Stranger things: the beginning of the end.

      21 июля 1985 года.              Стив стоял под ее окном уже минут пять.               Где-то вдалеке проехала машина, хрустнули покрышки по гравию. В листве протяжно стонал ветер, цепляясь за ветви и окна – все это смешивалось с его неровным, хриплым дыханием, которое не утихало, а только дробило тишину.               Лицо пульсировало. Левая скула ныла, отдавая в висок вязкой, тупой болью. Губа саднила. Харрингтон машинально провел по ней языком, как делал десятки раз только за этот вечер – снова пошла кровь. Горячая, с железом на кончике языка. Он поморщился.               Стив поднял взгляд. Второй этаж. Щель в створке – не больше пяти сантиметров, но ее хватало, чтобы штора колыхалась в такт ветру. Окно, знакомое до мурашек, он видел его сотни раз. С фарами от машины, с отблеском фонаря, с тенью за стеклом. Но сегодня оно было другим.               Открытым.               Харрингтон втянул воздух сквозь сжатые зубы, провел взглядом по двору. Справа – ржавый бак, из тех, что уже давно списали, но все никак не выкинут. Крышка держалась на последнем болте и, наверное, на упрямстве. Рядом с ним – узкий декоративный выступ, сантиметров двадцать, не больше. Не карниз, а пародия на него. Если повезет, выдержит.               И труба. Водосточная, исцарапанная, в разводах ржавчины, с облупившейся краской. Идеальная, чтобы сломать шею. Стив усмехнулся краешком рта. Конечно, она здесь. Как в дурацком кино, где главный герой полезет именно по ней.               Харрингтон оценил траекторию: труба, бак, окно. Внутри что-то скрипнуло. Может, здравый смысл. Но он всегда шел туда, где дурость шла в обнимку с отчаянием.               Лицо надо обработать. Окно открыто.               Тогда Стив и не понял. Просто кивнул. Слишком буднично это прозвучало. Без интонации. Без подтекста. А сейчас эти слова врезались в виски, как код. Как зашифрованное приглашение, которое нельзя повторить вслух. И не нужно – он уже здесь.               Харрингтон опустил голову, провел ладонью по затылку.               Он бы соврал, если бы сказал, что не ждал. С самого утра внутри было что-то – не тревога, не нетерпение. Скорее, зуд. Нервный, бессознательный. Словно тело сбилось с ритма, а все вокруг звучало не в такт.               Стив закрыл глаза. Вспомнил: как она заснула у него на плече. Как галстук, его галстук, был на ее шее, а пальцы цеплялись за его запястье, будто искали опору даже во сне. После этого он не мог вернуться к прежнему – в то, что было «до». Все стало другим.               Харрингтон не хотел устраивать сцен. Не хотел требовать объяснений, взглядов, признаний. Но и делать вид, что ничего не произошло – не мог. Не после этого.               Он пытался шутить, ерничал, бросал легкие насмешки. Но все равно тянулся. Пальцами – к ее ладони. Плечом – ближе. Взглядом – в глаза, которые Вайолет упрямо прятала.               Каждый раз, когда она замолкала, Стив был взломщиком, лезущим в ее молчание. Даже в кафе. Как Картер сидела напротив, а была будто в километре. Он ловил все. Легкое движение ресниц. Вздох, выдох, затяжную паузу. Дрожь в пальцах, когда Вайолет брала стакан с колой. Все эти мелочи кричали громче слов. Она помнила.               Стив не мог иначе. Не рядом с ней. Даже когда Картер отворачивалась. Даже когда пряталась в капюшон, сжимала губы и делала вид, что не слышит.               Его рот скривился полуулыбку, будто издевка застряла где-то между зубами.              — Спасибо, конечно, что не через дверь, — тихо бросил он, — А то бы вдруг подумал, что мы можем поговорить. О чем-то, кроме него.               Харрингтон не назвал имени – не хотел. Но в горле все равно застрял вкус металла. Горечь. Та, что сжимает голос и давит изнутри.               Стоило только упомянуть его – и все менялось. Вайолет словно включалась. Спина – прямая, взгляд – живой. Встраивалась в диалог, в схемы, в планы. Словно все что было до этого – ничего не значило. А теперь – все.               И именно в этот момент его перекосило. Глаза уткнулись в окно, в неоновую дрожь на стекле. Там – холод, тишина, отстраненность. И вдруг слишком ясно: Картер горит, когда говорит о Бертоне. А рядом с ним – тускнеет. Сгорает. Гаснет.               Стив подошел ближе. Окинул взглядом бак. Рука поднялась, нашарила трубу. Холод обжег пальцы. Другой ладонью оперся на крышку – та жалобно скрипнула, будто просила не трогать. Но ему нужно было наверх. Без вариантов.               Харрингтон сжал зубы. Подался телом вперед, оттолкнулся. Подошва соскользнула, бак хрипло застонал, но удержался. Судорога пробежалась по мышцам, плечи полыхнуло огнем – особенно левое, то, которым Стив влетел в комод в хижине, когда Харгроув метнул его, как мешок.               Куртка порвалась где-то сбоку. Он услышал, как надрывается шов подмышкой. Болт, на который Харрингтон случайно наткнулся локтем, содрал ткань и, кажется, зацепил кожу.              Правая нога пыталась найти точку опоры. Носки кроссовок скользнули по кирпичу, шарили, царапались о край стены. В конце концов нащупали – узкую, остроугольную трещину между плитами. Неустойчиво, но хватит.               Стив подтянулся, выгнулся, плечи хрустнули. Под пальцами – облезлый деревянный подоконник. Краска осыпалась хлопьями, забивалась под ногти. Само дерево – сухое, рассохшееся, как будто хрупкое от старости. Потрескивало под хватом, но держалось.              Ветер ударил в спину – поднял куртку, запустил холод прямо под ткань. Харрингтон дернулся, качнулся вбок, едва не сорвался. Левая нога соскользнула вниз. Он выругался.               Но не отпустил.              Ни трубу. Ни стену. Ни контроль.               Стив вытянулся. Резкий рывок – и локти на подоконнике. Дерево врезалось в кость, но он втащил себя выше. Пальцы сорвали остатки краски, зацепились за окно. Нащупали щель. Рама дернулась и пошла вверх рывками. Под ногтями – пыль, краска, грязь. Наконец окно открылось достаточно, чтобы пролезть.               Тело метнулось вперед. Харрингтон влетел в комнату, удар животом о край стола сбил дыхание. Локтем задел банку – та покатилась, с грохотом упала. За ней – лампа: неуклюже, как пьяный свидетель, хрустнула пластиком о паркет и отозвалась звоном, который был слишком громким для ночи. Глянул вниз – ее тетради. Стикеры, разбросанные заметки, и клочок бумаги с ее резким, цепким почерком. «Анализ». «Разложение». «Наблюдение».               И не важно, что это – химия или литература. Это – ее. Каждая запятая. Каждая подчеркнутая фраза. Все дышало ею.               — Ты это слышала? — донесся снизу приглушенный, но отчетливый голос Дэвида.               Стив замер, застыв в неестественной, почти комичной позе, как человек, застуканный в полуметре от преступления – не то крался, не то рассыпался прямо в моменте.               — Сквозняк, — быстро, почти на выдохе бросила Картер.               — Окно?               — Наверное, — отрезала она, — Что-то упало.               Харрингтон медленно соскользнул со стола. Мышцы отзывались болью в каждом движении, но он заставлял себя двигаться плавно. Поднял банку и поставил ее точно на место. Лампа – следом. Легкое, почти церемониальное движение. Провел ладонью по столу. Пустой жест. Будто мог стереть сам факт своего вторжения.               Сел на край, скрестив руки на груди. Лопатка тут же отозвалось резью. Стив поморщился. Сквозь зубы вырвался короткий, невыносимо тихий выдох. Он поднял глаза и уставился на дверь.               Снизу донеслись шаги. Сначала быстрые, резкие, почти нервные. Потом приглушенные, упрямо сдержанные. Звук открывающейся двери ванной. Затем металлический лязг, будто что-то бросили в раковину. Или смахнули.               Харрингтон не видел ее, но воздух уже был другим. Потеплел, сгустился – как в старых домах перед грозой. Пахло тканью, только что сорванной с горячей кожи – мягко, едва ощутимо, но до дрожи знакомо. Будто этот запах всплыл бы даже в пустой комнате – и он все равно бы понял: она здесь была.              Доска скрипнула. Ее шаг – еще один. Прошелестела ткань. Вайолет появилась в дверном проеме, молча, без единого звука, но Стив чувствовал ее так, будто она крикнула его имя. Закрыла за собой дверь.               В руках – аптечка. Белая, с потертым замком, как будто ее выдали на складе, где лечили не тела, а выносливость. Картер положила ее рядом, не глядя на него. Сняла толстовку, бросила на кровать – порывисто, с тем напряжением, которое скапливается не за вечер, а за недели. Будто эта ткань мешала ей дышать, как будто в ней что-то осталось, чего нельзя было больше терпеть.              Щелк. Свет настольной лампы разлился теплым, мягким золотом, оседая на предметах. Он коснулся ее лица – скользнул по скулам, задел ключицы, обнял руки, очерчивая их так, будто кто-то старательно выделил штрихом на эскизе.               Вайолет наклонилась к аптечке, и волосы соскользнули вперед – темной волной прошлись по щеке, легли на плечо. Она не отреагировала. Не заметила? Или не хотела? Этот маленький бунт пряди вдруг стал для него личным вызовом.               