сжали и не до конца отпустили. Они стояли почти вплотную. Пространство между ними не казалось пустым – в нем жило нечто, не нуждавшееся в словах. Оди не двигалась. Только кивнула, коротко, как-то глухо, будто поставила точку в предложении, которое писала всю свою жизнь. — Все началось на заводе, — сказала она, глядя мимо, туда, где взгляд уже не видел настоящего. Бримборн. Конечно. Под ребрами будто что-то стянулось – туго, резко, как если бы внутрь вбили старую, ржавую спицу. Нечто знакомое. Давнее. Завод. Заноза, засыпанная кожей, которую не вытаскиваешь – просто учишься не задевать. Одиннадцать шагнула вбок. Плечо едва качнулось, подбородок чуть повернулся – и взгляд ее скользнул за спину Картер. Не на нее, а выше. В ту самую точку, где все это время стоял Билли. Воздух между ними стал плотнее. Лицо Джейн чуть дрогнуло, едва уловимый спазм, который Вайолет бы не заметила, если бы не знала ее. Не дрожь, не испуг, что-то глубже. Не воспоминание – нечто древнее, рефлекторное, как прикосновение к обжигающему. Картер почти не думала. Она просто шагнула резко, точно. — Он не причинит тебе вреда, — голос дрогнул на первом слове – резко, будто она задохнулась. Пришлось сглотнуть, перехватить дыхание. Ступни едва держали равновесие, но она встала между ними. Не как защита – как точка. Потому что иначе – никак. Оди посмотрела ей в глаза. Молча. В этом взгляде что-то сдвигалось, как плита, которую давно никто не трогал. Она ничего не сказала, не опровергла, но и не приняла. — Я знаю, о чем ты думаешь, — прошептала Картер. Грудь сдавило, — Но он… он другой. Он здесь. И он в порядке. Тишина натянулась, как проволока. Даже Билли не шелохнулся. Он будто застыл в ожидании, как человек, который слышит приговор до того, как его произнесли. Пальцы Вайолет сами собой сжались в кулаки. Как будто этим она могла удержать равновесие. Джейн продолжала смотреть. Долго. И, наконец, едва заметно кивнула. Этот кивок не был согласием. Скорее, признанием: да, это случилось. Да, он стоит здесь. — Его воспоминания привели меня туда, — сказала она. Слова будто прорвались сквозь что-то твердое, зацепили за внутреннее, — Он стоял у ворот. Тогда. Я это видела. Все. До конца. Картер вдохнула, судорожно, будто только сейчас вспомнила, как дышать. Повернулась. Харгроув все еще был на том же месте. Лицо неподвижное, словно маска. Но Вайолет заметила: легкое подергивание уголков губ. Вайолет медленно перевела взгляд на Одиннадцать. Слова не шли сразу. Она приоткрыла рот, как будто готовилась вдохнуть, но голос вышел только со второго раза. — Как нам выбраться? Не крик. Не мольба. Просто голая необходимость. Как шаг в темноту, когда не знаешь, есть ли под ногой земля. Джейн не сразу посмотрела на нее. Голова чуть дернулась в сторону, взгляд скользнул по пустоте, будто там, где-то глубже, что-то позвало, тонко, на грани слуха. — Я не знаю... Нам... — губы у нее дрогнули, — Нам нужно остановить Истязателя. — Серьезно? — голос Билли врезался резко, как лезвие. Харгроув шагнул ближе. Жестко. Плечи сжаты, взгляд прищурен. — Мы застряли в жопе посреди ничего, какая-то тварь управляет нашими телами, и ты говоришь — «остановить»? Он хмыкнул, но без смеха. Губы дернулись в знакомой почти-усмешке, но в глазах – ничего, кроме ярости. — Что дальше? «Верь в себя»? Отличный план, мать его. Оди не ответила. Она не отводила взгляда. Только чуть сильнее сжала руки в кулаки. И стояла. Как стена. Вайолет повернулась к Билли. Ни раздражения. Ни укора. Только взгляд прямой, как шаг. — Так теперь ты готов что-то делать? Харгроув закатил глаза. Не театрально, будто хотел выкинуть эмоцию наружу и не знал, куда. Молчание натянулось. Одиннадцать чуть опустила голову. Ресницы дрогнули. — Мы что-нибудь придумаем, — почти шепотом. Так, как будто это она говорила себе. Не им, — Я не оставлю вас. Картер едва успела вдохнуть, как Джейн застыла. Движение прекратилось, даже дыхание. В ее зрачках что-то дрогнуло, плечи резко напряглись, будто что-то обожгло изнутри. Голова дернулась в сторону – резко, будто она услышала не звук, а чужое присутствие. Тело Вайолет напряглось. Что-то в этом движении Оди было неправильным. Не ее. — Подождите… — почти неразличимо. Джейн смотрела в темноту – не прямо, а будто насквозь. И взгляд у нее стал остекленевшим. — Здесь кто-то есть, — губы едва шевелились, — Кто-то… еще. Билли шагнул вперед — быстро, как на срыве. — Кто? Вайолет шагнула ближе – инстинктивно. Не думая. Что-то в этой руке было неправильное. Слишком выверенное. Как будто она держала не воздух – чужое присутствие. И все треснуло. Под ногами – мягкий толчок, будто земля глубоко внизу вздохнула, но не отдала тепло. Черная гладь прогнулась, повела ее, как зыбкая доска на воде. А потом – звук. Не звук. Свист. Резкий, узкий, как игла в ухо. Словно пространство сжали пальцами и разорвали. Картер дернулась. Одиннадцать исчезла. Без вспышки. Без крика. Секунду назад была. Сейчас – ничего. Только воздух, коснувшийся ее лица, будто кто-то пробежал рядом. — Джейн! — горло сжало, голос вышел не криком – хрипом. Она рванулась вперёд, вслепую, почти с разбега. Воздух обрушился на неё стеной тяжёлый, пустой. Мир, как лед под тяжестью, надломился. Внутри – резкий треск, глухой и неправильный, будто лопнула сама оболочка реальности. Воздух качнулся. Следующее мгновение – тоннель. Сырая, потемневшая стена. Плесень. Камень. Запах сырости – тяжелый, липкий. Жужжание. Где-то внутри. Глубоко, под кожей – как рой в замкнутом пространстве. И шаг. Позади. Один. Медленный. Как будто кто-то делал его впервые за долгое время. — Вайолет? Звук врезался в затылок, как осколок. Как щелчок по нерву. Где-то в диафрагме что-то сжалось. Воздух встал в горле. Сердце – вверх, резко, как будто кто-то ударил изнутри кулаком. Ступни будто приклеились к земле. Веки дернулись. Пальцы вцепились в воздух, как за спасательный круг. Это был не просто голос. Это была вся ее память, запечатанная в одном звуке. Сорванный, теплый, с тем самым хрипом, который не спутать. Никогда.
Примечания:
Мне важно ваше мнение, не стесняйтесь выражать свои мысли в отзывах.
P.S. Увидимся на этой неделе. <3
