Stranger things: the beginning of the end.

      4 июля 1985 года.                     Экран мигал перед глазами, как лампа в коридоре – то ярко, то тускло. Цвета плавали. Красный сливался с зеленым, лица персонажей плыли, будто кто-то нарочно размывал их контуры. Стив щурился, но четкости не прибавлялось.              Воздух был теплым, как выдох – не свежим, не застоявшимся, просто… теплым.              От него чесалось в носу.       В зале пахло попкорном, потом, пыльной обивкой кресел и чуть-чуть – расплавленным пластиком. Может, от светильников. Может, от него самого.              Кресло под ним было скользким и липким одновременно. Стив то и дело ерзал, потому что спина будто прилипала, а ноги ныло от того, что сидели слишком долго в одном положении.              Рядом Робин растянулась по-своему: вытянула ноги, локти – на подлокотники, голову – на спинку, как будто пыталась встроиться в кресло намертво.              Попкорн она ела как-то особенно: не просто жевала – давила. Каждый хруст отзывался у него в ушах, будто микрофон подцепил звук и передавал прямо в мозг. Он посмотрел на нее – глаза полуприкрыты, зрачки блуждают, щека в соли.       Абсолютно довольна.              Экран снова вспыхнул. Машина времени, или что-то похожее, разогналась, вспышка, музыка.       Харрингтон поморщился. Ему показалось, что звук пошел назад.              — Он сейчас поцелует ее или убьет? — Стив прищурился, — Я вообще не понимаю, кто из них злодей.       — По-моему, это один и тот же человек, — сказала Бакли, жуя попкорн, — Только в разной одежде.              Харрингтон кивнул, как будто в этом был смысл. Ему и правда казалось, что на экране всего два лица, но они ходят по кругу: то в пиджаке, то в куртке, то в шляпе. То целуются, то дерутся. То стреляют, то танцуют.              Или это он придумал танцы.              — А может, — задумчиво выдал Стив, — Это вообще один актер играет всех. Типа... концепция. Метафора.       — Я тебя сейчас ударю.       Она даже не посмотрела на него, сказала это буднично, как будто обсуждали погоду или скидки на газировку.               Харрингтон воспринял угрозу философски. Он, в принципе, не возражал. Иногда удар по лицу помогал прояснить картинку лучше, чем щуриться.              Робин снова зарылась в попкорн. Щелкнула зубами, глядя в экран с таким выражением, как будто лично монтировала этот фильм и теперь раскаивается. Свет пробежал по ее лицу, на секунду высветил подбородок, блеснул в глазу, потом исчез.              Где-то на заднем плане кто-то закричал – персонаж на экране или зритель в реальности, Стив не понял. Звук в его голове сейчас больше походил на воду, которая иногда бьет в трубы в ванной – неясно, откуда, но очень громко и обязательно ночью.              Харрингтон поерзал. Кресло скрипнуло.              Мышцы в ногах ныли, как будто он пробежал марафон. Или потому что все еще был в шортах, а кондиционер, возможно, включен, а возможно у него просто глюк холода.       Он потер колени. Они были липкие.              — Тебе не кажется, — пробормотал Стив, — Что у нас перегрев?       — В смысле?       — Ну, типа мозг уже догнал тело.       — И?       — И теперь они оба устали.       — Да… в этом есть смысл.              Пауза. На экране кто-то прыгнул в воду – всплеск был слишком громким, почти настоящим. Харрингтон дернулся, хотя не испугался, просто не ожидал. Вода на экране потекла по его восприятию, будто действительно брызнула в лицо. Он провел ладонью по щеке, ничего мокрого – просто чуть липко. Наверное, от воздуха. Или от Балки. Или от попкорна.              — Обрати внимание, — прошептала Робин, медленно отодвигаясь от ведра с попкорном. Голос у нее был такой ровный, как у лектора в музейной тишине, — Он снова выбирает правую сторону.              — Уже третий раз, — кивнул Стив.              Он не отвел взгляда от экрана. Там мужчина в кепке вошел в маленький магазин. Камера отъехала назад – чуть нервно, чуть запаздывая.              — Это движение не случайное, — продолжила она, — Это... закольцовка.       — Это страх, — согласился Харрингтон, — Подсознательное. Он боится левого поворота.       — Лево – неизвестность.       — Право – уход в безопасное.       — То есть в повтор.       — А значит – в трагедию.              Звук на экране стал глуше. Будто кто-то положил на динамики подушку.       Шаги героя звучали, как эхо в аквариуме. Мягкие, лишенные веса, но все равно вибрирующие внутри тела.       Стив наклонился вперед. Он чувствовал, как рубашка липнет к пояснице. Но не сдвинулся ни на миллиметр.              — Слушай... — Бакли наклонилась ближе, глаза чуть прищурены, — Он даже не моргает.       — Он – функция.       — Он – петля.       — Он – кино.       — И мы – внутри.              — Заткнитесь уже, вы издеваетесь?! — прошипела женщина сзади.       Голос хлесткий, раздраженный, как удар линейкой по парте.       Харрингтон обернулся на полголовы. Медленно. Почтительно.       — Простите, — сказал он очень вежливо, — Мы просто анализируем.              — Вы комментируете, а не анализируете, — буркнул кто-то, — И мешаете!       — Это часть восприятия, — добавила Бакли, — Вы просто еще не открыты к такому уровню погружения.              Стив поднялся с кресла, отряхнул воображаемую пыль с колен и шагнул в проход, как будто выходил на сцену. Он не спешил – каждое движение было выверено, медленно, с достоинством. Харрингтон держал баланс, как канатоходец, только без каната и без уверенности в собственных ногах.              Робин повернула к нему голову.              — Ты куда?       — Пить, — ответил он с пафосом, будто объявлял тему диплома.       — Один?       — Это путь, который нельзя пройти в одиночку.              Бакли кивнула и тоже встала. Без вопросов. Без паузы. Просто последовала за ним, с таким видом, будто они всегда так делали – встали и пошли пить. Потому что это был естественный ход вещей.       