Глава двадцать восьмая. Маршрут.
18 апреля 2025 г., 13:05
Примечания:
Доброго времени суток!
Приятного прочтения.
4 июля 1985 года.
За спиной стояло имя. Не просто звук. Оно будто прилипло к позвоночнику – не громкое, не злое, но настолько знакомое, что в голове тут же распахнулись десятки дверей, и за каждой – прошлое, от которого она так долго отворачивалась.
И в этот момент, как лезвие по стеклу – голос Билли. Сухой. Усталый. Даже не колкий больше, как фоновый шум от старой раны, которая давно уже не ноет, но все равно напоминает о себе.
— У нас тут что, день посещений? — выдал он.
Без эмоций. Констатация. Как будто не удивлен. Как будто уже не верит, что может быть что-то нормальное.
Вайолет не сразу поняла, что Харгроув вообще заговорил. Звук прошел мимо, как волна по воде, и только потом в теле что-то дернулось не к нему, а от него.
Картер не повернулась. Не сдвинулась. Но взгляд сам нашел Билли. Не резко. Через силу. Как будто шея стала бетонной.
Он стоял, будто не шевелился уже целую вечность. Руки опущены. Спина чуть напряженная. Лицо в полутени, но не нужно было видеть выражение, чтобы понять: Билли слышал.
Если он слышал – значит, это было. Значит, не глюк. Не остаток памяти. Не ее внутренний голос, который все еще отказывается замолчать.
Они оба услышали.
Вайолет отвела глаза от Билли, от стены, от себя. Как будто каждое движение по тонкому льду.
Тело все еще не хотело двигаться. Шея натянута, как струна.Плечи в камень.
Пальцы сжались не в кулак, чтобы удержаться в моменте. Чтобы не соскользнуть.
За спиной тишина. Густая. Но в ней все еще дрожало имя.
Она повернулась. Медленнее, чем нужно. Как будто боялась не увидеть. Или, наоборот, увидеть.
Макс был там. И он не изменился. Не постарел, не похудел, не оброс, не стал чужим. Бертон стоял в темноте – точно так же, как тогда, когда Картер в последний раз видела его на парковке «Аркады».
И от этого становилось только хуже.
Темные волосы – те самые, вечно лезущие в глаза, чуть сбившиеся на лоб. Он никогда не любил стричься. Даже когда все говорили, что пора – не поддавался.
Черты лица – все то же упрямство. Прямой нос с легкой горбинкой, словно специально, чтобы не быть правильным. Кожа чуть загорелая, как будто Бертон не из ада, а просто вернулся с пробежки по знакомому холму.
Глаза – вот что било по-настоящему. Макс смотрел на нее как тогда. Чуть прищурившись. Чуть в сторону. Словно не был до конца уверен, что это она. В этих глазах все еще жил тот свет – неяркий, но ершистый.
Улыбки не было. Но Вайолет могла ее представить. Ту самую. Широкую. Немного кривую. С белыми зубами, слишком ровными, чтобы не дразниться. Она когда-то называла его «кошмаром дантиста». Бертон всегда фыркал в ответ.
Он даже стоял так же. Немного наискосок, чуть сместив вес на правую ногу, руки – в карманы. Слишком точно. Слишком правильно. Словно вселенная специально вернула его таким, каким Картер запомнила.
У Вайолет не получилось сделать вдох. Тело застыло. Не замерло – оцепенело, как перед ударом.
Сердце подскочило вверх и застряло в горле. Пальцы дрогнули – ни в кулак, ни в жест, не знали, что делать. Грудная клетка начала сжиматься, как будто изнутри ее начали медленно давить руками.
Глаза наполнились влагой слишком быстро. Ресницы слиплись. Зрение начало плыть, как будто на стекло вылили воду. Лицо застыло. Щека дернулась. Подбородок дрогнул.
Она не плакала. Но слезы были. Где-то на грани – тело само выталкивало их наружу, не спрашивая разрешения.
Вайолет моргнула. Потом еще раз. Слишком резко, слишком быстро, как будто пыталась смыть с глаз то, что не должно было там быть. Рука дернулась к лицу отрывисто, почти грубо. Костяшки соскользнули по щеке, но влага не ушла.
Осталась. Как и он.
Картер снова моргнула, и вытерла лоб, хотя на нем не было ни капли пота. Ей всего лишь… нужно было что-то сделать, что-то, кроме нахождения в этом ужасно знакомом настоящем, которое должно было быть прошлым.
Вайолет вытерла глаза тыльной стороной ладони – быстро, боялась, что, если сделает это медленно, слезы потекут сильнее. Но они все равно остались. Тепло под веками. Давление в висках. И он – все еще здесь.
Она не могла на него смотреть. И не могла отвести глаза. Стояла, как прибитая.
И тогда – позади, где-то сбоку, раздалось:
— Ты его знаешь?
Голос Билли был без интонации. Чуть насмешливый – но без издевки. Как будто ему самому неловко от того, что он это спрашивает.
Картер дернулась. Не от слов – от их значимости. Как будто Харгроув ткнул пальцем туда, куда она сама боялась посмотреть.
Вайолет сглотнула. Раз. Потом вдох. Осторожный. Как перед падением.
— Он… — голос сорвался, пришлось снова сглотнуть, перехватить дыхание, — Он мертв.
Ответ повис в воздухе. На мгновение показалось, что Билли даже не услышал. Но он чуть качнул головой – едва заметно, будто только себе.
Макс не сразу пошевелился. Будто в него кто-то выстрелил. Не в грудь – глубже. В место, куда не дотягиваются руками.
Бертон не дернулся, не изменился в лице. Но Картер видела, что-то изменилось. В челюсти что-то сжалось. Взгляд на секунду провалился вниз, будто тяжесть легла прямо под глаза. Он не отвернулся – выключился.
На миг.
А потом заговорил.
— Было бы проще, — сказал Макс. Как будто не отвечал – констатировал, — Сдохнуть, я имею в виду.
Бертон сделал шаг вперед. Неуверенный. Рваный. Как будто тело само не верило, что можно подойти ближе.
— Я бы рад, честно. Иногда – мечтал. Но нет.
Он поднял глаза. В них не было света. Ни веры, ни злости. Только усталость, такая, что ее чувствовало даже пространство между ними.
— Я здесь, Вайолет. Нравится тебе это или нет.
Макс выдохнул. Как будто хотел добавить еще. Что-то важное. Что-то, что крутилось в горле. Но не вышло. Только тишина. Позорная. Как будто он вдруг забыл, зачем вообще пришел.
Его слова еще вибрировали в воздухе, как будто тянулись за ним – туго, тяжело, а Картер все не могла понять: что здесь настоящее, а что слишком точное, чтобы быть правдой.
Чересчур правильно. Смотрел… так, как будто и правда был им. Как будто все, что Вайолет пережила, – ошибка.
И в этом было что-то неправильное. Невыносимо точное. Как сон, где все идеально, но ты знаешь, что спишь. В груди что-то сжалось. Она не сделала ни шага назад.