Майка натянулась на ее спине, подчеркивая позвоночник, тонкую линию, спускающуюся к поясу. А с боку, ближе к ребрам, ткань отошла от тела – и в просвете он увидел полоску кожи. Абсолютно беззащитную. Чуть золотистую от света.               И выше – расплывчатое пятно. Темнее, чем все остальное. Харрингтон знал, что это. Очередной след. Его. Один из… черт, да он уже сбился со счета.               Когда именно оставил – не помнил. Может, ночью, когда Картер уснула прямо на нем, а Харрингтон не смог не коснуться. Или утром, когда она говорила про мятное мороженое, а он не нашел слов, чтобы сказать «останься», и пытался передать это губами.               Стив смотрел. Дольше, чем нужно. С тем странным ощущением, когда узнаешь собственные следы и удивляешься, как они вообще остались.               У нее на шее – карта США. Прямо четко. Я серьезно. Я, кажется, даже Висконсин видела.               Техас особенно выразителен. Такой... независимый, гордый штат.               Этот, наверное, был где-то между Аризоной и Нью-Мексико. Область, выжженная солнцем. Граница. Место, где редко кто задерживается надолго – но все же иногда остается.              Харрингтон усмехнулся, будто для себя: уголок рта дернулся, с легкой тенью извинения. И в этот момент Вайолет заговорила.               — Мог бы не шуметь, — негромко бросила она.              Стив перевел взгляд на ее профиль. Скулы напряжены. Пальцы сжимались на краю аптечки. Он выпрямился, шумно выдохнул. С потолка свисали деревянные балки, тяжелые и низкие. Казалось, комната сжимается, становясь тесной от всего, что между ними не сказано.               — Мог бы, — пробормотал, проводя ладонью по лицу, — Если бы ты оставила лестницу.              Картер молчала, но руки выдали ее. Они дрогнули, прежде чем потянулись к флакону. Харрингтон уловил это движение, как ловят дыхание перед выстрелом. Он стал замечать в ней такие вещи все чаще.               Вайолет плеснула антисептик на вату. Резкий запах сразу ударил в нос. Свет лампы отразился в стекле флакона, бросив тень на ее запястье. Она взглянула на него, почти мимоходом, но задержалась. Ее глаза скользнули по линии его скулы, по царапине над глазом. Остановились.               — Будет больно, — прошептала, почти не размыкая губ.               Стив кивнул. Его пальцы вцепились в край стола, суставы побелели. Он не моргнул. Будто ждал не прикосновения, а выстрела. Взгляд поднялся – снизу вверх, через ресницы, через темнеющий воздух. Каждый ее шаг казался проверкой, сколько Харрингтон сможет выдержать, прежде чем сорваться.              Картер встала между его колен, склонилась ближе, и несколько прядей выскользнули из-за уха, коснувшись его кожи. Волосы мягко задели ключицу, щеку. Он не шелохнулся, только втянул воздух, слишком быстро – с надрывом.               Спирт коснулся скулы. Жжение пришло спустя секунду. Волна дошла до уха, резанула, заставив его зашипеть сквозь зубы.               Вайолет двигалась с пугающей точностью – чуть сильнее, ближе к виску, точно зная, где будет больнее. Пальцы двигались с хирургической аккуратностью. Но Стив знал, что все, что у нее внутри, сейчас держится только на упрямстве рук.               — Зачем ты вообще полез? — выдохнула она наконец, — «Никто не будет подыгрывать». «Не ведись». Это твои слова, Харрингтон.              Стив моргнул. Веки на секунду сомкнулись, и он качнул головой. Пульс гудел в висках. Холод от спирта медленно отползал от скулы, оставляя после себя пустое, обнаженное место.              — Харгроув прекрасно знает, что делает, — выдал он, — А мое терпение, если и было, давно кончилось. Угадай, кто в этом виноват?               Ладонь Картер замерла в воздухе, так и не дотянувшись до следующей царапины. Плечи напряглись, подбородок поднялся, губы сомкнулись. Она шагнула назад, выпрямилась и потянулась за новым ватным диском.               — Конечно, — бросила Вайолет на выдохе, — Все из-за меня. Это мне не сидится спокойно. Это я не могу просто отпустить.               Харрингтон видел, как она глотнула. Пальцы дрогнули, но не остановились. Антисептик ударил по вате. Пара капель сорвалась, ударилась о пол, одна попала ей на ладонь, и она не обратила на это внимания. Ни взгляда, ни реакции.               — Но давай теперь о тебе, — процедила Картер чуть громче, с той яростью, что копится не за вечер – за недели, — Ты себя вообще видел? То ты тут, то отталкиваешь, когда я хочу помочь. И при этом ходишь с таким лицом, будто весь гребаный мир должен угадывать, чего ты на самом деле хочешь.               Стив не шелохнулся. Глаза сузились. Каждое ее слово находило цель. Внутри, под ребрами. Но он молчал, стиснув зубы, будто еще надеялся, что буря пройдет мимо.              Вайолет наклонилась. Дыхание коснулось его подбородка. Она не поднимала взгляд. И все равно казалась выше, чем была на самом деле.              — Почему я вообще должна тебя слушать? — прошептала, — Если ты сам не делаешь того, чего просишь. Придурок.               Харрингтон криво усмехнулся. Провел языком по внутренней стороне щеки, как будто пытался сбить вкус собственных эмоций, и медленно повернулся к ней.              — Ты серьезно? — хмыкнул он, — Это меня, по-твоему, мотает? Стоило тебе услышать голоса под окнами – и все, ты уже там. Забыла, что было до. Снова лезешь, куда не просят.              Картер застыла. Пальцы вцепились в ватный диск. Стив видел: она не могла пошевелиться, будто тело заклинило между импульсом и страхом.               — Я… — Вайолет споткнулась на слове, словно язык не слушался, — Хотела разобраться.              Харрингтон склонил голову набок, наблюдая за ней исподлобья, будто изучал хрупкую вещь, которую сам же случайно расколол.              — Ну и? Понравилось?               Ее глаза взметнулись вверх, встретились с его. И прежде чем Стив успел отшатнуться, Картер приложила ватку прямо в центр самой болезненной точки – выше скулы, почти у самого глаза. Без жалости. Без сантиментов. С точностью хирурга и злостью урагана.               Харрингтон выдохнул сквозь зубы, резко дернув плечами. Боль отозвалась в висках. Он запрокинул голову назад, уставился в потолок, на краску, облупившуюся в углу, потом медленно вернул взгляд на нее, прищурившись, будто пытался прочитать в ней нечто большее, чем просто раздражение.              — Ага, — прохрипел он, — Вот это уже ближе к твоей версии нежности.               — Ты заслужил, — отрезала она.               Стив скосил на нее взгляд, прищурившись, будто хотел разобрать каждую черту, каждое напряжение мышц на ее лице.              — Только за то, что сказал правду?               Вайолет выпрямилась, плечи будто стали острее. Челюсть задвигалась, словно пыталась удержать что-то внутри. Вены на шее потемнели, кожа натянулась.              — Ты даже не представляешь, что говоришь, — процедила она.              Харрингтон, не торопясь, провел взглядом по ее лицу. Стив знал это выражение – то, в котором пряталась усталость, сшитая на нитках ярости. Задержался на складке у переносицы, на дрожащих губах.              — А ты, значит, все понимаешь? — произнес он тише, почти с искренним интересом. Но глаза все так же не отпускали ее ни на дюйм.               Картер медленно отстранилась. Глубоко вдохнула. Как будто собиралась что-то сказать. Но вместо слов – тишина. Ни оправданий, ни объяснений, только молчание, в котором что-то затаилось и свернулось клубком.               — Знаешь, что странно? — продолжил Харрингтон, — С Макс ты без проблем обсудила меня. Я тот, кто остается. Кто не орет. Кто ждет. Терпит. И именно это, мать твою, тебя и раздражает больше всего.               Стив прищурился. Развернул корпус, сдвинулся ближе, и голос опустился до бархатного шепота.               — Только ты ведь не хочешь, чтобы я ушел, да?              Молчание. Только дыхание стало короче, плечи приподнялись. Пальцы все еще крепко сжимали ватку, казалось, ткань вот-вот треснет в ее ладони.               — Ну? — он наклонился ближе. Смотрел, не отводя взгляда, будто мог выловить ответ прямо с ее зрачков, — Мне молчать? Терпеть? Или на этот раз ты скажешь прямо?               Резкий поворот – и Вайолет уже у аптечки. Движения – рваные, неуверенные, будто ее собственное тело шло наперекор. Пальцы нащупали вату вслепую. Стив следил за ней, не мигая. Видел, как взгляд скользил не по нему, а мимо – в стены, в полки, в пустоту.               Картер вернулась. Склонилась над ним, и Харрингтон затаил дыхание – от близости, от жара, который не имел отношения к боли. Антисептик обжог кожу. Он рефлекторно попытался увернуться, но Вайолет остановила.              — Не двигайся, — ее голос был почти беззвучным, но именно это «почти» ударило сильнее. Пальцы легли ему на щеку, и там, где она касалась его, пульс отозвался быстрым, тягучим биением.              — Забавно, — выдохнул Стив, — Тогда, с Билли… ты не думала. Ты сразу стала анализировать. Даже не отдышалась – уже строила гипотезы. А сейчас…              Харрингтон глянул вверх. Лицо ее было так близко, что мог бы сосчитать веснушки, если бы не думал о другом – о том, как Картер избегала смотреть ему в глаза. Словно боялась, что увидит в них нечто большее, чем хотела.               — А сейчас молчишь. Про Макса – ничего. Ни теорий, ни версий. Будто это уже не важно.               Вайолет не ответила. Не шелохнулась. Лишь держала ватку, будто хотела стереть с его лица не кровь, а сам разговор. А Стив продолжал смотреть, считал каждое движение – дыхание, движение век, стиснутые в тонкую полоску губы. Знал, что она вот-вот сорвется, но пока держалась. Как всегда.               — Где вся твоя одержимость? — бросил он, — Где расклады, где теории, где «что, если Бертон...» и дальше по списку?               Картер прикрыла глаза. Медленно выдохнула, расправляя плечи, словно стряхнула с них невидимую тяжесть. Рука опустилась. Она отложила диск на край стола, будто отрезала что-то в себе.               И все, что жило между строк, в этот момент будто исчезло.              — Я устала, — прошептала Вайолет, — Я просто... хочу одну ночь без всего этого. Без мыслей. Без догадок.               Глаза Картер скользнули в сторону, будто его лицо больше не имело значения, а за его спиной был кто-то другой. Кто угодно – только не Харрингтон.               Стив неосознанно подался вперед. То ли надеясь расслышать, то ли убедиться, что не показалось. Нервно повел рукой, словно пытался встряхнуть с себя нарастающее ощущение пустоты.               — Значит, мне просто повезло. Сегодня я часть фона? — произнес он с натянутой усмешкой, — Такая удобная декорация. Поговорить – можно. Помолчать – тоже. Кровь вытереть – вообще идеально. Главное, не думать, да?               Вайолет повернулась. Острый, почти обиженный взгляд вперился в него.               — Что? — она нахмурилась, губы дрогнули, будто уже пожалела, что вообще открылась.               Харрингтон не отводил глаз. Говорил тихо, но ровно, проталкивая через зубы то, что давно копилось.              — Я, типа, антистресс. Можно покричать, можно просто посидеть рядом. Можно тряпкой стереть кровь и снова делать вид, что все нормально. Что ничего не было.               Картер на секунду прикрыла веки, будто хотела собрать себя обратно. Щеки вспыхнули, но она не отступила. Наоборот – выпрямилась, голос стал тверже, хоть и дрожал на грани.              — Мне нужно отчитываться каждый раз?               Стив усмехнулся краем губ, брови пошли вверх. Взгляд, по инерции, скользнул по ней.              — Было бы удобно. Типа таблицы. С графиком. Где я могу появляться, где должен исчезнуть. Когда ты в норме, когда я мешаю. И, может, отдельную колонку – когда снова прилетит.               — Ты издеваешься? — Картер сделала шаг назад, к аптечке, как будто та могла спасти от разговора. Пальцы зацепились за пузырек антисептика. Почти выронила – поймала в последний момент. Руки выдавали больше, чем лицо, — Может, по часам?               Харрингтон сжал челюсть. Вдохнул носом, пытался зацепиться хоть за что-то, чтобы не сорваться. Отшутиться не получилось. И он даже не пытался.               — Может, и стоит. Хотя бы не буду гадать, когда меня выкинет за борт.               В ответ – только вата. Вайолет ткнула ею ему в губу. Стив поморщился, зашипел и инстинктивно схватил ее за талию. Кожа под его ладонью была горячей, податливой, словно сама не знала – сопротивляться или остаться. Картер вздрогнула. Будто что-то в ней сбилось с ритма – дыхание, пульс, выбор, все сместилось, как в сбившейся системе координат.              Ладонь с диском застыла, сжалась, и влага на его губе смешалась с теплом ее пальцев. Другая рука осталась на его щеке, будто признание того, что она здесь, с ним, и пока не уходит.              — Ты не можешь вот так, — промямлила Картер, словно каждое слово приходилось вытаскивать изнутри. Взгляд упрямо ускользал в сторону, будто в ближайшем углу могла быть дверь, ведущая к свободе, — Касаться. Говорить. И думать, что я…              Харрингтон не ослабил хватку. Подался ближе, словно проверял – дышит ли она так же неровно, как он.              — Что ты? — спросил почти шепотом. И сам замер, чувствуя, как под его ладонью, пробежала волна мурашек.              Ее рука на щеке дрогнула, словно на долю секунды Картер передумала – решила вырваться, уйти, поставить между ними холодную, окончательную черту. Но не сделала этого. И лишь вата интенсивнее вдавилась в рану, последним жестом заботы, за которым больше не осталось укрытий.              Стив сжал ее бока сильнее. Напоминал: он здесь. Близко. И не собирается отступать. Не сейчас.               Тогда, наконец, Вайолет посмотрела. Резким, порывистым взглядом. Харрингтон видел, как приподнялись ее плечи. как будто тело вдруг напомнило ей, что все это – слишком далеко зашло, и убегать сейчас – бессмысленно.              — Что ты еще слышал? — беззвучно спросила она, словно вопрос был вырван вопреки здравому смыслу, и уже сейчас Картер сожалела, что произнесла его.               — Что-то… про первый семестр, — ответил Харрингтон, будто бы не придавая значения, но пальцы, стиснувшие ее, выдали больше, чем он хотел показать. В груди глухо пульсировала тревога, от того, что сейчас, возможно, сорвется с ее губ.               Ее щеки окрасились румянцем. Взгляд метнулся в сторону, будто ей нужно было найти выход отсюда, немедленно, спрятаться за аптечкой, стеной, собственным голосом.               — Это не… — начала она, но тут же запнулась. Голос сел, словно каждая фраза царапала горло, — Макс … много говорит. И не всегда то, что нужно.               Стив склонил голову набок, видел, как в ней борется страх и что-то другое – не признание, нет, скорее желание, чтобы он перестал копать. Но Харрингтон уже начал. И останавливаться не собирался.              С него хватит.              — Тогда скажи ты.              Вайолет напряглась, будто тело вспомнило о попытке бегства: сделать шаг назад, вывернуться из-под взгляда, из его хватки. Но не сделала этого. Лишь убрала ладонь с его щеки, мгновенно охлаждая кожу. Грудная клетка взлетела на вдохе, и сразу же порывисто опустилась.              — Ты ходил, как чертов индюк, — выдавила она, срываясь на глухой смешок, — Эта идиотская прическа, твои громкие «друзья». Ты был… шумом.              Картер махнула рукой в сторону, как будто отгоняла нечто липкое, навязчивое, что вечно следовало за ней – память, образ, неважно. И вдруг, голос надломился.              — А я… — слова будто разрезали ее изнутри.              Вайолет провела пальцами по горлу, будто хотела убедиться, что все еще может дышать. Глаза были где-то в стороне, зрачки дрожали, словно она ловила отражения прошлого в тенях.              — Пялилась в окна, ловила момент, когда ты проходил мимо. Иногда даже заранее знала, когда ты появишься. Я ненавидела себя за это. Но все равно продолжала.               Ее руки сжались в кулаки. Лицо пылало. И было в этом что-то пугающе откровенное, будто Картер медленно снимала с себя слой за слоем, и каждый – болезненный.               — Ты раздражал, — прошипела она, — Ходил по школе, будто это твой дворец. Эти дебильные шуточки, твоя «свита», самодовольная рожа. И взгляды – такие, будто только ты решаешь, кто существует, а кто – пустое место.              Стив сглотнул. Горечь в ее голосе била прямо под ребра, и что-то в груди болезненно екнуло. Он знал, о чем говорит Вайолет. Знал, кем был. И сейчас это было не просто стыдом – больше, чем темнота, которую Харрингтон когда-то сам в себе отказывался замечать.              — Я злилась, — процедила она, сквозь зубы, — Потому что даже тогда... Даже зная, кто ты – все равно что-то тянуло. И чем сильнее, тем больше я тебя ненавидела.              Ее слова резали изнутри. Каждое признание било по мозгу, с такой силой, что от нее невозможно было отгородиться. Все вокруг будто исчезло: комната, тьма за окном, даже его злость. Осталась только Картер – и ее глаза, в которых отражался весь хаос.              — Я специально вела себя громко, — выдохнула она, — В столовой, в библиотеке. Чтобы ты видел. Чтобы знал: я не боюсь тебя. Ни тебя, ни этих… твоих клоунов. Ни тебя настоящего. Ни того, кем ты притворялся.              Вайолет резко провела ладонью по лбу, будто стирая с себя напряжение. Пальцы дрожали. Стив поймал это движение, не упустил – и сердце кольнуло сильнее.              — Макс… — она осеклась, — Макс говорил, что я маньячка. Что я зациклилась. Что это все в моей голове. И что в тебе нет того, что... что я якобы вижу.              Картер замолкла. Стив с трудом дышал, словно воздух стал гуще, плотнее. Он медленно, предельно бережно, провел большим пальцем по ее ребрам, словно искал тот центр боли, который Вайолет вскрывала перед ним.              — В какой-то момент я думала, что все прошло. Каждый раз, когда видела тебя – оно слабело. Блекло. Становилось чем-то смазанным, неважным. И я радовалась. Думала – все, отпустило.              Картер сглотнула, выдохнула. Глаза оставались где-то в стороне, будто боялась, что его взгляд снова все испортит.              — И действительно стало легче. — в голосе промелькнуло что-то новое, усталость, почти нежность, — Осталась только злость. На то, как ты говорил. На то, как ты появлялся – и весь коридор будто замирал.              Харрингтон сжал челюсть, ладони невольно скользнули выше, по ее спине. Он не узнавал себя в ее словах – и при этом знал: все правда. Точно. Неприятно. Неотвратимо.              — А потом стало все равно. Макс пропал, и я переключилась. Ты проходил мимо – и ничего. Ни укола в животе, ни желания глянуть в окно.              Пауза. Стив не двигался. Он видел: Вайолет вспоминает. Не моменты – ощущения. То, что не придумаешь.              — До тоннелей, — сказала она тихо, — До того, как все стало настоящим адом. Демопсы, крики детей. И ты рядом. Держишь нас всех на плаву.              Харрингтон затаил дыхание. Пальцы, почти невесомо, прошлись по ее лопатке. Он хотел сказать, что помнит все. Но язык не поворачивался.              — Все началось с того вечера. Мы ждали Дастина. Парковка. Ты стоял рядом, курил. А я смотрела. И вдруг – будто щелкнуло. Как будто я не отпускала, просто прятала. А оно – сидело. Под кожей.              Картер вздрогнула, и Стив сжал ее крепче – ладонями, дыханием, пытаясь передать хоть какую-то стабильность. Хоть что-то, что могло бы удержать ее внутри себя.              — Потом был Индианаполис. Хендерсон, твой отец, Аманда. А я опять смотрю. Ищу тебя по барам. И что? Ты использовал меня, чтобы отвлечься от своих проблем.              Харрингтон почувствовал, как внутри все скрутило в жгут. Он бы возразил, объяснил, но не мог. Не сейчас. Потому что Вайолет выливала все разом, будто срывала с себя слои боли, один за другим.              — И, конечно же, выпускной. Ты в этом дурацком костюме, — она горько усмехнулась, — Весь такой безупречный, уверенный. А я… я еле держалась. А потом ты поцеловал. Даже сказал «прости». И исчез, как будто это ничего не значило.              Вайолет сделала шаг назад, на расстояние его вытянутых рук, будто само воспоминание давило на грудь. Губы подрагивали, глаза блестели, но слез не было.              — Только со временем я поняла: это чувство никуда не ушло. Оно затаилось. Ждало. А стоило тебе появиться в моей жизни – оно рвануло.              Стив провел рукой по ее позвоночнику, будто хотел не только успокоить, но и зацепиться за хоть что-то реальное. Мышцы под пальцами вздрогнули, дыхание стало прерывистым, но он не ослабил хватки. Харрингтон держал ее и боялся, что если отпустит – все исчезнет.              Но Картер продолжала, уже не пытаясь сдерживать ни себя, ни голос.              — Я думала, что ты уехал,— она вскинула голову. Взгляд метнулся прямо в его лицо, — Я хотела, чтобы ты уехал. Чтобы все стало проще.              Харрингтон открыл рот, губы дернулись, готовясь к ответу, но Вайолет уже шагнула вперед, почти вплотную, и теперь между ними не осталось ни сантиметра воздуха, ни защиты. Вся напряженная, словно внутри – туго смотанный клубок нервов, сдерживаемый на последних нитях.              — Ты даже не представляешь, что со мной происходит, — прошептала она, прижимая подбородок к груди, — Тебе достаточно зайти в комнату, а я уже держусь за край стола и не даю себе сломаться.              Картер резко ткнула ему в грудь пальцем, так, что он чуть качнулся вперед. Будто хотела пробить сквозь кости, дотянуться до сердца.              — Каждый. Чертов. Раз.              Стив сглотнул. В горле пересохло. Это была не злость, нет. Это было похоже на… стыд. За то, чего не видел. За то, что считал, будто все под контролем, что знает ее.              — Ты никогда не был для меня фоном. Что бы ты себе там не напридумывал. Я слышала каждое твое слово. Даже когда хотелось закричать.              Вайолет резко выдохнула, словно что-то подступило к горлу и не дало закончить. Харрингтон видел, как ее плечи вздрагивают, как напряглась шея, как натянулась кожа вдоль ключиц, как по нижней челюсти пробежала судорога.              — И да, я сбежала утром. Да, я хотела разобраться. Да, мне не понравилось то, что я узнала, — она вздернула подбородок, — Но ты же, наверное, доволен. Осталось только сказать: «я же предупреждал».              Стив даже не сразу понял, что моргнул. Как будто кто-то с силой дернул внутренний выключатель – в голове щелкнуло, а потом будто коротнуло все тело.              — Ты совсем… охренела? — вырвалось прежде, чем он успел остановиться.              Харрингтон поднял на нее взгляд – и весь привычный мир, в котором она была «его Картер», просто не совпал с тем, что он сейчас увидел.              — Вот так, да? Вот до этого мы дошли?              Слов не хватало, потому что ярость поднималась быстрее, чем Стив мог ее осмыслить. Он сильнее сжал ладони на ее боках, словно через пальцы пытался понять, действительно ли Вайолет стоит перед ним и говорит все это.              — Ты правда думаешь, — он выдохнул, сквозь стиснутые зубы, — Что я держу тебя вот так и думаю: «наконец-то до Картер дошло»?              В следующую секунду его тело сработало быстрее разума. Харрингтон резко выпрямился. Руки неосознанно соскользнули с ее талии. Шагнул в сторону, на вдохе провел ладонью по лицу, будто пытался стереть с себя жар – или эту бесконечно уродливую секунду.              Вайолет осталась стоять на месте, словно прибитая к полу. Лицо побледнело, щеки вспыхнули. Под нижней губой дернулся нерв. В глазах – не слезы, а что-то хуже: испепеляющее, ядовитое, как выдох аммиака.              Стив машинально перевел взгляд вниз, на ее руку – ту, что только что ударила его в грудь. Она дрожала. Почти незаметно, но достаточно, чтобы его что-то сжало изнутри. Его разозлило, что заметил, что ему это было важно.              — То есть… — начал он, и голос звучал ниже обычного, — Ты сейчас рассказала мне о своих чувствах. Обо всем, что грызло изнутри. Все, что не могла сказать. Наконец решилась – и в конце выдала это?              Харрингтон качнул головой. Лицо напряглось – скулы резко очертились, челюсть сжалась, зубы хрустнули. Он смотрел на нее и не узнавал, не понимал, кто она и где та Картер, которую Стив, считал, что знает до последней веснушки.              — Чего ради? Чтобы я оказался тем, кто ждал твоего срыва? Чтобы все выглядело так, будто у меня заготовлен финальный акт?              Стив шагнул ближе. Еще один сантиметр – и она бы услышала, как быстро стучит его сердце. Он не отводил взгляда – не мог. Если бы отвел, если бы дал себе мгновение – что-то внутри бы треснуло. Харрингтон бы сорвался. Словами, руками, всем, что копилось.              — Я видел тебя, Вайолет, — выговорил он глухо, чуть с надрывом, — Там, на кухне, когда ты говорила про Бертона. Видел, как ты держалась, как сжимала пальцы, чтобы не расплакаться. И знал, что если открою рот хоть на секунду – ты просто сгоришь.              Стив запнулся, проглотил лишнее, сжал кулаки – ногти впились в ладони. В груди стояло напряжение, словно тело гудело током, и он боялся даже моргнуть. Потому что если прикоснется – не остановится. Или обнимет так, что задохнется. Или наговорит того, чего потом не простит себе.              — Я не хотел быть тем, кто сделает хуже. Я держался, чтобы ты могла услышать хоть что-то от Хендерсона.              Харрингтон шумно выдохнул и отвел глаза на секунду, но тут же вернулся к ней, словно боялся, что за этот миг Вайолет исчезнет.              — А теперь ты стоишь и смотришь на меня, будто я заранее знал, чем все кончится. Будто сидел и ждал твоего срыва, чтобы сказать: «так я и думал».              Картер сжалась, как будто каждое его слово било по ней с точностью удара. Плечи вздернулись, будто тело пыталось отгородиться. Руки вжались в грудь, словно она пыталась удержать себя изнутри, прижать боль к телу, не дать ей вырваться наружу.              — Я не… — выдохнула она, скомкано, почти захлебываясь, — Все не так. Я не хотела…              Вайолет не пыталась звучать уверенно – это был не спор и не защита. Это был страх. Стив видел, как ее лицо покрылось пятнами, как губы дрожали, как взгляд метался от него к полу и обратно, не находя опору.              — Я просто… — начала она снова, судорожно вдохнула, будто воздуха не хватало.              Харрингтон молчал. Смотрел, как ее пальцы подрагивают, как грудь ходит в неровном ритме, и в его собственном теле все сжималось от слишком знакомого ощущения. Паника, которую ты прячешь за фасадом, пока он не треснет.              — Останься. Пожалуйста.              Ее голос неловко прорезал тишину. Никакой уверенности, никакой напористости – и все же он прозвучал так, будто что-то в ней окончательно надломилось.              И черт, ее слова ударили в него изнутри, звоном, отдающим в глотке и в груди.              — Тогда, может, хватит говорить так, будто хочешь, чтобы я ушел?              Картер подняла глаза. В них было все: страх, отчаяние, надежда и боль. Стив заглянул в ее лицо. Он знал его – до мельчайшего изгиба губ, до того, как дрожит ключица, когда ей не хватало кислорода. Но сейчас оно было другим. Словно то, что Харрингтон знал – пропало, смылось слезами, тревогой, бессонными ночами.              — Я стою перед тобой. Не у окна. Не у двери, — он проговорил нарочито медленно, чтобы она услышала каждое слово, — Я здесь.              Теперь Стив понял, что именно ее пугало все это время. Не он. Не их разговор. А мысль, что Харрингтон уйдет. Посмотрит на нее – и решит, что не хочет иметь никакого дела со всем этим.              Ее страх был не в словах. Он был в движениях. В том, как Вайолет держалась за себя, будто это единственное, что еще не разлетелось. В том, как взгляд срывался с него – снова и снова. В том, как внутри нее что-то звенело на грани срыва, но она все еще пыталась быть сильной.              И Стив знал этот страх. Потому что сам боялся того же.              Харрингтон выдохнул, повел плечами, расправляя затекшую спину. Куртка на лопатках затрещала, ткань натянулась, и он усмехнулся.              — Если ты сейчас расплачешься, я, может, и потеряю хватку, — пробормотал он, глядя на нее из-под бровей, — Серьезно. У меня нет инструкции по выживанию рядом с гиперчувствительными девушками и их суровыми отцами-механиками, который в любой момент может заглянуть в комнату своей дочери.              Стив качнул подбородком в сторону окна, где шторы все еще колыхались от сквозняка, и скосил взгляд туда.              — К тому же... я, если что, чуть шею не свернул, пока сюда лез. Там водосточная труба держится на остатках ржавчины и божьей милости. А если Дэвид проснется и увидит выпускника в твоей комнате посреди ночи – мне конец. И тебе, кстати, тоже.              Харрингтон заметил, как в ее лице что-то изменилось. Веки опустились, словно напряжение потянуло вниз. Плечи осели, дыхание стало глубже – не свободным, нет, но уже не рваным. Будто что-то внутри нее, совсем крошечное, но важное, оттаяло.              — Я не жду, что ты бросишься мне на шею, — проговорил он тише, — Или снова скажешь, что влюблена в меня.              Стив провел рукой по волосам, словно хотел сбросить волнение. Вдохнул и выдал, почти не разжимая губ:              — Но, если опять будет что-нибудь вроде «наверное, ты доволен». Я полезу обратно в окно. Прямо сейчас. Сломаю хребет, и пусть твой отец объясняет полиции, почему на его газоне лежит труп.              Харрингтон шагнул ближе. Осторожно поднял руки и мягко положил ладони ей на плечи. Сжал, чтобы Картер почувствовала тепло, вес, реальность. Дал ей опору.              — Я здесь, Бхрамари, — повторил он почти шепотом, — Потому что хочу. Потому что не могу иначе. Потому что ты – это ты. Даже сейчас. Особенно сейчас.              Вайолет не двигалась. Ни единого вдоха, ни дрожи, ни малейшего колебания, словно все живое в ней собралось в один плотный, неподвижный ком. Но под его пальцами – легкий, почти призрачный отклик мышц, словно отголосок внутренней бури, выбивающей воздух из легких.              — Я… — выдох сорвался на полуслове.              Стив нахмурился. Глаза сузились, и взгляд стал тяжелее. Он знал этот сдавленный, испуганный тон. Стыд. Такой, что заставляет сжиматься изнутри, будто кто-то чужой живет под кожей и гложет тебя изнутри.              — Прости, — прошептала она хрипло, — За сегодня. За то, что я…              Картер запнулась. Губы дрогнули, нижняя – в ту же секунду оказалась зажата между зубами, кожа на ней побелела от давления. Она знала, что будет дальше. Знала, как это звучит. И ненавидела себя за это.              — Сделала все как всегда, — договорил Харрингтон за нее.              Он поднял ладонь. Его пальцы пробрались к ее щеке, скользнули выше, по линии виска, заправили, выбившийся локон за ухо. Скользнули по дуге скулы и остановился у шеи, нащупав дрожащий пульс под большим пальцем. Слегка надавил под подбородком, приподняв ее лицо, поймал взгляд.              — Вообще, я рассчитывал, что все начнется немного иначе.              Вайолет моргнула. На щеках вспыхнул румянец, перекинулся на шею. Ее ладони дрогнули у груди, будто удерживали не тревогу, а сдавленный крик – тот, что жил где-то в солнечном сплетении, рядом с памятью и страхами.              — О чем ты… — начала она, но слова рассыпались в воздухе.              Стив склонил голову набок, скользнул взглядом по ее лицу, по трепещущим ресницам, по приоткрытым губам, и позволил себе короткую, почти усталую усмешку – такую, что рождалась в уголках губ и не касалась глаз.              — Ты соглашаешься на свидание. Я делаю вид, что не волнуюсь. Мы идем в кино, ты зеваешь, я тянусь за попкорном, как бы случайно касаюсь тебя. Классика.              Картер застыла. Глаза расширились, словно она пыталась в них уместить целый мир, в который не верила. Брови поползли вверх.              — Ты… серьезно?..              — Ну да, — кивнул он, — Как только разберемся с Бертоном. Что думаешь?              Ладонь сжала ее шею крепче. Вторая опустилась к локтю, затем – к запястью. Отнял ее руку от груди. Переплел пальцы с ее.              — Хорошо, — выдохнула она.              Харрингтон придвинулся ближе. Ее запах ударил в голову – теплый, немного сладкий, с ноткой чего-то знакомого. Вайолет дышала слишком часто, губы приоткрыты, припухшие. Стив не мог не смотреть на них.              — Вот, — прошептал, — Сразу бы так.              И потянулся к ней.              Почувствовал, как Картер затаила дыхание, как ладонь дрожит в его руке, как она тянется к нему так же сильно, как он – к ней. Но прежде, чем их губы соприкоснулись, Вайолет осторожно выскользнула из его хватки и коснулась его лица.              — У тебя … — сбивчиво пробормотала она, — Надо обработать.              Стив был в миллиметре от ее кожи, голос прозвучал не громче шепота.              — Заткнись, пожалуйста.              И поцеловал.              Мир сузился до одного прикосновения. Все исчезло – шум за окном, колотящий в висках пульс, даже напряжение в плечах, которое он не замечал до этой секунды. Осталась только Картер – ее запах, ее мягкие, чуть дрожащие губы, вкус, знакомый и забытый одновременно.              Вайолет с хрипом выдохнула в его рот, словно в ней что-то лопнуло. И тут же прижалась ближе, прильнула всем телом, будто больше не могла, и не хотела, держать дистанцию. Ее пальцы прошлись вверх по его затылку, вцепились в волосы.              Харрингтон отвечал с жадностью, которую прятал слишком долго. Он вкладывал в этот поцелуй все, что когда-то не позволил сказать вслух: каждое подавленное желание, каждое «подожди», каждое ее завуалированное «не сейчас», что застревало у него в горле занозой.              И вдруг – резкая вспышка боли.              Стив зашипел. И этого хватило, чтобы нарушить ритм. Разбитая губа взбунтовалась. Вкус железа моментально расплылся по языку. Он сглотнул, попытался не показать, но она уже почувствовала.              Картер замерла, осторожно отстранилась. Ее глаза расширились, ресницы дрогнули, щеки налились неуверенным румянцем. Взгляд метнулся к его рту.              — Говорила же, — пробурчала она, всматриваясь в рану, — Ты в…              Харрингтон фыркнул, отмахнулся легким, насмешливым движением головы, словно хотел стереть саму мысль о боли. Усмешка вышла кривой – губа саднила, ныла, но даже это казалось сейчас… правильным.              — В полном, — хрипло бросил он.              Стив провел большим пальцем по ее щеке, смахнул воображаемую пылинку, задержался в ямке под скулой.              Вайолет коротко выдохнула. И вдруг – усмехнулась. В уголках рта появилась жизнь, в глазах – тот самый свет, которого Харрингтон не видел с самого утра.              — Ты победил, — сказала она почти неслышно, будто слова сорвались раньше мысли.              — Победил? — Харрингтон отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо.              Картер качнула подбородком, словно внутренне уже приняла случившееся и теперь позволяла себе говорить прямо.              — Все это время я думала, что держу оборону. Что еще могу что-то контролировать. Себя, тебя, все это, — она на секунду опустила взгляд, — Но сейчас… не хочу.              Стив провел взглядом по ее плечам, которые теперь казались мягче, ниже, будто словно она впервые за день позволила себе не держать на них весь мир. И в его голосе прозвучало нечто, чего он сам не ожидал – легкость, почти теплая насмешка:              — Значит, капитулируешь?              Вайолет улыбнулась. И смех, прокатившийся в голосе, был как первый ясный день после долгой бури.              — Получается, да.              Харрингтон смотрел на нее, и в нем что-то сдвинулось: Картер не гасла рядом с ним, не сгорала, не ломалась под грузом того, что он не мог изменить.              Вайолет ждала. Ждала, когда можно будет быть собой. Без условий. Без страха. Без заранее выставленных щитов.              И только сейчас Стив понял: он тоже ждал. Черт побери, все это время – ждал того же.       