Фойе встретило их белым светом, слишком прямым, слишком ровным. Он лился сверху и казался не освещением, а белым шумом в визуальном виде – плотным, как молоко из неона.       Стив на секунду прищурился: все было слишком четким. Стены – квадратные. Углы – острые. Пространство – ненормальное. Как будто он вышел из кино и случайно попал в черновик реальности.              Робин шла рядом, не касаясь его, но будто синхронизируясь с каждым шагом. Два тела на одной скорости. Они двигались медленно, не потому что не могли быстрее, а потому что иначе потеряется ритм. А ритм был важен. Сейчас все было ритмом.              Плитка под ногами скользила. То ли из-за плохой уборки, то ли из-за того, что в голове у Харрингтона пол был не твердым, а слегка плавал. Свет отражался в нем, и каждый их шаг казался вписанным в сцену. Он даже выровнял спину. Для кадра.              Фонтанчик стоял у стены – металлический, вмонтированный, как будто его пытались спрятать, но передумали. Он был тусклый, с царапинами на кнопке, ржавыми разводами по краю, с облезшей инструкцией, где слова «нажмите» и «не наклоняйтесь слишком близко» почти стерлись.              — Он старый, — пробормотала Бакли, глядя на него с видом археолога, — Это дает ему авторитет.              — Он пережил много, — кивнул Стив, — Возможно, даже этот фильм.              Они стояли перед ним в молчании. Минуту. Может, две. Харрингтон смотрел на кнопку. Она была такой… непропорционально круглой. Как глаз. Или как начало чего-то. Или как точка, из которой выходит струя истины.              Он не спешил нажимать. Надо было настроиться.              — Мы готовы? — спросил Стив.       — Почти, — сказала Робин, — Дай момент.              Она прикрыла глаза, сложила руки у груди, будто молилась. Харрингтон тоже вдохнул. Глубоко. Дважды.       Потом подошел.       И нажал кнопку.              Вода вырвалась вверх с неожиданной силой – холодная, резкая, как будто фонтанчик ожил от прикосновения. Она ударила в воздух, немного брызнула в сторону. Стив отшатнулся, но не убежал – только прицелился заново. Робин сделала шаг вбок, будто уступая место, как в храме.              Он наклонился.       Губы коснулись струи.              Момент – и язык мгновенно вспыхнул холодом. Вкус – металлический. Острый. Освежающий. Как будто внутри рта кто-то нажал на кнопку «перезапуск».              — Знаешь… — заговорщицки зашептала Бакли, медленно облокачиваясь на стену рядом. Она смотрела куда-то в потолок, — Не то, чтобы я сильно внимательно смотрела, но… кажется, мамаша хотела переспать со своим сыном.              Харрингтон резко оторвался от воды. Струя чуть хлестнула его по подбородку, он моргнул, провел рукой по щеке.              — Та странная телочка была мамой Алекса Китона?              Стив выпрямился. Подтянул ворот рубашки, моргнул. Лоб слегка покалывало – от воды или от ее слов.              — Да, похоже, — согласилась Робин, как профессор на коллоквиуме.              Харрингтон обернулся к фонтанчику. Постоял. Потом снова наклонился – уже меньше пил, больше делает вид, что пил. Ему нужно было время, чтобы переварить информацию.              — Но… они же одного возраста, — выдавил он в сторону воды, как будто в нее.       Стив посмотрел в отражение на металле фонтанчика – собственное лицо расплылось, как будто не соглашалось.              Бакли чуть склонилась вперед, как будто готовилась сказать что-то архиважное, но сначала нужно было правильно расположить свое тело в пространстве. Пальцы сплелись в замок, и она медленно их покрутила, как будто крутила код на сейфе, пытаясь вспомнить, где именно хранится логика.              — Нет... ну он же попал в прошлое, — выдохнула она наконец, так, словно начала рассказывать древнюю легенду.              Харрингтон выпрямился, будто ток по позвоночнику прошел. Медленно развернулся к ней – с выражением лица человека, который только что осознал, что весь фильм строился на одной гигантской ошибке.              — Тогда почему фильм называется «Назад в будущее»? — спросил он, глядя в нее, как в матрицу.              Робин замолчала.       Нахмурилась.       Потом уставилась в стену. Потом в пол. Потом прищурилась на потолок. Потом медленно подняла руку и прикрыла один глаз – не для драматизма, а потому что с одним, возможно, думать проще.       — Потому что… — начала она осторожно, вытягивая слова, как ленты из рта, — Ему нужно вернуться назад в будущее, потому что он в прошлом, а будущее это настоящее, в котором он … живет.              Стив не сразу понял, что именно в ее словах вызвало в нем сбой. Может, все сразу. Может, то, как она это произнесла – спокойно, ровно, будто обсуждала маршрут автобуса, а не концептуальную петлю времени. Может, просто мозг сдался.       Слова в голове крутнулись, наткнулись друг на друга, запутались в узел. Он почувствовал, как где-то за грудиной начинает расти пустота – легкая, но стремительно раздувающаяся.       Не страх.       Не паника.       Просто белый шум, расползающийся изнутри, словно кто-то забыл выключить радиопомехи прямо у него под ребрами.              — Подожди… чего?              Бакли оттолкнула его быстро, без предупреждения, но уверенно, как будто между ними не было ни разговора, ни контекста, ни вообще ничего.              Просто – движение. Четкое, с точкой, как в тексте. Харрингтон не успел понять, что именно происходит, не успел даже вздохнуть – его тело само сделало полшага в сторону, одно плечо качнулось, он чуть потерял равновесие и инстинктивно отступил еще, прислонившись к стене.              Он остался стоять рядом. Один шаг, может, два – достаточно, чтобы не мешать, и недостаточно, чтобы исчезнуть. Спиной он уперся в стену, тяжесть тела распределилась неровно: в ногах ощущалась ватная пустота, в плечах – напряжение, как будто мышцы боялись расслабиться. Ладони висели вдоль тела, пальцы чуть подрагивали. Он не смотрел на Робин, не слушал, как она пьет – весь взгляд, все внимание ушло наверх.              