И вот в эту паузу, в эту тишину, в этот момент, когда все внутри начало шептать «а вдруг», рядом раздалось:
— Это уловка, — бросил Билли.
Харгроув не стоял в стороне. Он двинулся. Один шаг. Не к ней – к пространству между ними. Как будто хотел разбить эту иллюзию кулаком.
— Девчонка исчезла сразу после того, как почувствовала кого-то. И появляется он.
Билли говорил жестко. Не громко – весомо. Каждое слово, как обухом по голове. Как будто намеренно бил туда, где болит. И смотрел не на Макса, не на нее. Сквозь.
— Этот ублюдок умеет копать глубоко, — закончил он, — Ты это знаешь.
Удар был не по ушам – по позвоночнику. Словно кто-то хладнокровно ткнул под ребра. Не больно. Глубоко.
Вайолет качнуло, будто потеряла центр тяжести – не упала, но перекосило изнутри. Колени чуть подогнулись. Плечи дернулись вперед, защищая грудную клетку.
Живот сжался, и сердце коротко ударило – не вверх, а вниз, куда-то в пустоту под органами. Дыхание на секунду застряло между вдохом и выдохом. Как перед криком. Которого она себе не позволила.
— Замолчи, — выдохнула Картер.
Не на Хагроува. В мир, который рушился быстрее, чем она успевала дышать. Без злости. Без силы. Как реакция, как рвота, как рефлекс.
Повернулась к Максу. Слезы уже не капали. Они просто были. Под веками. На коже. Где-то в горле.
— Докажи, что ты – это ты.
Голос дрогнул. И с этой дрожью, все внутри будто открылось. Впустило боль. Впустило страх.
Колени стали ватными.
— Скажи хоть что-то… Что мог знать только ты.
Макс выдохнул сквозь зубы. Почти усмехнулся. Головой не покачал, но видно было – хотел. Губы дернулись, в ту самую почти-улыбку, которой он всегда скрывал неловкость, даже когда хотел послать всех нахрен.
— А с каких это пор ты просишь доказательства?
Голос сорвался, но не от волнения – от усилия. Бертон будто бросил эту фразу, как камень. Чуть резче, чем нужно. Чуть громче, чем хотел. И сразу стало ясно – он обиделся.
Не всерьез. Как раньше.
Как тогда, когда Вайолет ехидничала в полтона, а Макс закатывал глаза и отшучивался – но в челюсти все равно ходила жилка. Он злился. Но не показывал.
Бертон продолжил не сразу. Смотрел на нее – долго. Слишком долго, чтобы не сказать что-то резкое.
И все-таки сдержался.
Но потом брови чуть дернулись, губы – в привычную кривую линию. И вот она – его очередь уколоть.
— Забыла, как в первом семестре следила за Его Величеством?
Голос ровный, как будто между делом.
— Сидела на задней парте и делала вид, что пишешь конспект, а сама пялилась в окно, когда он проходил мимо.
Бертон фыркнул. Не зло. По-своему.
— А потом жаловалась мне, что у него «тупая походка». И все равно смотрела. Каждую перемену.
У Картер будто щелкнуло в висках. Память вспыхнула не кадром – ощущением. Осень, окно, голос в полтона, его усмешка рядом. Слишком живо. Слишком близко.
— Но я тебя не сдал. Хотя… возможностей было много.
Вроде, ничего особенного, но у Вайолет вдруг что-то сдвинулось. Тихо, незаметно, но необратимо.
Воздух в легких стал вязким. Грудь будто сдавило изнутри, как тугим ремнем. Ноги двинулись вперед прежде, чем она поняла, что собирается идти.
Первый шаг был медленным, будто проверочным. Второй – быстрее, чуть неуверенно, но уже без остановки. А потом все слилось в движение – одно, цельное, неотвратимое.
Картер не думала. Не выбирала. Просто шла к нему – точно, без пауз, как к точке отсчета. Если не прикоснется сейчас – все снова рухнет.
Он не двинулся. Ни шагом назад, ни взглядом в сторону. Смотрел прямо. Ждал. Не ее – сам момент, когда она сорвется.
Вайолет врезалась в него всем телом. Не обняла – вжалась, как если бы от этого зависело дыхание. Пальцы судорожно сжались в его куртке.
Запах ударил в голову.
Пыль, немного металла, теплая ткань – и что-то еще. То, что нельзя было назвать, но можно было почувствовать. Макс всегда пах так.
Руки дрожали. Поднимались медленно.
Одна легла ему на грудь, вцепилась в ткань, как в поручень в падающем лифте. Вторая прошла за спину – резко, вслепую, почти в отчаянии.
Его тело было теплым. Реальным. Живым.
Она уткнулась лбом в плечо. Губы чуть приоткрыты, дыхание сбивалось и цеплялось за воздух. В горле стоял ком, в висках – давление, в груди – пустота, которая вдруг наполнилась чем-то слишком большим.
Макс не отстранился. Не напрягся. Вскинул руки и обнял ее в ответ – аккуратно, без рывка, словно пробовал форму давно забытого движения.
Одна ладонь легла ей на затылок. Тепло от нее растеклось по коже, как будто по венам пошел ток. Другая рука опустилась чуть ниже – туда, где дышать было особенно тяжело.
Бертон держал ее крепко. Не сильно, но так, будто больше не собирался отпускать. И этого хватало, чтобы мир – пусть совсем на чуть-чуть – перестал быть чужим.
Каждый его вдох отдавался в ней, как тиканье часов, от которых не убежать. Картер не могла не слышать – слишком долго не слышала их вообще. Возвращение было слишком громким. Слишком живым.
Ее собственный выдох вышел, как сломанный рывок – не потому что стало легче, а потому что держать дольше не получалось. Все это время она собиралась из осколков, и теперь, когда он стоял перед ней, целый, живой, – не знала, как не рассыпаться снова.
Вайолет чуть отступила. Не испугалась – было очень близко, очень остро. Руки скользнули вниз сами собой. Пальцы задержались на его куртке, как будто ткань могла удержать ее на месте, как будто это был якорь. Но даже якоря иногда приходится отпускать – чтобы не утонуть вместе с ними.
Картер не смотрела на него прямо. Не могла. Это был бы удар в грудь. И так уже больно. Выдохнула в сторону. Будто между делом.
— Но … как? Там никто не мог продержаться больше недели… Как у тебя получилось?
Это не был вопрос, на который Вайолет хотела получить ответ. Это был ее способ признать: она думала, что Макс мертв. И не знала, как жить с этим.
Он вздрогнул. Не испугался – напрягся. Картер заметила это по тому, как изменилась его осанка, как чуть поднялся подбородок. Это была защитная реакция, знакомая ей до боли.
—«Там» – это где?
Картер чуть повернула голову. Не полностью – только чтобы краем глаза зацепить его профиль.
— Под Хоукинсом. Внизу, под всем этим. Сырая черная жуть.
Она не хотела вспоминать. Но мозг сам выбирал эти слова – точные, с привкусом гнили, который до сих пор иногда снился ей по ночам.