***

             Столовая гудела в привычной какофонии: звякали подносы, скрипел линолеум, кашляли автоматы, выдавая кислый сок. Запах – тяжелый, прожженный, как будто жарили не наггетсы, а саму кухню.              Харрингтон развалился на пластиковом стуле, одна нога вытянута вперед, другая – зацепила поднос под столом, слегка раскачивая его. Вилка в левой руке жила своей жизнью – щелкала по краю стола, потом лениво ткнулась в вязкое пюре, которое давно остыло и казалось абсолютно несъедобным.              Глаза скользили по залу, останавливаясь на знакомых лицах – кто-то ловил его взгляд и поспешно отводил глаза. Девчонки у дальнего окна зашептались, одна, блондинка, испуганно на него зыркнула. Стив слегка приподнял бровь. Хватило одного полувзгляда, чтобы она вспыхнула румянцем и уткнулась в поднос.              Томми сидел напротив и что-то бухтел – привычным тоном, с привычным недовольством, ковыряя высохшую лазанью. У него вообще все было не так: оценки, тренер, Кэрол, сэндвич.              — …если я не сдам еще раз, эта сука обещала выкинуть меня с команды, — гудел он, — Как будто может…              Стив кивнул. За спиной кто-то врезался в их стол, задев его ногой. Слишком резко, с идиотским хохотом. Он обернулся, бросил холодный взгляд через плечо. Даже не стал говорить. Зачем? Бесполезно.              Он снова перевел глаза. Вилка лениво перетекла из одной руки в другую. Щелк. Тыщ. Стук. Пюре. И взгляд – острый, ищущий. Как будто что-то ждал. Кого-то.              И нашел.              Уиллер.              Сидела наискосок, рядом с Холланд, которая трещала без умолку. Она взяла стакан сока, сделала глоток. Потом – едва заметное движение головы. Наклон. Угол зрения выверен идеально, будто репетировала.              Их глаза пересеклись на долю секунды.              — Ты вообще меня слушаешь? — пробурчал Холлувей, щелкнув пальцем перед его лицом.              Харрингтон мотнул головой, сбрасывая напряжение, и хмыкнул, почти про себя.              Томми проследил за его взглядом и закатил глаза.              — О, боже, — губы скривились в кривой ухмылке.              Стив промолчал. Что тут обсуждать? Он и так знал, чего хочет. Знал, как это будет. Все шло по плану – медленно, но в нужную сторону.              — Харрингтон, ну ей богу, — продолжал Холлувей, подперев подбородок кулаком, — Пара свиданий – и эта святоша скинет трусы быстрее, чем скажешь «поехали ко мне». Такие всегда ломаются. Ради приличия.              Стив пожал плечами. Взгляд оставался прикованным к Нэнси, даже когда она отвела глаза.              Ради приличия.              Из старых, настенных динамиков просачивался глухой голос диджея. По кухне гремели тележки, скрежетали подносы, подростки орали друг на друга так, будто не виделись неделю.              — А если ты реально на нее запал? — зевнул Томми, потянулся с хрустом и задел поднос – лазанья чуть не съехала, — Типа, серьезно?              Харрингтон не сразу ответил. Пальцы продолжали играть с вилкой – то перекатывая ее между пальцами, то щелкая по краю стола.              — Посмотрим, — выдал он наконец, с той ленивой интонацией, в которой смешивались скука и холодный расчет.              Даже не утверждение – ход шахматиста, который знает, что партия уже выиграна, но не торопится ставить мат.              — Ну, удачи тебе, Ромео, — фыркнул Холлувей, — Слишком умные девки – это головняк, ты же знаешь. С Кэрол хотя бы все просто…              Но Стив уже не слушал. Что-то уловил – не взгляд даже, а ощущение. Как будто кто-то дышит в затылок из другого конца зала.              Девчонка.              Сидела у дальней стены, рядом с автоматами и облезлыми плакатами, где скотч потемнел от грязных пальцев. Стол с оркестровыми. Те еще. Вечно с нотами, с наполовину закрытыми футлярами от духовых, воняющими металлом и старой тканью. Кто-то рядом грыз морковку, кто-то стучал ногой в ритм – будто без этого не могут нормально жевать.              Сама – неприметная. Волосы русые, заколоты как попало. Лицо острое, упрямое, без грамма косметики. В руках – пластиковая ложка, и держала она ее так, как будто могла вонзить при необходимости.              Стив склонил голову, разглядывая ее с легкой насмешкой. Что это вообще было – вызов? Любопытство? Неловкий флирт?              И как по команде – она отвела глаза. Отстраненно, даже показательно. Сложила руки на груди и уставилась куда-то вбок – в стену, в поднос, в пустоту, будто и не смотрела вовсе.              Томми нехотя оттолкнулся от стола, поднялся, и вытянулся вверх, потирая плечо. Рюкзак, вечно болтающийся наперекосяк, повис на плече, будто сам устал от происходящего.              — Куда ты собрался? — вопрос вырвался из Харрингтона почти на автомате.              Холлувей дернулся, обернулся на ходу, вскидывая вторую лямку. У него вечно было слишком много энергии для такой мелкой проблемы, как школа.              — Ты издеваешься, чувак? — буркнул он с преувеличенным раздражением, — Эссе. Помнишь? Кларк грозилась срезать баллы всем, кто не принесет сегодня. А мне, между прочим, еще нужен проходной, если я хочу остаться в команде.              Стив закатил глаза с театральной усталостью и с шумом откинулся на спинку стула. Вилка в его руке снова безжалостно проткнула пюре, как будто оно было во всем виновато.              — Лузер, — бросил он с ленивым скепсисом.              Томми только махнул рукой будто отгонял надоедливую муху, и двинулся прочь. Он скользнул сквозь ряды, мимо первогодков, которых Харрингтон даже не замечал. Одна из девчонок, заметив Холлувея, поспешно пригладила волосы и сделала вид, что читает обертку от батончика, хотя явно следила за каждым его шагом.              Харрингтон лениво повел взглядом по залу, привычно регистрируя лица – знакомые, скучные, предсказуемые. Школьная популяция в полном составе.              Но взгляд зацепился – через один стол, прямо напротив. Пара. Он не сразу понял, почему их заметил – ничего вызывающего. Они не были в центре внимания. Не держались за руки, не строили глазки.              Парень – Макс Бертон. Бегун, да. Тот самый, с вечно потными висками и спиной, прямой, как планка в тренажерке. Волосы вьются, слегка растрепаны, будто после пробежки, и, похоже, он даже не удосужился их поправить. Стив помнил его. Они пару раз перекинулись банальными фразами в раздевалке – про дезодорант, про Дэвиса, про то, кто опять занял шкафчик не по номеру. Четко в категории «нейтральный»: нормальный, но скучный. Ни скандалов, ни интриг.              И вот он тут, перед Стивом, в гавайской рубашке, методично грызет яблоко с видом монаха, практикующего терпение. Щелк. Пауза. Щелк. Каждый укус – как удар по чьим-то нервам. Весь в себе, будто весь зал – просто неудачное оформление к его перекусу.              Но не Бертон был интересен.              Девка рядом. Сначала показалась незнакомой. Но что-то в лице – смутно привычное. Не из близкого круга, не из его категории. Видел мельком – возможно, возле стадиона, или в холле. Потрепанная джинсовка. Волосы – темно-русые, небрежно обрубленные, до середины шеи, словно резала сама – ножницами из аптечки. Ни намека на укладку. Не броская, неформатная, но... странно живая. Все в ней – подвижное, немного суетное, будто существовала в ускоренной перемотке. Скомканная пружина. Только и ждет момента, чтобы выстрелить.              Харрингтон прищурился. Хотел было отвести взгляд, но тут она дернулась, как от удара током, скривилась, зажала уши ладонями, втянув шею.              — Да твою ж… — рыкнула девушка, голос хрипловатый, отчетливо раздраженный, — Опять. Серьезно? Этот хруст – как ультразвук. По позвоночнику. Как у червей, когда светишь ультрафиолетом. Факт из биологии. Если вдруг забыл.              Брови нахмурены, пальцы вцепились в волосы. Глаза метались, словно пыталась понять, откуда доносится треск – хотя знала, откуда.              Макс медленно повернулся к ней. Сохранял полный покой, не спеша. Откусил еще.              — Так ты все-таки читала? — проговорил он, не отрывая глаз от нее, — Я-то думал, ты просто спишь с открытыми глазами на всех уроках.              Она фыркнула, гордо задрав подбородок, и подняла палец – демонстративный жест, будто собирается вынести приговор.       — У меня вообще-то есть хобби, — отчеканила, — Например, вспоминать, что я, между прочим, не только интересный собеседник, но и потенциально величайшее открытие науки.       Стив усмехнулся краем губ. Не мог не отметить, как органично она парирует. Сценка – как мини-спектакль в рамках обеденного антуража. Он оглянулся: пара младших, сидящих за соседним столом, уже смотрели, затаив дыхание, с ложками в воздухе.              — И ты упорно напоминаешь об этом при каждой встрече, — заметил Бертон, не моргнув, и снова – хруст.              Девушка не выдержала. Резко выпрямилась, вскинулась, поставив руки на край стола с таким напором, что поднос рядом чуть не съехал вниз. Стул под ней скрипнул, а голос, высокий и звонкий, сиреной пронёсся над столовой.              — Это – преступление, — громко заявила она, — К моим ушам. К нервной системе. К социальной устойчивости всего учебного заведения!              Обвела зал рукой, как будто искала единомышленников. Пару человек фыркнули, кто-то хмыкнул.              — Если мы все однажды вымрем, — продолжала, нараспев, уже с пафосом конца света, — Вините их. Тех, кто хрустит. Потому что ни один взрыв, ни одна чума не перекроет этот… звук.              