Потолок был стеклянный. Грязный. Неровный. С разводами, с запотевшими пятнами, будто его давно никто не мыл – или мыли плохо, без энтузиазма, без смысла. Поверх стекла – металлические швы, тонкие, будто шрамы. Все пространство над ним было поделено на неровные прямоугольники. И среди этого выцветшего неба висели лампы. Несколько. Каждая на своем проводе, чуть разной длины. Неряшливо развешанные. Подрагивающие.               Они не просто светили – они дышали. Свет из них расплывался не лучами, а пятнами. Он тек, как масло. Он искривлялся, в стекле, отскакивал от швов и стекал вниз по воздуху.              Харрингтон стоял и смотрел. Глаза щипало, но он не моргал. Лучи не били в глаза – они в них входили.              Без разрешения.       Без стука.              Стив не думал. Не анализировал.       Просто смотрел.              И в какой-то момент – не резким образом, не вспышкой, а будто чем-то вшитым в дрожание ламп – в этом свете появилась она.       Не лицо.       Не силуэт.       А чувство.              Присутствие.       Как тень, что только что прошла мимо. Как запах, который нельзя назвать, но тело помнит. Как взгляд, не попавший в глаза, но прошедший сквозь.       Он не назвал ее имени.       Но оно было.       Не в словах – в зрачках, в дыхании, в груди.              Вайолет.              Она была здесь.       Наверху.              В этом дрожащем стекле. В этих перекосившихся лампах. В этом переливающемся свете.              Харрингтон стоял под ней, как под небом. Никак не вмешиваясь. Просто – чтобы не спугнуть.              Рядом зашипела вода, Робин шумно сглотнула, но звук не прорвался сквозь его внимание. Только когда она подошла ближе, когда ее шаг совпал с качанием одной из ламп, он услышал голос:              — Красиво.              Бакли смотрела вверх, как Стив. Просто рядом. Без попытки пошутить, без кривых фраз. Голос был теплый. Почти шепот.              Он кивнул в ответ на ее «красиво», хотел что-то сказать – может, повторить, может, добавить свое, но внутри резко все изменилось.              Сначала это было просто ощущение тяжести – не в теле, а где-то глубже. Под ребрами что-то сдвинулось, мягко, почти незаметно, как будто воздух внутри стал гуще. Стив сделал вдох, но вдох не спас. Глотка пересохла, язык присох к небу, в животе пошло тепло, которое не согревало, а давило.              Харрингтон сглотнул – кислота поднялась к горлу.              — Робин... — выдохнул он, не глядя, с хрипом, — Мне...       Стив резко развернулся, как будто кто-то ударил его изнутри, и пошел, не думая. Ноги почти не чувствовались. Все дрожало. Все скользило. Плитка казалась мокрой, даже если была сухой. Он шел на инстинктах. Знал дорогу, как будто она была вшита в карту тела.              Туалеты были в конце коридора. Молочно-желтые стены, мигающий потолочный свет, нереальное ощущение, будто они летят внутрь больничного сна. Дверь – металлическая, со скрипом, в плечо. Харрингтон ввалился внутрь, не разбирая кабинок, первую – вбок – захлопнул за собой. Робин – в следующую.       Он едва успел опуститься на колени, обхватить обеими руками сиденье, как его тело сжалось. Сначала живот, потом все. И с рваным выдохом он выплеснул себя наружу.              Не зная, что именно выходит. Не зная, где заканчивается боль, и начинается облегчение.              Между двумя спазмами, где-то между криком и пустотой, Харрингтон подумал:              Свет все равно был красивый.       

***

             — Ты уверена, что это нужно делать?              Макс сказал это негромко, почти глухо, не отводя взгляда от Билли. Бертон сидел на корточках рядом с ним, упершись локтем в колено, и пальцы на другой руке были сжаты в кулак.              Он не собирался спорить, просто хотел еще раз услышать от нее подтверждение. Простое, ясное, чтобы хотя бы внешне убедить себя, что все происходит не потому, что они вынуждены, а потому что кто-то решил.       Позади, где тоннель расширялся в пустое, серое, будто распыленное пространство, стояла Вайолет. Прямая, как выстрел. Издали могла показаться спокойной, даже безразличной, но Макс знал: у нее напряглись пальцы. На секунду – он видел, как они сжались в замке за спиной, потом разжались.       Мелочь.              Но в этой мелочи – вся она.       — Да.       Не громко, не резко, но с весом. Слово, которое не подлежит переоценке.              Бертон провел ладонью по лицу, потер переносицу. Он ненавидел это ощущение, когда все тело говорит «забей», а внутри звучит: «нет, сейчас нельзя».              — Как думаешь, он бросится на меня сразу?       — По твоим рассказам ты знаешь его лучше меня. Ты и скажи.              Тише, чем могла бы, и голос прозвучал как будто неуверенно, не потому что Картер сомневалась в словах, а потому что в ней больше не осталось сил произносить их твердо.              Макс обернулся – сначала чуть, чтобы только краем глаза ее зацепить, но взгляд все равно скользнул дальше, остановился. И задержался. Не потому что нужно было что-то уточнить. Просто не получилось иначе.              Вайолет стояла на том же месте, вроде бы в той же позе: руки за спиной, спина почти ровная, подбородок немного опущен. Все знакомое, все прежнее, но чужое.        Волосы стали длиннее, небрежнее, без формы, потемнели. Выросли и остались такими, как есть. Раньше Картер следила за этим, не то чтобы любила, но упрямо приводила в порядок. Сейчас – не трогала.       Веснушки были. Бертон помнил их яркими – особенно летом, когда солнце. Сейчас они поблекли, потускнели. Или кожа изменилась. Или это просто теперь на нее не падал свет.              Картер казалась бледной, но не как после болезни, как будто с нее просто сошел цвет.               Щеки осунулись. Губы – сухие. Веки тяжелые.       И главное – глаза. Вайолет не смотрела на него. И все же Макс знал, что если бы смотрела, ничего бы не изменилось.       Потому что взгляд был другой. Не тот, что раньше.       