Бертон поморщился. Лицо его стало чуть жестче. Он знал, о чем говорит Вайолет. И она знала, что знал.
— Мы это называем Изнанкой, — добавила Картер через пару секунд, чтобы заполнить тишину.
Макс удивленно поднял бровь.
— Изнанкой? Серьезно? Кто вообще это придумал?
— Дастин.
Она усмехнулась. Совсем чуть-чуть. От того, что могла произнести это имя и не сломаться.
Бертон коротко хмыкнул.
— Звучит как он.
— Угу.
Картер не хотела продолжать. Но Макс не отводил взгляд. Не пытался надавить – ждал. И от этого становилось хуже.
— И откуда ты узнала об этой… Изнанке?
Она не ответила сразу. Потому что врать не хотелось, а правда... правда была слишком… неподъемной. Поэтому пожала плечом. Жест, в котором было все.
— Когда искала тебя… немного не туда занесло.
Слишком буквально.
Бертон кивнул, как будто понял. Или сделал вид, что понял. И собирался что-то сказать.
Картер не дала. Удар пришел быстро – коротко, в плечо. Ни ярости, ни силы – только глухая точка, чтобы закрыть тему.
Он отпрянул на полшага, по инерции.
— За что?
— За то, что пришлось искать.
Макс дернулся, тихо хохотнул. Невпопад, нервно, как будто организм сам не выдержал. В груди что-то вибрировало, и она это услышала. Не смех – срыв.
— Справедливо, — выдохнул он, вытирая уголок глаза ладонью, — Даже заслуженно, если честно.
Бертон не отступил. Остался рядом и посмотрел на нее не как до этого – не из-за угла, не с оглядкой. А прямо. Ровно. По-настоящему.
У Вайолет дернулся уголок рта. Ей хотелось удержаться. Сдержаться. Но все в теле вдруг решило: можно. И в горле поднялось – не плач, уже нет. Смех. Сухой, неровный, но живой. По-настоящему живой.
— Ты идиот, — прыснула она. И рассмеялась чуть громче. Сквозь боль. Сквозь сжатое горло.
— Вы закончили?
Билли.
Ровно – как гвоздь в доску. Не вопрос, не обвинение. Звук, который срезал все остальное.
Смех прервался сразу. Как будто кто-то нажал на стоп. Не «неловко стало», не «ой, кто-то услышал» – резкий обрыв. И все.
Макс выпрямился. Руки убрал в карманы. Картер молча обернулась. Щеки горели. Не от стыда – от резкой смены кислорода на бетон.
Харгроув стоял у стены. Руки скрещены. Глаза – ни на ней, ни на Бертоне. В сторону. Как будто все происходящее – фоновый шум, который он терпит.
— Это… — голос Вайолет сорвался. Ей пришлось с усилием вытолкнуть хоть какой-то звук, — Это Билли.
Макс медленно перевел взгляд. Ни удивления. Ни реакции. Только напряжение в линии подбородка, будто мышцы сами сжались. Бертон посмотрел на Харгроува – не с интересом, не с опаской. Точно. Как если бы увидел не человека, а старую знакомую боль.
— Я знаю, — сказал он.
Картер не шелохнулась, но мышцы под ребрами сжались. В том месте, где страх не кричит, а сжимается в комок. Плечи сами подались вперед, как от ветра.
— О чем ты? Он переехал в Хоукинс после… тебя, — пробормотала, чуть резко, с надрывом, будто выбила из груди.
Сердце ухнуло вниз. Резко, глубоко. Как будто кто-то резко дернул за провод под кожей. Не страх. Память о страхе.
Бертон провел рукой по затылку. Как будто пытался стереть с кожи нечто липкое. Потом сжал губы. Слишком сильно. Челюсть дернулась.
Он вдохнул не глубоко, как человек, который пытается выдохнуть что-то, что застряло. И только тогда – медленно, будто каждая буква тянула за собой боль, – сказал:
— Он здесь из-за меня.
Пауза.
— Вы оба. Из-за меня.
Фраза будто не дошла до конца. Застряла внутри, в том месте, где обычно оседает кашель после бега. Вайолет замерла – не от страха, не от боли. Просто не смогла сопоставить.
Из-за него?
Мысли заело. В голове снова и снова:
Из-за меня. Из-за меня. Из-за меня.
Картер не сразу заметила, как сжались пальцы. Ногти врезались в кожу, дыхание стало неглубоким. Все внутри напоминало ощущение, когда стоишь в воде выше пояса и внезапно спотыкаешься.
Бертон сказал это так, будто все происходящее было давно понятно. Как будто не было всех этих месяцев – кошмаров, тишины, пустых улиц и снов, в которых Вайолет кричала и просыпалась без звука.
А потом – движение. Быстрое, тяжелое. Как у зверя, срывающегося с привязи. Билли шагнул – не к ней. К нему. Плечи развернулись. Тело – как струна.
Прежде чем она успела вдохнуть, Харгроув уже врезался в Макса всем весом. Не удар – столкновение. Бертона отбросило к стене. Он не закричал – только коротко выдохнул. Как будто принял. Как будто ждал.
Билли был вплотную. Одна рука все еще сжимала куртку, другая – в кулак, но не пошла дальше. Дыхание – резкое, натужное. Как у человека, который не может позволить себе сорваться.
— Ты…
Голос застрял. Плечи вздрогнули, лицо побелело. Он смотрел Бертону прямо в глаза.
— Повтори, — выдохнул.
Макс не отреагировал. Просто смотрел. Не прятался.
— Билли, — сказал он. Тихо. Спокойно.
Этого оказалось достаточно.
Харгроув дрогнул. Почти незаметно. Руки ослабли. Пальцы отпустили ткань, будто с неохотой. Он не отошел, не вздохнул глубже. Только взгляд стал пустым – будто больше нечего было держать.
А затем… Билли осел. Не упал. Отключился. Медленно, бесшумно, как выключается экран – не гаснет, а теряет свет. Колени коснулись пола. Пальцы разъехались. Плечи поникли. Он остался в согнутом положении, будто время остановило его на полпути.
Вайолет попятилась. Неосознанно. Тело само выбрало дистанцию. Пятка соскользнула. Спина коснулась стены. Не испугалась – стало тесно.
Бертон не двигался. Стоял, как будто не знал, в каком направлении существует дальше. Лицо натянуто. Дыхание – сбивчивое, неглубокое. Пальцы чуть разжаты, руки – опущены.
— Что ты…— Картер запнулась на полуслове.
Он не смотрел ни на Харгроува, ни на нее. Где-то между взглядом и пустотой, в одной точке. Когда Макс кивнул, это выглядело так, словно он вспомнил, как это делать. Потом повел ладонью по щеке. Мягко. Неуверенно. Будто проверял: он еще здесь.
И тогда, без нажима, без защиты, Бертон сказал:
— Я все объясню.
Словно сам не верил, что теперь это придется делать. Словно не думал, что доживет до того момента, когда придется что-то объяснять.