Харрингтон, не сдержавшись, прикрыл рот ладонью. Ему не хотелось засмеяться в голос, но выражение лица у нее было настолько серьезным, будто только что предсказала падение метеорита. Все в ней пылало, горело – жесты, голос, глаза. Была яркой, как искра от короткого замыкания. Слишком театральной, слишком шумной, но по-своему… заразительно живой.              Макс, в свою очередь, оставался в своей привычной каменной оболочке. Даже не шевелился. Сидел прямо, будто у него в позвоночнике уровень, и смотрел на нее с тем спокойствием, с каким смотрят на набегающую грозу: дождь польет, гром грохнет, но все равно мимо.              Затем его взгляд вдруг скользнул вправо, и замер. Прямо на Стиве. Бертон плавно подался вперед, коснулся пальцами ее запястья и негромко, почти беззвучно сказал:              — Вайолет. Хватит.              Но она будто не слышала. Или сделала вид.              Харрингтон подался вперед, подбородок на ладони, глаза сузились. Она, конечно, не раздражала. Пока. Но и не отпускала – цеплялась за внимание, как заноза за кожу: тонко, назойливо, болезненно интересно.              — И ты даже не понимаешь, — прошипела Вайолет, уже почти шепча, но с той же яростью, — Я просто хочу дышать, понимаешь? Просто жить. А ты – хрусть, хрусть, хрусть! Будто воспитывался в берлоге с барсуками, где это считается проявлением вежливости!              Макс дернул ее за рукав. Кажется, ему уже надоело быть частью этого спектакля.              — Картер. Серьезно. Сбавь обороты.              Она повернулась к нему. Прищурилась, губы поджались в обиженной дуге, будто он плюнул в ее монолог.              — Серьезничай со своими шортами, в которых бегаешь, — отрезала Вайолет, — Я, между прочим, единственный человек, который слушает твои вечное нытье о тренере и о том, как ты устаешь на подработке. Все, что я прошу – не жуй, будто завтра тебе сломают челюсть. Все. Это же не так сложно, правда?              Бертон тяжело вздохнул, как человек, у которого нет сил спорить, и повернулся к Стиву. На лице – спокойствие, ровное, чуть усталое, будто он только что объяснял математику младшекласснику.              — Чем обязаны, Ваше Величество? — бросил он с ленцой, даже не удосужившись убрать яблоко от губ.              Картер застыла. Вмиг. Руки, губы, взгляд – все остановилось, как будто кто-то нажал кнопку «пауза». Медленно, с опаской повернула голову – и наткнулась взглядом на Харрингтона.              Секунда.              Другая.              Третья – и Вайолет тяжело села обратно, ударившись коленом о край сиденья, но даже не отреагировала. Пластиковый стул застонал под ней, а сама, уронила лоб на скрещенные руки.              —Замечательно, — процедила она сквозь зубы, голосом, в котором обида смешалась с раздражением, — Мог бы и сказать              — Я пытался, — пожал плечами Макс, — Только кто бы слушал?              Стив слегка приподнял брови. Что-то в этих словах – их интонации, их точности, даже в том, как у Картер дрогнули плечи – ударило его неожиданно глубоко. Тонкой, почти невидимой иглой.              Харрингтон уже слышал это. Нет – говорил. Слова почти те же. Но в другом времени, в другом контексте. И говорил почему-то тоже ей. Видел, как она хмурится, сдвигает брови, открывает рот, чтобы возразить, а он – уставший, раздраженный, уже почти сдавшийся – бросал: «Еще бы ты слушала».              И Картер не слушала.              Стив опустил взгляд, отстраненно наблюдая, как собственные пальцы барабанят по ребру подноса. Словно неосознанный ритм хотел вытеснить это ощущение. Но оно не уходило.              Харрингтон нахмурился, откинулся на спинку стула, будто надеялся, что физическое движение вытряхнет из него это липкое ощущение чего-то чужого и знакомого одновременно. Он потер рукой висок, и уставился в точку между ними, где в воздухе будто повисло чужое эхо.              — Я вообще-то все еще здесь, — бросил Стив.              Бертон на него даже не взглянул. Только неторопливо качнул головой. Пальцы с яблоком все так же двигались с ленивой точностью. Выражение лица не изменилось – в нем была все та же неподвижность человека, у которого даже смертельное ранение не выбьет обед из расписания.              — Так чем обязаны?              — Она шумная, — коротко сказал Харрингтон, кивнув в сторону Вайолет подбородком.              Макс фыркнул. Даже не улыбнулся – выдохнул смешок, как человек, слышащий что-то до нелепости очевидное.              — Это столовая. Все орут.              — Вообще-то, — Стив заговорил мягко, почти лукаво, — Я говорил с ней.              Картер вздрогнула, как будто он толкнул ее в плечо. Резко распрямилась, обе руки легли на край стола – пальцы впились в край, побелев от напряжения.              Что-то было… не так.              Харрингтон не сразу понял, что именно. Он смотрел, и картинка будто бы начинала расползаться – как старая фотография, у которой цвета выцвели неравномерно. Лицо ее было знакомым, до боли, до мельчайшей мимики – но в то же время не таким. Слишком живым.              Щеки. Стив знал – они должны быть другими. Впалые. Бледные. Он не знал, откуда это «должны», но был в этом уверен до внутренней дрожи. Кожа – не такая. Сейчас она выглядела живой, теплой, почти сияющей. А он видел ее... серой?              Видел?              Глаза. Сейчас – яркие, внимательные, почти играющие. Но где-то под этим блеском пряталась тень другой картинки. Харрингтон чувствовал это нутром. Словно однажды уже смотрел в эти глаза – пустые, без фокуса, с потухшим светом и темными, болезненными кругами под ними. Он не мог вспомнить когда. Но видел. Помнил.              А теперь – этого нет.              Его передернуло, будто что-то внутри хрустнуло от несостыковки. Все в ней было слишком не таким. Слишком фальшивым.              Вайолет прищурилась, голову склонила набок, и с легкой, почти издевательской улыбкой, повторила – его же тоном, калькой с Бертона:              — Это столовая. Все орут.              Стив криво усмехнулся, вскинув бровь. В его голосе звучал ленивый вызов, он нарочно дал ей фору, только чтобы посмотреть, как она справится.              — Даже не удосужилась придумать что-то свое?              Картер откинулась на спинку, бросила на него взгляд поверх ресниц, уголки губ чуть дернулись, и с ленивой невозмутимостью произнесла:              — А зачем? Работает ведь.              Харрингтон напрягся. Что именно «работает»? Его реакция? Вся эта сцена, где каждый играет свою роль? Но что бы Вайолет ни имела в виду – это сработало. Он почувствовал укол где-то под ребрами.              Присмотрелся еще раз. Перед ним была та же дерзкая девчонка с нахальным языком и опасно живыми глазами. Но в то же время – совсем не она.              Почти как сон, в котором человек выглядит знакомо, но ты знаешь, что внутри – кто-то другой. Что-то с ней не сходилось. Какая-то щель между «было» и «стало», как зазубрина в фотоальбоме, врезавшаяся в мозг.              Стив будто помнил ее другой. Бледной, будто выцветшей, со стеклянным взглядом, в котором ничего не отражалось. Не просто молчаливой – опустошенной. Как будто голос внутри сломался, а все живое испарилось, оставив оболочку, которая еще ходит, но уже не живет.              И сейчас, наблюдая, как Картер наклоняется к столу, Харрингтон не мог избавиться от чувства, что перед ним – кто-то другой. Похожая до боли, до тошноты, но... не она. Будто кто-то вставил знакомое лицо в чужой контур.              Макс прекратил жевать. Он застыл, яблоко зависло в руке, и его взгляд медленно упал на сочную кожуру, будто та внезапно обрела вес. Затем, без слов, опустил фрукт на поднос. Пластик скрипнул, послышался глухой щелчок – звук обыденный, но в этот раз – наполненный.              — Думаю, он начал догадываться, — сказал Бертон негромко.              Вайолет моргнула и нахмурилась. На лице появилось преувеличенное удивление – наигранное, театральное, с легким прищуром.              — Правда? Прямо начал?              — Ты скажи, — отозвался Макс, — Ты же лучше его знаешь .              Она засмеялась. Затем покачала головой и закинула ногу на ногу, заговорила с тягучей небрежностью:              — Не-а. Не хочу быть той, кто рвет покровы, рушит воздушные замки и срывает маски. Ты же у нас спец по этому. Раз – и весь мой мир рассыпался.              Тон был легкий, почти игривый, но Стиву этот веселый налет показался фальшивым. За ним что-то скреблось. Словно трещина на стекле, замазанная блестками – все равно проступает, сочится изнутри.              Харрингтон не двигался, но чувствовал, как напряжение ползет вверх по спине, поднимается к шее. Воздух в столовой стал тяжелее. Или просто это он начал ощущать слишком многое.              Бертон вдруг выдохнул. Он встал, почти беззвучно, подхватил поднос, сделал три шага – и, не спрашивая, сел напротив Стива. Прямо на место Томми. Подвинул яблоко к краю, выровнял его, как будто от этого зависел порядок вещей, и сцепил пальцы на столе.              — Сейчас будет больно, — пробормотал Макс.              