Он увидел, как у нее дрогнули пальцы – там, где они сцеплены за спиной. Сначала сжались. Потом разжались. Потом снова. Как будто Картер не знала, что с ними делать – держать, отпустить, уткнуться в них лицом.              Бертон смотрел. И понимал: Вайолет устала. Не здесь. Раньше. Просто сейчас это стало видно. И ей, кажется, было уже все равно.       — Пока не попробую – не узнаю.       Картер едва заметно повела плечами, будто отмахнулась от тяжелой мысли, и уголки губ чуть дрогнули. Не то улыбка, не то воспоминание о ней. Хихикнула – коротко, неуверенно, словно сама испугалась, что может себе это позволить.       — Чем быстрее, тем лучше.       Бертон кивнул и повернулся к Билли.              Тот сидел, как прежде. И при этом Макс знал: он там. Не ушел. Просто закрылся. Он сам его выключил – быстро, четко, в нужный момент. Сейчас нужно было так же четко включить.              Бертон перевел вес тела чуть вперед, освободил правую руку. Она была теплой, чуть влажной, пальцы слегка ныли от того, что все это время были сжаты.              Он разжал их один за другим, не торопясь, как будто проверяя, на месте ли все. Потом протянул ладонь вперед – не наугад, а точно, туда, где уже знал: нужная точка. Под ключицей. Чуть ближе к центру. Где сходится все – дыхание, голос, страх. Где тело еще помнит, как быть собой.              Макс помнил, как в тот раз тело сначала напряглось, а потом вырубилось, будто в нем замкнуло. Сейчас нужно было сделать все так же, только в обратную сторону. Он знал, что это не просто точка. Это вход. Контакт. Отсюда можно было отключить. И отсюда – вернуть.              Бертон не давил. Просто держал руку. Минуту. Или меньше. Но с каждым ударом сердца становилось яснее – пора. Потому что под кожей не было пустоты. Там что-то собиралось. Как будто Харгроув сам знал, что сейчас его вернут. Просто ждал, когда.              Макс усилил нажим. Не резко, не давя – ровно настолько, чтобы внутри что-то сдвинулось. Под его пальцами ткань подтянулась, как будто в глубине мышца собралась в себя. Никакого толчка – тело отозвалось, как натянутая пружина, которая все это время стояла на грани движения.              Билли вдохнул. Глухо, тяжело, как будто легкие вспомнили, как тянуть воздух. Грудная клетка поднялась и медленно опустилась. Еще раз. Бертон удержал ладонь, пока не почувствовал, как дыхание стало ритмичнее. После этого убрал руку. Спокойно. Без суеты.              Веки Харгроува приподнялись. Без усилия. Зрачки сначала дрожали, не фокусировались. Взгляд соскальзывал, ходил в стороны. Затем остановился. Он поднял голову – не дернувшись, не встрепенувшись, а так, как поднимается взгляд, когда за ним стоит кто-то, кого нужно увидеть.       Со стороны послышался шаг. Тот, который нельзя спутать – не тяжелый, не резкий. Вайолет.              Картер подошла, медленно, без рывка, остановилась где-то рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы Макс понял – Вайолет рядом.              Она не ждала, не осторожничала. Спросила почти сразу:              — Как ты?              Билли повернул голову неохотно, будто это движение шло не от шеи, а сквозь все тело. Взгляд – прямой, тяжелый, сдержанный до предела. Харгроув смотрел на нее, не мигая, будто вопрос задел не слух, а кожу.              Плечи так и остались напряженными. Челюсть двинулась, будто он сдержал что-то, что хотел сказать раньше. Когда заговорил, голос вышел ниже обычного, с хрипотцой, сухой, обожженный изнутри.              — Ты серьезно?       Билли коротко повел подбородком вбок, словно отсекая.              — Твой дружок вырубил меня прямо перед тем, как я ему врезал.              Костяшки побелели от сжатия. Макс заметил, как напряжение пошло волной по плечам. Потом – вдох, и пальцы снова расслабились.              — А теперь ты спрашиваешь – как я?              Бертон чувствовал, как эта злость не выходит наружу – она копится. Ровно, аккуратно, как кипящая вода под плотно закрытой крышкой.              — Спокойный ты, — бросил Харгроув, наконец подняв на него глаза, — Тихий. Выключил. Включил.              Билли поднялся. Медленно. Не демонстративно – просто так, как встает тот, кто не намерен больше сидеть.              — Мило.              Макс поднялся вслед. Не быстро, не с вызовом – ровно, чтобы оказаться между ним и Вайолет.              Харгроув отметил это движение взглядом, но не прокомментировал.              — Ты вообще кто такой?              Бертон не отводил взгляда.              — Тот, кто вытащит нас отсюда.              Билли фыркнул. Потом – коротко, резко – рассмеялся. Не весело. Не зло. Так смеются те, кто слышал уже все. Смех выдохся почти сразу, осел на голосе, как хрип.              Он скосил взгляд на Картер, качнул головой, будто сам от себя не ожидал следующего.              — Вокруг тебя, прямо фестиваль выдающихся личностей. Сначала Харрингтон со своей манией величия, теперь вот этот.              Билли снова посмотрел на Макса, но уже без насмешки. Просто отметил.              — Спасатель, значит.              Макс перевел на Вайолет взгляд, чуть прищуренный. Не вопрос, не укор. Просто: «Харрингтон? Он тут причем?»              Вайолет заметила. Щеки вспыхнули. Губы дернулись, будто она собиралась объяснить, потом передумала.              — Заткнись, Билли, — выдала она резко, почти шепотом.              Не злилась. Не защищалась. Скорее – хотела провалиться сквозь землю. Особенно при нем.              Бертон уже видел такую реакцию. Когда упомянул Харрингтона, и Картер будто споткнулась внутри. Сейчас – тот же сбой. Только сильнее.              Он бы спросил. Может, даже хотел.              Но не сейчас.              Сначала нужно было вытащить ее отсюда.              Макс отвел взгляд.              — Мы знаем, зачем мы здесь, — сказал он. И удивился тому, как уверенно прозвучал его голос.              — Нас оставили, — подхватила Вайолет, будто продолжала за него мысль, — Всех, кто был с ней связан.              — Это не тюрьма, — продолжил Бертон, — Это канал. Он тянется. К тем, кто снаружи. К той девочке… Оди.              — Использует нас, как мост, — закончила Картер, уже глядя прямо на Билли.       — Но, если он может пройти по этому следу – мы тоже можем, — сказал Макс, — Только в другую сторону.              — Не факт, что сработает. Но выбора у нас нет, — добавила Вайолет, и на секунду они оба замолчали.              Билли не поспешил с ответом. Бертон знал: тот думает. Не спешит рубить. Это уже многое значило.              — И как вы, блядь, собрались все это делать? — спросил Харгроув, и голос у него был почти спокойным. Почти.              Макс не удивился. Этот вопрос был необходим. Он не звучал как вызов, не как насмешка. Это был способ дать себе право слушать дальше. Он ждал, что они скажут – не ради плана, а ради того, как.              — Мы будем искать отклик. Он идет по связям. Мы тоже можем.              Билли молчал, и это было уже не скепсис – скорее, ожидание развязки.              — Не физически. Через воспоминания. Через то, что он пытался стереть.              — Чувства, — тихо уточнила Картер, — Мы вытянем себя обратно через них.       — Если усилить отклик, если пробиться через то, что он не может подавить – мы вернемся.              Бертон не собирался гадать, сработает ли. Он знал: все, что у них есть – это привязанности. Именно то, что Другой считал слабостью. То, за что карал. То, что пытался выжечь.              — В реальность. В тела, — на последнем слове внутри что-то кольнуло. Не боль, не страх – скорее, будто что-то не совпало. Как будто часть фразы прошла мимо него.              Харгроув перевел взгляд с одного на другого – медленно, с той тяжелой тенью в лице, когда человек уже слышал нечто подобное и каждый раз считал это полной херней. Щелкнул языком.              — Вы как те сраные девочки из Сияния.              Сказал и отступил. Один шаг, четкий. Прислонился к бетонной стене спиной, как к спинке стула – так, чтобы не нести вес. Скрестил руки. Подбородок чуть поднят, глаза полуприкрыты. Не отключился, не ушел. Просто занял позицию: делайте, если так уверены.              — Если получится – с тебя двадцатка.              Интонация не менялась. Все тем же тоном, что и про «девочек». Ни ставки, ни вызова. Просто пометка: я не верю.              Картер даже не моргнула. Руки за спиной. Взгляд – прямой, как удар в ответ. Кивнула один раз. Четко. На отрез.              — По рукам.              Никаких комментариев. Никакой реакции.              Это не договор. Это зафиксировали. И пошли дальше.       Макс стоял рядом, но не между.       Наблюдал не за словами – за тем, как это сказано.       Не было ни веры, ни доверия.       Но что-то между ними сработало.       Как будто у всех троих был один ритм.       И он – уловил его.

***

             Пол холодный, как и положено полу в этом месте. Стив сидел, оперевшись спиной о стену, ноги вытянуты, руки на коленях – тело просело в этом положении почти сразу, будто ему дали сигнал: можно больше не держать фасон.              Во рту все еще стоял привкус. Даже не желчи – химии. Металлический налет на зубах, горький, как если лизнул батарейку. Голова гудела, виски пульсировали. Кожа на затылке липла к стене.              Харрингтон попытался встать. Сначала просто сдвинуться – мышцы отозвались болью. Ногам было тяжело. Плечам – хуже. Все тело болело — не как будто его перемололи.              В груди что-то хрустнуло, когда он поднялся – ребро, наверное. Или просто воспоминание.              Стив добрался до раковины, уцепился за нее руками. Металл под пальцами был ледяной. Из зеркала на него смотрел кто-то незнакомый – лицо опухшее, под глазом синяк, губа рассечена. Кровь запеклась, стянула кожу. Волосы сбились в грязные пряди, лоб блестел от пота.              Легкое жужжание ламп над головой било по ушам, но уже не как сирена – просто как факт. Голова гудела, будто внутри катались шарики для настольного хоккея.              Он плеснул в лицо холодной воды. Потом еще. И еще.              На четвертый раз стало чуть легче – не в теле, в голове. Как будто что-то растворилось или, наоборот, проявилось яснее.              Харрингтон оперся обеими руками о раковину, склонился над ней, давая воде стечь с подбородка. Грудная клетка поднималась неровно – не одышка, а привычная уже штука, когда каждое дыхание откликается в ребрах.              Что-то слева внутри тянуло – не остро, а глубоко, глухо. Старое. Или новое. Он уже не разбирал.              И тут – выскочило.              Не мысль. Картинка. Обрывок.              Хендерсон вваливается в комнату, будто Джеймс Бонд в кедах. Электрошокер в руке. Доктор, этот ублюдок в белом, падает, как мешок. Робин рядом замирает, потом выдыхает. А он – он просто не понимает, реально ли все это.              Стив плохо помнил, как Дастин отстегнул ремни. Помнил резкий рывок под мышки. Пол – слишком скользкий. Ноги – ватные. Во рту – сухо.              Потом лифт.              — Они, что, под наркотой? — спросил кто-то. Наверное, Эрика.       Металл под ногами, стены дрожат, лампа моргает. Он сидит на полу, уткнувшись затылком в стенку, и смеется. Без причины, без повода, потому что – смешно.              Бакли хохочет рядом, так, что едва не падает на него. Лицо у нее красное, волосы прилипли к лбу, она с трудом ловит воздух.              Харрингтон не помнил, с чего они начали. Все казалось настолько нелепым, что другого варианта не было.        Бункер, допросы, доктор, крик, шок – а потом бац – и ты валяешься в лифте, под градусом, с подругой, и орешь в голос, потому что стены стали смешными, а Синклер напоминает злобного хомяка.       — Где ты припарковал машину?              Голос Хендерсона прорезал воздух, как будто из другого жанра – слишком серьезный для этой комедии абсурда.              Стив вскинул на него глаза, слезящиеся от смеха. Попытался сфокусироваться. Получилось наполовину. Губы растянулись в кривой ухмылке.              — Тут проблемка, — выдал он и мотнул головой, как будто собирался добавить что-то важное, но остановился, задыхаясь, — Русские... уже давно. Увели ключи.              Робин захохотала. Сначала тихо. Потом сильнее. Потом свалилась в бок, уткнувшись лбом ему в плечо, зажалась, чтобы не задохнуться.              Харрингтон тоже начал смеяться. Просто потому что не мог не смеяться. Все это было слишком идиотским. Слишком настоящим. Слишком «ну конечно, а как иначе».              Дастин смотрел на них с выражением человека, который не знал, надо ли сейчас всех бить, спасать или снимать на камеру.              — Боже, — прошипел он, вжимая кнопку лифта сильнее, чем это требовалось, — Мы все сдохнем.              — Мы все когда-нибудь умрем, мой странный друг, — простонала Бакли снова захохотала.              Стив откинулся затылком к стенке, улыбаясь сквозь слезы. Впервые за все это время у него не было страха. Не было боли. Только это тупое, светлое, безумное чувство: живы же. Смеемся же.              Он тогда еще не понимал, как близко они были к финалу.              Но помнил это чувство. Сейчас, у раковины, в вонючем туалете – оно вернулось.              Коротко. На секунду.              И снова исчезло.              Позади скрипнула дверца кабинки.              Харрингтон не обернулся. Только глянул в зеркало – и там, над плечом, увидел Робин. Она сидела на полу, прислонившись спиной к дверце, и смотрела прямо на него. Лицо поблекшее, губы треснуты, но выражение – живое.              Улыбалась. Едва, чуть кривовато, но он узнал эту улыбку. Та самая, когда она вот-вот ляпнет что-нибудь, за что ее опять захочется швырнуть в мусорку. Не потому что обидно. Потому что Бакли права.              — Не начинай, — буркнул Стив.              — Я молчу, — отозвалась она, — Молча наблюдаю, как ты драматично умываешься, будто в сцене признания из шекспировского монолога. Только без занавеса.              Харрингтон прищурился в зеркало.              — Робин.              — Что? — развела Бакли руками, — Ты же сам выдал весь набор: «я до сих пор там», голос дрогнул, глаза затуманились.              Он выдохнул. Глухо. Медленно.              — Серьезно. Заткнись.              Робин качнула головой, усмехаясь шире. На секунду стала похожа на ту же себя, что хихикала на полу в бункере.              — Эй, я не издеваюсь. Я... впечатлена, ладно? Ты все-таки это сказал. Сам. Без пинка. Без шантажа.              Стив вытер лицо куском мокрой туалетной бумаги, которая сразу разлезлась в пальцах, и выкинул ее в раковину. Посмотрел в зеркало. Глянул на Бакли.              — А тебе-то с этого что?              Робин приподняла бровь.              — В смысле?              — Ты зачем вообще этим занялась? — голос у него вышел грубее, чем он хотел, но Харрингтон не остановился, — Вайолет. Эти разговоры. Подталкивания. Твой этот вид «я все знаю, но пока молчу». Ты хочешь, чтобы мы сошлись, или что?              Бакли не ответила сразу. Он услышал, как она переставила ногу, как хрустнула плитка под ее кедом.              — Не знаю, — сказала она, — Просто легче дышится, когда кто-то другой выговаривается первым.              Стив молчал. Повернул голову вбок, к ней, не полностью, так, чтобы видеть только краем глаза. Робин сидела, уткнувшись подбородком в колени, и будто сдулась.              — У меня тоже было.              Тихо. Без интонации. Как если бы читала вслух какую-то старую, давно выученную фразу.              Харрингтон не понял. Или не сразу понял.              — Было что?              Бакли не ответила сразу. Просто потерла запястье и посмотрела в сторону. Не на него.              — Человек. О котором лучше не говорить. Чтобы не стало хуже.              Он медленно развернулся. Ладонью уперся в раковину.              — Кто?              Робин чуть усмехнулась. Губы дернулись. Треснули в уголке.              — Неважно. Просто… в какой-то момент, если не сказать – оно начинает говорить за тебя. Глупо. Мелко. Через злость. Через шутки.              Стив снова уставился в зеркало. Лицо в нем казалось чужим. Он не знал, что в этой фразе было главным. Глупо? Мелко?              — Ты… — он запнулся, — Ты сейчас о ком?              Бакли кивнула. Почти незаметно.              — Она… даже не знала, наверное. Или делала вид. Я все испортила молчанием. А когда хотела сказать – уже нельзя было. Было поздно.              Стив чуть дернулся. Не внешне – внутри, где-то под грудиной. Слово она пронеслось мимо уха, как будто случайно, но осело, зацепилось, и вдруг стало неотвратимым.       Мысль сложилась медленно. С трудом. Как если бы кто-то начал собирать пазл не с углов, а с середины, и он только сейчас понял, что смотрит не на ту картинку.              Харрингтон будто бы ослышался – но в то же время знал, что нет. Просто не хотел знать. Или не мог представить. Робин. И девушка.       Мир чуть сместился. Необратимо. Словно занавес приподнялся, и сцена оказалась другой.              — Тэмми.       Имя прозвучало, как щелчок – четкое, окончательное. Пазл собрался. Все встало на свои места – и от этого почему-то стало не легче.       Стив оттолкнулся от раковины, шагнул ближе. Сердце стукнуло, не гулко, а глухо, будто под водой. Он сел рядом, осторожно. Спина скользнула по кафелю, локоть съехал вбок.              Рядом с ней – на расстоянии, где еще не тесно, но уже не врозь.              — Я не знал.              — Было бы странно, если бы ты знал.              Робин села чуть прямее, руки сдвинулись на коленях. Выражение лица не изменилось, но дыхание стало глубже.              — Почему она? — спросил он. Сам не понял, зачем.              Бакли посмотрела на стену напротив.              — Потому что она смеялась. Потому что она казалась такой, будто ей горы по колено. А я... А я приходила домой и кричала в подушку.       Харрингтон смотрел в никуда. Рядом – кафель, под ногами – серая плитка, будто сцена. Ее голос будто гремел в этой крошечной коробке. Не громко, но от него все вибрировало внутри.              