***
Спина гудела. Не больно – ныло, как после долгой тренировки. Запястья затекли, пальцы начали покалывать, будто кровь ушла куда-то в пятки. Стив сидел на жестком стуле, спина упиралась в чужую. В Робин. Он слышал ее дыхание. Ровное, неглубокое. Но чуть быстрее, чем обычно. Свое – отдавалось в ушах. Шея побаливала. Там, где вкололи – не сильно, но мерзко. Тупая боль, как от неудачного укола в школе, только глубже. Казалось, будто что-то под кожей уже расползается, как медленный яд, не жалящий – тянущий. Харрингтон сглотнул. Во рту было сухо, язык чуть опух – или казалось. Глотать стало сложнее. Где-то под кожей будто включили фон. Легкий гул, как от старой лампы. Он не мешал – он ждал. Стив знал это ощущение. Как перед мигренью. Только сейчас – это не головная боль. Это что-то другое. Как будто сознание немного накренилось. Бакли шевельнулась. Ее лопатки скользнули по его – едва-едва. Она тоже пыталась унять дрожь. Или удобно устроиться в неудобном положении. — Робин, — выдохнул он. Голос был хриплый. — У тебя тоже шея…? — Как будто кто-то ввинтил что-то и забыл выкрутить, — отозвалась она. Харрингтон пытался пошевелить пальцами – бесполезно. Стяжка врезалась в кожу, и рука немела. Пульс бился где-то в суставах, будто напоминая: живой, дышишь, никуда не деться. Но даже собственное тело теперь ощущалось не как опора, а как мешок, который носят чужие руки. — У тебя… есть идеи, что они могли нам вколоть? — Сыворотку суперсолдата, — буркнула Робин, — Они же помешаны на всем военном. Стив фыркнул. Коротко, сквозь нос, как будто даже на это не стоило тратить дыхание. — Ты сейчас звучишь, как Эрика, — пробормотал он, — Прямо слышу ее голос: «Типичный милитаризм! Они все в тени Пентагона!» — Не забудь «капиталистический мрак», — добавила Бакли, — И полную уверенность, что у нее диплом политолога в кармане, хотя ей одиннадцать. Харрингтон хмыкнул. Нос дернулся сам – и почему-то это оказалось смешно. Даже не смешно – нелепо. — Я только что издал звук, который, кажется, раньше издавал только мой холодильник, — промямлил он. За спиной – вибрация Робин. Не звук, а намерение посмеяться. Стив это почувствовал раньше, чем услышал. — Надеюсь, тот, что в кафе, — ответила она, — А не твой домашний, из старой жизни, где ты думал, что гель для волос важнее человеческих отношений. Он засмеялся. Потому что да. Потому что, черт, да, именно так это и было. Гель. Зеркало. Вечеринка. А потом – все остальное. И она. — Эй, — возразил Харрингтон, — Гель меня хотя бы не предавал. — Он просто испарялся. Как и твои планы на жизнь. Стив снова засмеялся. Резко, тихо. Смех толкнул изнутри, как икота. Слишком много воздуха, очень мало мысли. Он запрокинул голову назад. Затылок уткнулся в ее. Тепло. Как будто мир все еще держался на этой точке контакта. — Удобно, — пробормотал Харрингтон, — Если когда-нибудь меня посадят на электрический стул, хочу, чтобы ты сидела сзади. Подстраховкой. — О, класс. Я бы еще читала тебе стихи. Или список всех твоих провалов. — Только самых ярких, пожалуйста. Робин усмехнулась – он чувствовал это не ушами, а спиной. Как будто ее смех проникал сквозь кости. — Ну начнем с того, как ты однажды попытался сказать «конденсат» и сказал «кондиционер». На полном серьезе. Объясняя, почему в морозилке все липкое. Стив прищурился. — Это было… научно обоснованно. — Это было печально, Харрингтон. Особенно потому, что ты потом еще минут пять спорил с термометром. — Я был под давлением. — И все же ты каким-то образом сохранил прическу, — фыркнула она, — Загадка природы. Ее плечи двинулись в коротком смешке, и почему-то в груди стало легче. Совсем чуть-чуть, но достаточно. — Но если не считать это… — протянула Робин, как будто копаясь в папке с материалами, — Ты довольно стойкий. — Спасибо. — Я не договорила. Стойкий… в отрицании. Стив выдохнул через нос. Он знал, к чему это шло, но мозг, расслабленный и скользкий, не успевал ставить барьеры. — Не начин… — Ты же не думаешь о ней, да? — невинно спросила Бакли, перебивая. — Вообще. Ни капли. Харрингтон моргнул. Медленно. — О ком ты… — Да-да, конечно. Ты вообще не знаешь, кто такая Вайолет. — Я… — И, конечно, ты не считал, сколько секунд она держала на тебе взгляд у фонтана. Он хотел что-то сказать. Серьезно. Было даже слово – короткое, простое. Но оно растаяло на языке, как лед. Робин вздохнула. Слегка склонила голову назад, так что затылком сильнее прижалась к его. — Ты вообще не влюблен, — пропела Бакли, — Просто у тебя лицо становится, как у зависшего компьютера. Только еще и с надписью: «Программа не отвечает, попробуйте позже». Стив захрипел. Настоящий смех – не потому что это было смешно. Потому что было глупо. Абсурдно. Потому что она права. Потому что это все уже неважно. — Нет, ну правда, — продолжила Робин, — Если бы кто-то поставил табличку «Не беспокоить. Думает о Вайолет», ее надо было бы вешать тебе на шею. Постоянно. Я уже хотела повесить. Серьезно. Сделать бейджик. На смену. Харрингтон попытался усмехнуться. Но что-то в груди сдвинулось. И в следующий миг он уже не здесь. Номер. Свет лампы в углу. Она стоит у стола. Он – на кровати. Пусто. Тихо. Ни ссор, ни упреков. Только воздух – как будто между ними кто-то сказал: «Довольно». Харрингтон тогда не встал. Даже не сказал «сядь». Даже не ждал. А Вайолет села сама. Присела медленно, чуть ближе, чем можно было бы назвать безопасным расстоянием. Он вспомнил, как уткнулся лбом в ее плечо. Потом щекой – в изгиб между шеей и ключицей. Как будто там был воздух. Тот, которого ему не хватало с самого начала. Харрингтон вспомнил, как она не пошевелилась. Только выдохнула – глубоко, как будто и сама не верила, что это происходит. И сейчас он впервые подумал: а может, вот так и было правильно. По-настоящему. — Стив? — голос Робин как из другой комнаты. Из другого мира. Он не сразу ответил. Потому что голос Вайолет был ближе. И ее молчание еще ближе. — Я не просто думаю о ней, — сказал Харрингтон, выдавливая слова, — Я, кажется… до сих пор там. Стив медленно отстранился – голова пошла вперед, как будто надо выйти из контакта. Из затылков. Из прошлого. Под кожей – пульс. Или память. — Где? — тихо спросила Бакли. — В Индианаполисе, — сказал он, — Она тогда… сказала столько всего. А потом полезла в мне голову. Начала вытаскивать… все. Харрингтон закрыл глаза. Мышцы под веками подернулись. — Она всегда так делала. И может, поэтому я… ну… да. Я что-то чувствую. Стив не заметил, как дрогнул голос. Как дыхание сбилось – не от боли и не от страха, а потому что сказал это вслух. Без шутки. Без фальши. Без привычной отговорки. Робин молчала. Ее плечи больше не подрагивали от смеха. Дыхание стало медленным. Осторожным. Как будто она тоже боялась спугнуть. — Ты… правда это сказал, — прошептала Бакли. Удивленно. Почти нежно, — Сам. Стив усмехнулся. Глаза не открыл. — Потому что уверен, эти идиоты перепутали наркотики. На мгновение все замерло. А потом внутри потеплело. Не вспышкой неторопливо, словно кто-то накинул плед изнутри. Осторожно. С заботой. Пальцы Харрингтон едва заметно подогнулись. Инстинктивно. Мозг попытался ухватиться за нечто важное, сам не зная – за что именно. Где-то в позвоночнике завибрировало. Почти приятно. Как если бы под кожей вдруг заиграла музыка, но без мелодии. А потом – как будто кто-то щелкнул зажигалкой внутри. Робин хрюкнула. В нос. Сначала еле слышно – как щенок. Потом громче. — Подожди… — засипела она, — Ты сейчас правда пытаешься свалить все на русских? Стив взорвался. Смех вырвался, как пробка. Резко, захлебываясь – в груди не осталось воздуха, но хохот шел сам, будто через чертов компрессор. — Они перепутали, — прохрипел Харрингтон, — Вкололи не то! — Конечно не то! — Бакли фыркнула сквозь смех, — Идиоты! Стив закачался на стуле – спина будто растворялась в ее спине, тело само поймало ритм смеха. Все внутри дрожало от чего-то теплого и странного – как будто не страх, не боль, а… облегчение? — У них что, на шприце было написано «прозрение»? — задыхаясь прорыдал он, — Или «формула откровения Харрингтона»? — Или, может, «средство от мужественного молчания»! — всхлипнула Робин, — Побочные эффекты: слезы, сопли, полное расплавление сердца! Стив опустил голову и закрыл глаза. Он все еще смеялся, но иначе – тише. Как будто смех уходил вглубь, туда, где давно уже ничего не было – только эхо и пыль. Харрингтон сползал внутрь себя. Не в панике, не в страхе. А мягко. Тепло. Как в ванну, где вода чуть горячее тела. Как в одеяло, когда за окном еще светло, и ты не знаешь – наступило утро, или это был затянувшийся вечер. Все перед глазами вдруг стало чуть желтым, чуть розовым – как в детстве, когда свет снаружи пробивается сквозь ткань, и ты еще не уснул, но уже не здесь. Бакли тихо хихикнула за спиной, и он тоже усмехнулся. Немного. На автомате. И именно в этот момент – открылась дверь. Без скрипа. Без грохота. Щелчок. Свет. Движение. Свет резанул по глазам, как софит. Стив прикрыл один. И тут – два силуэта. Первый. В белом. Узкий – нет, не узкий. Сухой. Четкий. Собранный. Как будто вместо органов у него – линейка и скальпель. В руках черная сумка. Мужчина двинулся к столу. Зашуршала ткань. Щелчок. Металл. Что-то легкое опустилось на стол. Еще одно. И еще. Действовал спокойно, без суеты. Как человек, для которого это – не исключение, а рутина. — А сейчас, — едко прокомментировала Робин, — Подходящее время сообщить, что я не люблю докторов? Второй все это время стоял в дверях. Харрингтон узнал его сразу. Среднего роста. Плотный, коренастый. Шея короткая, плечи широкие. На лице – все те же жесткие черты: будто нарисованные одной черной линией. Ни эмоций, ни тени сомнения. Только взгляд – прямой, ровный, тяжелый. Он двинулся вперед. Без спешки. С той же уверенностью, с которой раньше сжимал его лицо и задавал вопросы. Каждый шаг – как отмеренный. Не громкий, но отчетливый. Военный остановился перед ним. Стив чуть задрал подбородок – не вызов, чтобы видеть лицо. Ничего не изменилось. Та же холодная пустота во взгляде. Ни враждебности, ни раздражения. Как у человека, которому все равно, сколько раз ему придется повторить одно и то же. — Попробуем еще раз, да? — сказал он. Тихо. Почти мягко. Стив не стал сразу отвечать. Кивнул. Раз – медленно. Потом – еще раз, будто отыгрывая паузу в пьесе, где его реплика давно написана. Харрингтон чуть наклонил голову вбок и, лениво, почти по инерции, провел языком по внутренней стороне губы. Резко. Машинально. Защипало. Металл. Трещинка – чуть правее центра. — На кого вы работаете? Стив выдержал паузу. Настоящую. Почти театральную. Потом выдал, спокойно, с идеальной интонацией: — «Scoops Ahoy» Серьезно. Ровно. Почти с гордостью. Как будто сейчас вручал визитку. Как будто, так и надо. Пауза. Мгновение тишины. И за спиной – тихий смешок. Бакли. Харрингтон тоже фыркнул. Коротко. Щека дернулась – больно. Губа напомнила о себе. Но даже это ощущалось не по-настоящему. Все вокруг – чуть дальше, как будто через стекло. — Как вы нашли нас? Голос был все тот же. Ровный. Без нажима. Но Стиву показалось, будто от него в воздухе повеяло холодом. Харрингтон повернул голову. Не резко. Мягко. Посмотрел на него с ленцой, почти с любопытством. — Вообще случайно, — хмыкнул Стив. Военный не отреагировал. Только резко обернулся к мужчине в белом и что-то рявкнул по-русски. Громко. Как ножом по воздуху. Харрингтон не понял, что тот сказал. Слова пролетели мимо, будто не к нему. Стив снова посмотрел в пустоту – прямо перед собой, не фиксируясь. И услышал движение. Что-то на столе зашуршало. Звук металла. Короткий щелчок. Потом еще один. Он не оглядывался. Сидел. Смотрел. Слушал. Никаких мыслей – только странная, вязкая пульсация в голове и теплая тяжесть под кожей. —Хм… А куда вы с этим намылились? — раздалось у него за спиной. Голос Робин. Все такой же – с хрипотцой, но немного тише, чем раньше. Доктор схватил его за руку. Как вещь. Как будто Стив не человек, а тренажер. Или манекен. Хватка – точная, без колебаний. Пальцы сжались на запястье, будто клещи. Харрингтону показалось, что они даже хрустнули, но, может, это только в голове. Металл в другой руке. Блестел. Слишком ярко. Будто кто-то включил софит только на него. Харрингтон не знал, что это – игла? Пинцет? Какой-то безумный медицинский палец смерти? Все плыло, расплывалось, как будто поверхность покрыта маслом. Стив дернулся. Резко. Но ремни не дали