Тэмми Томпсон.              Господи.       Стив вспомнил этот вечер. Вспышки, музыку, ее платье, которое блестело в свете дешевых гирлянд. Он тогда стоял у стены и думал о том, как бы свалить. Ни о чем другом.              Тэмми что-то говорила, крутила локон пальцем, а он… он не слышал. Не хотел. Все было липким, искусственным, как целлофан на коже.              И вот – Робин.              Тот же вечер. Те же декорации. Только Бакли стояла где-то в другом углу. Смотрела. И он даже не заметил.              Харрингтон пытался это как-то переварить, соединить. Что она видела в Томпсон, чего не видел он? Как могла влюбиться в то, от чего его тошнило? И вместе с тем – как же дико больно было в этом признаться?              Стив повернулся. Медленно.              Бакли не смотрела на него. Уперлась лбом в колени, губы чуть приоткрыты – как будто говорила что-то еще, но без звука.              Он моргнул. Потом еще раз. Внутри будто клинило. Никак не выровнялось.              — Стив? — она подняла на него глаза, — Ты живой там? Или у тебя мозг в перегрев ушел?              Харрингтон выдохнул. Повернул к ней голову.              — Да нет, я… просто думаю.              — О, беда, — Робин покачала головой, — Ты в такие моменты всегда зависаешь, как радио на стройке.              Он хмыкнул. Потер лицо.       — Знаешь… Тэмми Томпсон, конечно, хороша. Такая, вся из себя.       Бакли прищурилась.       — Сейчас будет что-то гениальное?              Стив чуть пожал плечами, склонился вперед.              — Я не смотрел на нее. Ни тогда, ни до этого. Мне вообще не хотелось. Она была... пустой.              Робин повернула голову, не отрывая подбородка от колен. Одним глазом в его сторону.              — Пустой?              Он кивнул. Медленно. Слова не пришлось подбирать – сами шли, как отмычки к чужому замку.              — Ну да. Как пакет с блестками. Вроде блестит, а внутри воздух. И когда открываешь, все рассыпается, и ни одного полезного применения.              — Вовсе нет.              — Да. Она хочет стать… типа певицей. Хочет переехать в какой-то там… Нэшвиль?              — У нее есть мечты.              — Она даже петь не умеет. Слуха совсем нет. Ты ее слышала?              — Слышала.              Харрингтон не стал ждать. Подался вперед, вытянул шею, и выдал первую строчку – наугад. В нос, с придыханием, фальшиво, как будто кто-то душит попугайчика.              Бакли фыркнула, вскинулась, ткнулась лбом в колени.       — Перестань. Она совсем не так поет.              — Именно так.              Он добавил вибрато, немного надлома. Ломал голос, как перегруженный магнитофон. Получалась каша. Абсолютно безобразная.              — Это не похоже. Ты пел, как маппет.              Стив выпрямился. Поднял брови.              — Это она поет как маппет. Причем… рожающий маппет.              Пауза. Потом короткий стон, и Робин захохотала. Сначала глухо. Потом – громче. Спина ее вздрагивала, дыхание сбивалось, и Харрингтон услышал, как она пытается говорить, но не может.              Он сам не удержался. Смех вырвался, резанул ребра, заставил сжаться. Но остановиться не получилось.              Картинка в голове не утихала: сцена, Тэмми с микрофоном, и этот голос – натянутый, визгливый, будто кто-то запускает резиновую игрушку в сушилку.              Харрингтон снова затянул ту же ноту. Бакли хрипло подхватила. Ни мелодии, ни ритма – два выдохшихся голоса, соревнующихся в том, кто хуже.       И только когда звук сошел на нет, и остались только хрипы и короткие выдохи, все стихло.              Он откинулся головой к стене. Плитка была прохладной и шершавой. Закрыл глаза.              Бакли тоже замерла. Минуту – может, две – никто не говорил. Только шум воды в соседнем туалете и гул кондиционера над головой.              Потом она пошевелилась. Подтянула колени ближе, уронила подбородок на них.       — Теперь ты официально запятнал свою репутацию.              Стив хмыкнул.       — От нее еще что-то осталось?              — Конечно. Ты же Харрингтон. Должен был быть стильным. Загадочным. А теперь – поющий маппет в синяках.              Харрингтон усмехнулся.              — Это было неизбежно.              — Угу, — кивнула Робин. Потом чуть повернулась в его сторону, уперлась лбом в колено, голос стал ровнее, — А теперь встань.              Он открыл глаза.              — Чего?              — Вставай. И иди.              Стив моргнул.       — Куда?              — К ней.              Харрингтон знал, о ком она. Сказала спокойно, без нажима – но так, что от этих двух слов некуда было деться.       — Я выгляжу так, будто меня вытащили из мешка с кирпичами.              — Так даже лучше, — отозвалась Бакли.              Он повернулся к ней – медленно, по инерции.              — Если не скажешь ей – будешь думать об этом вечно. Серьезно, Стив. Вечно.              Харрингтон не сразу понял, что хочет ответить. Открыл рот. Сделал вдох.              И в этот момент дверь туалета врезалась в стену с таким звуком, будто кто-то вышиб его изнутри.              — Так! Какого хрена!?              Стив вздрогнул.              В дверях стоял Дастин – перекошенный от злости, с рюкзаком, сползшим набок, с рацией на поясе и волосами, топорщащимися в разные стороны. Он переводил взгляд с одного на другого, будто не понимал, что вообще видит.              За ним показалась Эрика. Молчаливая. Злая. С руками на бедрах и выражением лица «мне за это никто не платит».       Бакли молчала. Харрингтон тоже.              Все, что только что висело между ними – все, что колыхалось в полутоне и тепле – сорвалось, смялось, застыло.       Стив опустил взгляд. Руки лежали на коленях. Он не шевелился.              Робин чуть подалась назад, будто что-то прикрыла собой.              Хендерсон прошел внутрь – громко, очень не вовремя.              Харрингтон понял: момент ушел.              Но все равно остался.       Где-то под кожей.