двинуться. — ЭЙ! — вырвалось у него, почти рефлекторно. Голос сорвался. Металл почти коснулся ногтя. И именно в этот момент Робин закричала. — МЫ СЛЫШАЛИ КОД! БЫЛ КОД! МЫ СЛЫШАЛИ КОД! Харрингтон даже не понял, вслух ли это было, или голос у него в голове взялся за мегафон. Ее слова были как выстрелы конфетти. Безумные, цветные, громкие. Голова качалась, сознание уводило – то ли от страха, то ли от чего-то химического, что плыло в крови. Военный с квадратной челюстью и лицом, как у злодея в «Рэмбо» – подошел к ней. — Код? Какой код? — Неделя длинная. Серебряный кот ест. Когда синий встретится с желтым на западе… бла-бла-бла, — начала она, качая головой из стороны в сторону, — Вы передавали это шпионское дерьмо по всему городу, и мы поймали его нашим Церебро и разгадали его за один день. Стиву понадобилось полсекунды, чтобы осознать, что происходит. А потом его пробило. Как будто кто-то включил внутреннего комика. Смех накрыл. Без причины. Он даже не знал, что именно смешно – просто все. — За ОДИН день, — сказала Бакли. И это звучало как заключительная реплика. Как шутка, брошенная прямо в лицо допросчику. Только шутка из параллельной реальности, где мороженое = шпионаж. — Думаете, вы такие умные, но… Парочка детей, которые работают в кафе-мороженное, взломали ваш код ЗА. ОДИН. ДЕНЬ. И теперь все знают, что вы здесь. — Кто знает, что мы здесь, сучка!? Рев был как из кино. Слишком громкий, слишком серьезный. Харрингтон даже подпрыгнул от неожиданности, и еще больше захихикал. — О, Дастин знает… — выдал он, почти хвастливо, с таким удовлетворением, будто выложил козырь. — Эй, Стив, — позвала Робин, и он услышал в голосе ту же фальшивую серьезность, с которой они оба цеплялись за остатки здравого смысла. — Да, Дастин Хендерсон знает, — сказал Харрингтон, и кивнул. Сам себе. Ну а что? Дастин же гений. — Стив, — снова ее голос, мягкий, как плед на холодных плечах. Бакли навалилась, и он ощутил это, будто волна тепла прижалась к позвоночнику. — Дастин Хендерсон – ваш мелкий кудрявый друг… — О, кудрявый. С шикарной прической такой, типа под афро, да, — подтвердил Харрингтон. Перед глазами всплыло лицо Дастина, мультяшное, с гигантской копной волос. Стив фыркнул. Смех вырвался снова. — Где он? — рявкнул военный. — Он давно ушел, тупица, — Стив едва не рассмеялся в лицо. Все было слишком – слишком глупо, слишком картинно, — И он наверняка звонит Хопперу, а тот в кавалерию США. Бакли захохотала. Стив не отставал. Им уже было все равно. Смех тек сквозь зубы, вибрировал в груди. Он не был веселым. Он был измотанным, безысходным, от того, что все – чересчур. — И они ворвутся сюда в стиле командос. С пушками наперевес и надерут ваши жалкие русские задницы. От вас только пепел останется. Русский наклонился к лицу Стива. Близко. Настолько, что тот увидел собственное отражение в его зрачках – кривое, искаженное, будто стекло треснуло. — Да. Ты. Что. Харрингтон пожал плечами. Улыбка расползлась сама по себе. Внутри все кипело от странного, абсурдного восторга. Невозможно было не смеяться. Ну и пусть. — Да… — протянул он, и прямо в этот момент это случилось. Сирена. Резкая, хриплая, как будто кто-то пытался выдавить тревогу из старого ржавого горна. Она врубилась ниоткуда, как удар током, разрезала воздух пополам. Стены вздрогнули. Свет мигнул. На мгновение все застыло. Военный выпрямился, как будто ему воткнули лом в позвоночник. Где-то закричал кто-то другой – приглушенно, далеко. Послышались голоса, шаги, скрежет дверей. Все резко стало настоящим. Ощутимо. Опасно. Но Стив не двигался. Он посмотрел на русского «Рэмбо». Через весь этот шум и свет. Сквозь морок в голове и хохот, застрявший где-то в ребрах. Улыбнулся, чуть лениво, с таким выражением лица, с каким можно смотреть на плохую оценку в школе – ну да, и что теперь. Пожал плечами. Типа: «Ну я же говорил.» И удержал этот взгляд. Чуть склонив голову. Почти как зритель, наблюдающий за финалом сцены, которую предсказал с самого начала.***
Он говорил. Медленно. Без пафоса. Без особых интонаций, как человек, которому больше нечего терять, и поэтому он может быть до конца честным. Голос звучал хрипло не от усталости, от слишком долгого молчания. Словно слова в горле застыли и теперь пробиваются наружу, по одному, как сквозь лед. Макс начал с ночи. С пятого ноября. Как выходил с работы, как шел по улице. Фонари – те же, воздух – тот же. Он даже песню пел. Свою дурацкую, сдержанную мелодию, как всегда, когда был в хорошем настроении. И Вайолет слушала. Пальцы сжаты, ноги чуть отведены назад, плечи напряжены. Не от страха – от желания понять, принять, но не рухнуть при этом. Картер помнила этот вечер. Помнила, как ждала. Помнила, как не пришел. И не знала, что в это время он пытался выжить. Бертон говорил о том, как оказался «там». В пустоте, где ничего не двигалось. Ни воздух, ни время, ни разум. Как в голове возник голос. Сначала тихий. Потом громче. Потом – везде. Он говорил, как ходил по одному и тому же коридору, снова и снова. Как запоминал каждый изгиб стены, каждый люк на потолке, каждую трещину в полу. Потому что больше ничего не было. Только стены. И голос. Голос, который не спрашивал – внушал. Тот, который называл это «подарком». Вайолет не дышала. Она знала, что если вдохнет глубоко – все вырвется. И это будет уже не про него. А про нее. А сейчас – его очередь. Макс рассказывал, как «усиливал». Слово далось ему с трудом. Он будто выговорил его сквозь наждачную бумагу. Как мог запускать чужой страх вглубь. Как его использовали – как усилитель. Эхо, которое превращает тревогу в кошмар. Картер не сжималась – нет. Она собиралась. По частям. И вдруг Бертон замолчал. Ненадолго. Когда заговорил снова – голос был тише. Как будто внутри он сам только что это прожил еще раз. — Я… видел, как тебя схватили. Я был рядом. Совсем рядом. И ничего не сделал. В голове это сразу превратилось в эхо. Не потому что не поверила. Потому что слишком отчетливо вспомнила – ту секунду, когда небо словно лопнуло над головой, и все, что было до этого – звук, свет, дыхание –перестало иметь значение. — Лучше бы тебе заткнуться, Макс, — прошипела Вайолет. Он не оправдывался. Не извинялся. Только смотрел – в упор, как тогда, когда она впервые принесла ему кассету с «KISS», и он выдал, что голос у «Демона» так себе, но песня клевая. — Я тоже... — слова повисли, она даже не пыталась их закончить. Рот все еще открыт, но воздух — будто кислый. Вайолет выдохнула. Резко, тяжело. Как будто этим можно было выдавить из себя вину. —… ничего не сделала. Месяцами. Только страдала. Пока могла думать, но только плакала. Пока могла… — голос дрогнул, — Пока могла быть твоим Сэмом. А вела себя, как хрен пойми кто. Картер посмотрела вниз. На руки. Не могла поднять глаза. — Если бы я чуть раньше начала соображать. Может, нашла бы тебя. До того, как стало совсем… Она не договорила. И не нужно было. Все, что оставалось за этими словами, было понятно. — Я даже не знаю, — прошептала Вайолет, — Что было бы хуже. Если бы я не нашла тебя тогда. Или то, что не попробовала вообще. Картер выдохнула и подошла к Билли. Колени гудели, спина ныла – слишком много всего за последние часы, за последние месяцы, за все это чертово «после». Он сидел неподвижно. Руки в пол. Ноги согнуты. Щека рассечена. Она опустилась рядом, провела рукой по его волосам, отодвинула в сторону одну прядь. Не нежно – машинально. Проверяла. — Я ходила к Хопперу каждый день, — продолжила, не оборачиваясь к Бертону, — Давила, просила, умоляла. Потом просто сидела в приемной. Смотрела в пол, в потолок, в стену. Неважно. Сутками. Пока он однажды не сказал: «Картер, вали нахрен отсюда». Вайолет чуть фыркнула. Без смеха. Прислушалась к дыханию Харгроува. Жив. — А потом я сидела дома. Долго. Лежала и смотрела в потолок. Потому что если бы смотрела в дверь – не выдержала бы. Картер осторожно нащупала пульс у Билли на шее. Нормально. Пока. — Потом… библиотека. Чертова Кларк заставила писать эссе, представляешь? Пауза. Макс молчал. Только дыхание стало глубже. Она почти услышала, как у него внутри собираются слова. Вайолет чуть выпрямилась. В теле все еще была слабая вибрация, как после удара. Но воздух стал легче. И в этой легкости, впервые за долгое время, появилось место для чего-то другого. — Опоздания – это не только твое время, но и время других, — сказал Бертон хрипло, но с интонацией. Пародия получилась точная. Даже слишком. Картер усмехнулась. Коротко. Больше по инерции. — Еще скажи, что скучал по ней, — бросила она. — Иногда. Вайолет кивнула. Не удивилась. Почему-то не удивилась. — Я тогда услышала Харрингтона и Уиллер. Они говорили про Барбару, что нужно всем рассказать правду. Пауза. Она немного качнула головой, не глядя. Чуть быстрее выдохнула. — И все. Пазл начал собираться. Вы же пропали с разницей в пару дней. Значит, они что-то знали. Картер подняла взгляд. Не на Макса. Слегка в сторону. Словно видела не его, а тот день. Тот коридор. Те голоса. — Начала таскаться за Ст… за ним. По школе. Даже в мужскую раздевалку зашла. Бертон не ответил сразу. Но дыхание его изменилось. Стало другим. Живым. — Ты реально вломилась в мужскую душевую? — спросил он, хрипло, слабо, но почти с улыбкой. — Не вломилась. Просто дверь не была закрыта. И если бы он понял, что кто-то за ним следит – сбежал бы через другой выход. — Теперь это так называется? — приподнял бровь Макс. Голос по-прежнему хриплый, но в нем прозвучало что-то знакомое. Почти насмешка. Почти прежний он. Ее взгляд скользнул в его сторону. Короткий, прищуренный. — Да… Наверное… не знаю. Вайолет отняла руку. Осторожно. Села ближе к Билли, оперлась плечом о стену, вытянула ноги. Позволила себе одну каплю покоя. На минуту. Не больше. — Сейчас это неважно. У нас есть дела поважнее, — выдохнула она. Тишина повисла плотной пеленой. Не той, что дает отдышаться – наоборот. От нее хотелось закричать. Картер провела ладонью по лицу. Не знала, что еще делать с руками. Челюсть сводило. Она оперлась локтями на колени. Сгорбилась. Как будто сама себе мешала дышать. — Я ставила метки. Считала шаги. Возвращалась в начало, в самое начало, надеялась: может, там что-то упустила. Может, где-то пропустила поворот. Но здесь нет начала. И нет выхода. Только мы. И стены. Губы дернулись – почти улыбка, почти судорога. — Но почему только мы? Билли говорил, что тащил еще как минимум троих. Почему мы? Бертон поднял на нее взгляд. — Потому что вы двое – подходящие. Вайолет прищурилась. — Это не ответ. Он кивнул. Почти себе. — Ты хочешь честно? Ладно. Макс встал ровнее. Говорил просто – не играя в драму, не смакуя. Будто выдыхал накопленное. — Я видел других. Не вживую. Но чувствовал. Они… сгорают. Быстро. Пару часов. Иногда – меньше. Как бумага. Как будто он зажигает – и смотрит, как все сгорает. Бертон чуть склонил голову. — Но не вы. Ни ты, ни Билли. Картер не шелохнулась. Слушала. — Ты держалась. Сопротивлялась. Кричала, дралась, пыталась вырваться. А он это не любит. Он ждет, когда сломаешься. А ты не сломалась. Просто... потрескалась. Но осталась. Макс сжал пальцы. — Значит, ты важна. Значит, он будет ждать. Бертон посмотрел ей в лицо. Четко. — Я был подручным. Не солдат. Не избранный. Просто... усилитель. Он брал то, что внутри – и делал громче. Страх. Вину. Одиночество. Пауза. — А потом он понял, что этого мало. Что одними тенями далеко не уедешь. Нужны те, кто могут удержать себя. Хоть немного. Потому что на таких можно строить. Не просто разрушать. Макс посмотрел в стену. — Ты не просто так здесь. Он говорил, что в наказание мне. Но стал бы он отправлять меня к тебе? Не думаю. Ему что-то нужно от вас двоих. Вайолет тихо выдохнула. — А от тебя? Бертон усмехнулся. Почти беззвучно. — Я – ошибка. И напоминание. Ему не понравилось, что я помню. Что я чувствую. Значит, я – сбой. Макс снова повернулся к ней. — А вы – шанс. Или план. Или что-то, что он еще не доделал. Картер не сразу поняла, почему в голове зазвенело. Не громко. Не резко. Просто как будто кто-то провел пальцем по стеклу. Усилитель. Бертон сам это сказал. Не гордо, не жалуясь. Просто – факт. Как погода. Как болезнь. Как то, с чем давно смирился. И вот теперь стоит напротив. Живой. Сломанный. Оставленный. Почему? Значит… должен был остаться. Вайолет уставилась в стену, но смотрела куда-то дальше. Глубже. Сквозь себя. Сквозь все, что произошло. В голове всплыло лицо