***

      Воздух был вязким.       Не густым, не душным – именно вязким. Как будто все пространство вокруг тянулось за каждым движением. За каждым шагом. За каждым взглядом.              Вайолет шла немного позади. Бертон и Харгроув были впереди – один чуть левее, другой правее. Почти синхронно. Почти как команда. Это «почти» почему-то било больнее всего.              Картер не слушала, о чем они говорили. Или делали вид, что не слушает. В голове все звучало искаженно, как будто через воду. Звук был, а слов – нет.              Сколько они уже здесь?              Сколько она борется?              Сначала – лезла вверх по стене. Пальцы в кровь, локти в ссадинах. Потом – метки на стенах. Подсчеты. Ориентиры. Смысла в них было чуть меньше, чем в детских заклинаниях. Но тогда это казалось действием. А если ты что-то делаешь – значит, еще не сдался.              Потом был Билли. И в какой-то момент она убедила себя, что сможет вытянуть его. Что если он держится – значит, все это не зря. Значит, и Вайолет еще может.               А потом – Оди. Глоток чего-то живого.              Потом – Макс. Как из сна. Как герой комикса, который вдруг сошел с обложки и начал говорить ее голосом. Уверенным. Ясным. С планом.              С планом.              Картер обернулась – чуть, чтобы посмотреть на стену. Красный кирпич. Без меток.              Они же придумали, что делать. Бертон объяснил. Все звучало логично. Все даже обнадежило.              И все равно внутри что-то трещало.              — Эй, ты как?              Макс обернулся на полшага. Его голос – знакомый, ровный, чуть тише обычного. Она кивнула. Не в силах ответить. Не потому что не хотела – не могла подобрать верное слово, которое не разлетится внутри.              Он посмотрел еще секунду. Потом кивнул и вернулся к разговору с Билли.              А Вайолет утонула. Внутри себя.              Если бы тогда осталась – тогда, в Старкорте. Когда Дастин тянулся к ней, когда хотел что-то сказать. Когда она увидела Стива и сбежала. Сердце тогда билось как сумасшедшее, в ушах стоял гул. И страх. Простой, животный страх: увидеть. Встретиться. Признать. Вытащить все, что Картер спрятала.              А если бы не сбежала?              Если бы тогда осталась – не попала бы сюда. Не встретила бы Макса. Не поняла бы, что все гораздо сложнее, чем есть на самом деле.              И все равно – боль была бы той же. Потому что, может, дело не в месте, а в ней.              Вайолет устала. Не физически – тело еще держится. А внутри – будто обвалилась какая-то балка, и весь потолок теперь держится на двух тонких опорах.              Усталость была в каждом вдохе. В каждом шаге. В каждом «все хорошо», которое она не произносила, но от которого все равно хотелось плакать.              Бертон бросил взгляд назад – коротко, проверяя. Она снова кивнула. Слегка. Без улыбки.              Он не спросил больше.              И хорошо. Потому что если бы спросил – Картер, наверное, заплакала бы.              Но не сейчас.              Сейчас – нужно идти. Сделать еще шаг. Поддержать их план. Найти выход. Вернуть тела. Вернуть себя. А потом уже можно будет лечь и не вставать. Или просто замереть где-нибудь, в тишине, где никто не будет говорить «ты справишься».              Потому что Вайолет не знала, справится ли.              Но если Макс идет вперед – она тоже сделает шаг. Хотя бы еще один.              Ее нога сдвинулась вперед будто сама. Не по воле, а по инерции. Пятка коснулась пола – и все внутри на миг сжалось, будто ожидало, что земля уйдет. Но пол был. Холодный, шероховатый. Реальный.              Картер дышала.              Тихо, неглубоко. Воздух был сухой, чужой. Казалось, он не проходил в легкие, а царапал изнутри. С каждым вдохом хотелось остановиться, прислониться к стене, просто… закрыть глаза.              Харгроув говорил что-то вполголоса. Бертон кивал. Не перебивал. Как будто между ними и не было всей той злобы. Как будто мир слегка сдвинулся и теперь держался на тонкой нити: шагай – и она натянется. Остановись – порвется.              Вайолет верила в спасение. Но не так, как раньше. Теперь – иначе. Не как в свет в конце тоннеля, а как шаг, за которым – еще один шаг. Без конца.              Она провела рукой по стене. Под пальцами – сухая пыль. Кирпичи шершавые, будто обожженные. Ни одной царапины. Ни одной метки. Ее стены закончились. Теперь – чьи-то чужие.              И все-таки Картер шла.              Макс остановился. Сказал что-то Билли – глухо, с нажимом.       Харгроув вздохнул. Плечи дернулись. Он едва заметно мотнул головой – то ли соглашаясь, то ли просто, чтобы сбросить напряжение. Потом шагнул вперед. Быстро. Сам              Вайолет смотрела. Что-то дрогнуло внутри – не вспышка, не отклик. Просто тихое движение.              Не надежда.       Тишина.              Будто шум, который глушил дыхание, наконец отступил. И на его месте – пустота. Спокойная, ровная.              Без восторга.       Без триумфа.              Просто стало легче идти вперед.              Бертон обернулся. Он ждал ее. Как будто знал – ей нужно чуть больше времени. Не чтобы собраться. Не чтобы решиться. А просто… чтобы пройти это расстояние самой.              Между ними – несколько шагов. Но за ними – все, что было раньше. Каждое сказанное и несказанное слово. Каждый взгляд мимо. Каждое столкновение, каждый страх.       И вдруг Бертон больше не отдаленный силуэт в пыльной тишине. А точка опоры. Не ведущий – и не ведомый.       Просто рядом.              Вайолет пошла к нему, не торопясь. Без слов. Без обещаний. Без маски.              Макс не двинулся. Не отвел взгляда. Ждал, пока она подойдет настолько близко, чтобы шаг мог стать общим.              И когда Картер оказалась рядом, он шагнул.              Не раньше. Не позже.       Вровень.              И в этом простом совпадении – не было громких жестов.       Но было все.              И ей стало легче.              Не от того, что кто-то спас.       А от того, что теперь – не одна.