Оди. Как она появилась. Спокойно. Без «откуда» и «зачем». Я вас не оставлю. А потом исчезла. Не как тело. Растворилась. Как будто ее выдернули в момент между вдохом и выдохом. Тогда это казалось больно. Сейчас – странно. Слишком странно. Картер моргнула. Ощущение щелчка в черепе. Если Макс – усилитель… Если он делает все громче… Вайолет вспоминала. Кричала. Провоцировала Билли. Искала. Ощущала каждый момент, будто в первый раз. И Бертон был рядом. Он усиливал. Картер глотнула воздух. Глубоко. Резко. Джейн услышала. Не словами. Отклик. Сигнал. Как раньше. Как с Уиллом. И она пошла. Потянулась. Протянула руку вглубь. А он ждал. Истязатель не просто держал их здесь. Он создал ситуацию. Оставил Макса. Оставил ее. Оставил Билли. Знал, что Одиннадцать не выдержит. Попытается вытащить. И в этот момент – вспышка. Вайолет подалась вперед, сцепив пальцы. Голова пульсировала. Словно мысль стала током. Он не хотел просто держать нас в клетке. Он не пытался стереть.Он прокладывал путь. Через них всех – к Оди. Не здесь. В реальности. Пока Джейн пытается связаться с нами – он идет за ней. Картер подняла глаза. Бертон был на том же месте, чуть сутулясь. Ни слова. Ни движения. Она смотрела на него долго. А потом, наконец, вслух: — Он тебя сюда не просто так отправил. Макс медленно повернул голову. — Он знал, что она придет. Пауза. — Ко мне. К Билли. Одиннадцать не могла не попробовать. Вайолет выдохнула, как будто сбросила вес. — А ты был рядом. Усилитель. Настроенный. Вайолет кивнула – будто поставила финальную точку. — Он использует нас, чтобы добраться до нее. Пока она пытается спасти нас – он ищет ее. Там. В Хоукинсе. И добавила шепотом, почти беззвучно: — Если уже не нашел. Картер опустила глаза. На камень. На неровный, сырой, грязный пол, в котором не было ни смысла, ни начала. Только – поверхность. Пальцы дрогнули. Как в момент, когда мысль только зарождается, но уже требует выхода. Вайолет скользнула ногтем по бетону неуверенно, осторожно. Чуть сбивчиво. Как будто боялась – не испортить, а ошибиться в чем-то, чего еще сама не понимает. Линия вышла тонкой, кривоватой, чуть прерывистой. Но она уже была. Чуть в стороне. Не в центре. Не на краю. Как отметка на шкале – не главная, но нужная. Я. Вторая – немного в стороне. Ниже. Почти напротив. Картер не колебалась, когда обозначала ее. Билли. Вайолет задержала дыхание. Линии не пересекались. Не складывались в схему. Но двигались. Как будто что-то между ними начинало дышать. Тогда пальцы снова коснулись пыли. Она нарисовала полукруг. Наверху. Незамкнутый, будто оставила в нем проход. Линия затухла сама собой. Ее не надо было доводить. Оди. Пауза. Рисунок был не симметричным, но в нем чувствовалось, что-то… что Вайолет упустила. Рядом кто-то зашевелился. Тени дрогнули. Бертон подошел. Медленно. Без звука. Присел рядом, не касаясь, не мешая. Просто стал частью круга. И ее рука сама двинулась. От верхней точки – вниз. Через весь круг. Прямо. Резко. Линия пересекла центр, прошла через нее, дальше к нижнему краю. Макс. Не точка. Не грань. Движение. Связующее. Рисунок вдруг стал странно законченным. Несовершенным, но цельным. Как будто он больше ничего не требовал. Как будто в нем уже все было. Но все же что-то цепляло. Какое-то ощущение. Слишком знакомое, чтобы быть случайным. Вайолет опустила взгляд не на круг, на себя. На пальцы, которые все еще тянулись к линии. На запястье – ее старые часы. Царапина на стекле. Изношенный ремешок. Циферблат. Картер посмотрела на него. Потом снова на пыльный рисунок. Снова вверх, на метку. Вниз. Через центр. К точке внизу. Щелчок. Тихий. Внутри. Это были часы. С ролями. С движением. Джейн – полночь. Начало отсчета. От нее все пошло. К ней – все возвращается. Харгроув – шесть. Точка тяжести. Он не запускает. Он держит. Как маятник, который может сломать ритм – или удержать его. Вайолет – ближе к восьми. Чуть ниже центра. Где все звучит громче. Где что-то накапливается, прежде чем сдвинуться. Макс – стрелка. Он проходил по кругу. От одного к другому. Как будто был запрограммирован на отклик. Картер перевела взгляд на Бертона. — Это чертовы часы. Он смотрел на круг, на линии, на то, как они легли друг за другом. Как будто видел не просто схему, а ход стрелки. — Да, — кивнул Макс, — Только не время показывают. Провел пальцем по пыли – от одной точки к другой. от Билли, через нее, к Оди. Замедлился в центре. Задержался. Как будто слышал не звук, а тиканье. — А сраный маршрут. Бертон выдохнул, коротко. На лице мелькнула тень усмешки, почти стертая – не игра, а рефлекс. — В бассейне я попробовал. И получилось. Не знаю, как. Просто... потянулся. Макс качнул головой. — Тело гудело. Будто до оголенных проводов дотронулся. Он говорил сдержанно. Смотрел куда-то рядом – на пол, на линию, которую Картер нарисовала чуть раньше. — Теперь понимаю – все было так задумано. Вайолет не шевелилась. Только веки чуть дернулись – неосознанно, будто что-то мелькнуло на границе зрения. — Ты услышала. Ты посмотрела, как будто увидела меня. И тогда он выкинул меня. Слова звучали просто, но в голосе было что-то тугое. Не печаль – скорее срыв, почти незаметный. У Картер сдвинулся подбородок. Не в дрожи, не в слабости, как будто тело на мгновение вспомнило, как тогда было дышать. Она не ответила. Внутри все вспыхнуло само. Сауна. Пот. Топор в руках. Билли за дверью. Его глаза. И – снова Макс. В какой-то странной, невозможной точке. В голове, в теле, в резком вдохе. — Я не смог удержать. Но это была ты. Живая. Злая. Настоящая. Он сжал челюсть. Вайолет видела, как дернулась скула, когда Бертон выдохнул через нос. Не злился. Не срывался. Под глазами – темные полукруги. Не следы усталости, а осадок того, через что он прошел. И все лицо – как будто затянуто тонкой, грубой пленкой. Той, что не лопается от крика. Только от молчания. — Тогда я не до конца понимал, что делаю. Голос вышел низким, как будто ему пришлось проталкивать каждую букву сквозь бетон. — А теперь знаю. Он перевел взгляд на круг. И в этом взгляде не было «если». Только «когда». — И вытащу нас.
Примечания:
Мне важно ваше мнение, не стесняйтесь выражать свои мысли в отзывах.
P.S. Увидимся на следующей неделе. <3