И Харрингтон даже не успел спросить, что он имеет в виду.              Боль пришла мгновенно.              Удар. Молния, прошедшая через затылок. Словно челюсти капкана захлопнулись у него в голове. Он отшатнулся, захрипел, стул заскрипел под ним, а поднос с грохотом полетел на пол, раскидав остатки еды.              Голоса вокруг стали отдаленными. Шорохи, хруст, топот – чужие, ненастоящие. А потом – тьма. Не полная, но дерганая, словно сломанная кинолента. Картинки мелькали одна за другой, резались и сливались в гулкую, оглушающую черно-белую вспышку.              Вечеринка. Нэнси. Томми. Кэрол. Барбара. Демогоргон. Дом Байерсов. Изнанка. Уиллер.. Джонатан.              Хендерсон. Дарт. Подвал. Картер с кочергой. Истязатель. Тоннели. Дети.              Индианаполис. Хэндерсон. Отец. Мотель. Картер.              Выпускной. Снова Вайолет. Галстук. Бакли. Скупс Ахой. Робин. Дастин. Эрика. Русские. Бункер.              Старкорт. Монстр. Картер. Фейерверки.              Лес. Церебро. Дети. Супермаркет. Харгроув. Комета. Бримборн.              Бассейн. Макс. Билли. Вайолет. Экскурсия по воспоминаниям.              Его спальня. Картер. Галстук. Ее руки. Глаза. Дрожащие пальцы.               Хижина Хоппера. Харгроув. Мэйфилд. Робин. Приемник Хендерсона. Сигналы от Бертона.              Поле. Изнанка. Вирус. Живой вирус.              Кадры стали замедляться. Один… еще… еще… Лица уносило прочь, звуки гасли, запахи выветривались. И только сердце билось громко, не в такт. Харрингтону стало холодно. Почти физически.              Он распахнул глаза.              Столовая. Тот же свет. Те же облупленные столы, подносы с разводами кетчупа, линолеум, продавленный в проходах. Но все казалось чужим.              Люди замерли. Один парень застыл с бургером, замершим в сантиметре от рта. Девчонка с подносом – в шаге от стола, нога будто подвисла в воздухе. Никто не дышал. Ни единого звука, даже вентиляция будто отключилась.              Стив вдохнул. Ребра скрипнули от напряжения. Гул в ушах начал утихать. Он медленно повернул голову.              Перед ним сидел Бертон.              Но не тот, что был ранее.              На место гавайской рубашки пришла куртка. Плечо порвано. На месте рукава – только лохмотья, грязь запеклась пятнами. Под ней – рубашка, серая от пота, прилипшая к коже. Волосы – растрепанные, как после бури. А глаза... темные. Без света. Словно он слишком долго смотрел в бездну – и она посмотрела в ответ.              Харрингтон стиснул зубы, сдерживая подступающую тошноту. Все внутри будто вывернули, пропустили через мясорубку и впихнули обратно, не особо заботясь о порядке. Мышцы гудели от напряжения, ладони вспотели. Его трясло – от злости, от растерянности, оттого, что он вообще не понимал, что, черт возьми, происходит.              — Ты вырубился секунд на десять, — сказал Макс, — Учитывая обстоятельства – это даже хорошо. Билли, помню, орал как резаный.              Говорил, как будто просто пересказывал вчерашнюю контрольную. Спокойно, с усталой насмешкой. Сидел все так же – локти на столе, подбородок на сцепленных пальцах. А яблоко… целое. Как будто ничего не происходило.              Стив моргнул. Огляделся мельком. Мир вокруг оставался застывшим, будто его сознание все еще не решило, проснулся он или нет.              — Это... выглядит, мягко говоря, как вторжение в личную жизнь, — продолжил Бертон, — Но Харгроув все запорол. Поэтому выбора у меня особо не было.              Харрингтон сжал кулаки. Мышцы на плечах ныли, будто после тяжелой тренировки, но он даже не мог вспомнить, когда в последний раз по-настоящему двигался.              — Какого хрена ты забыл здесь.              — Технически – это ты здесь. Но лишь условно. Сознание – сложная штука.              Стив шумно выдохнул, провел рукой по лицу. Лоб был влажным, пальцы дрожали, поставил локти на стол. Сердце колотилось.              — Ты серьезно? Теперь я? И как тебе? Шастать по чужим снам?              Макс не шелохнулся. Только чуть приподнял бровь.              — Ничего особенного. И нет, мне не нравится наблюдать, как вы корчитесь, если тебе вдруг важно мое мнение.              Харрингтон фыркнул и откинулся на спинку стула, стараясь замедлить дыхание. В голове по-прежнему шумело, но мысли начали вставать на места. Он смотрел на Бертона – потный, потрепанный, с пустыми глазами. Выглядел так, будто неделю жил в подвале без света и еды. Как зомби с привкусом сожаления.              — Вид у тебя так себе. Прямо скажем, как после массовой эвакуации из собственной жизни.              Макс чуть усмехнулся. В его взгляде на мгновение мелькнула не то жалость, не то ирония – и исчезла.              — Так и есть. Ты же не думал, что, я появлюсь с модным прикидом и улыбкой до ушей?              — Я вообще не думал, что ты появишься, — Стив мотнул головой, — И уж точно не в моем мозгу. К чему весь этот цирк?              Бертон отвел взгляд в сторону, будто искал ответ в застывших стенах. Его пальцы нервно дернулись – единственное движение за все время.              — Может, я хотел показать тебе, что было бы, не будь ты таким мудаком.              Стив стиснул челюсть. Брови сошлись к переносице. Эта мысль ударила не в лоб – под ребра. Куда-то глубже, туда, где обычно живут сожаления.              — Ну и что дальше? Будешь торчать у меня в голове? Пока я не отведу Вайолет за ручку в Старкорт?              Макс скривился, будто вспомнил нечто особенно неприятное.              — После того, что я увидел, поверь, у меня нет ни малейшего желания застревать тут дольше, чем нужно. Особенно то, что вы делали с ней. Вы как кролики, честно.              Бертон наконец пошевелился – откинулся на спинку, с хрустом щелкнул пальцами. Взгляд стал более живым, но в нем по-прежнему читалась отстраненность.              — Но у нас с тобой одна цель. Разве нет?              Харрингтон резко наклонился вперед. Стул под ним предательски застонал.              — У тебя – цель. У меня – Картер.              — Это одно и то же, если подумать, — Макс пожал плечами, — Ты хочешь, чтобы она перестала видеть во мне центр вселенной. Я – тоже. Отличная база для сотрудничества, разве нет?              Стив прищурился. В голосе Бертона не было ни издевки, ни угрозы – только усталость. И это злило еще больше.              — Прямо как с Харгроувом, да? — процедил он, с трудом сдерживая раздражение, — Кто следующий? Дастин? Оди?              — Хочешь – перечислю? — отозвался Макс и даже не моргнул. Сказал ровно, будто проговаривал названия улиц, по которым однажды пришлось бежать.              Харрингтон шумно выдохнул, опустил взгляд на стол. Поверхность казалась странной, будто покрыта инеем, но под пальцами ощущалась теплой. Дерево, которое никогда не существовало, но которое он все равно узнал.              — Это сон, — выдохнул Стив, скорее себе, чем ему.              — Что-то типа того, — откликнулся Бертон, — Добро пожаловать в переходную зону. Здесь не работает логика. Только интуиция. Или импульсы.              Харрингтон поднял на него взгляд.              — Как ты… вообще сюда попал?              Макс слегка повел плечом, как будто его вопрос был слишком легким. Или слишком банальным, чтобы на него стоило тратить усилия.              — Физический контакт. Ты и Билли. Один удар – одно окно. Я просто… проскользнул в щель.              Стив усмехнулся. В груди защемило, словно слова сами выдохнули боль сквозь зубы.              — Значит, тебе хватило одного удара, чтобы влезть мне в голову. Но на разговор с ней не решился?              — Решился, — ответил Бертон, не глядя. Его пальцы неторопливо перебирали край рукава, как будто ему было важнее сосредоточиться на складке, чем на собственной вине, — Я выбрал не делать этого.              Харрингтон откинулся на назад. Скрип стула будто подчеркнул тишину между ними. Он долго смотрел на Бертона, ища в нем хоть какую-то трещину, за которую можно было бы зацепиться. Ничего.              — Она хотела поговорить с тобой.              — Знаю.              — И ты все равно...              Стив сжал губы, не договорил. Слово «бросил» повисло между ними, так и оставшись непроизнесенным. Оно не требовало озвучивания. Они оба его слышали.              — Я не бросил, — все же проговорил Макс, и теперь поднял глаза, — Я отпустил. Это не одно и то же.              Харрингтон фыркнул, не скрывая злости. Закинул одну ногу на другую и скрестил руки на груди, как будто пытался физически отгородиться от всего происходящего. Его взгляд метнулся по сторонам – по этому странному, замершему помещению, где воздух словно застревал в горле, где ложки повисли в полете, а тени не двигались.              — Отпустил. Как же удобно, — прошипел он, — Привел в личный ад, погрелся у костра из воспоминаний, и считай – чист. Все, грехи сгорели. Только вот, знаешь что? Все это чертовски хорошо сработало – для тебя. Для нее – нет.              Макс выдохнул, будто знал, что любое объяснение будет звучать как оправдание, а он уже давно отказался оправдываться.              — Но сработало, — произнес он, — Почти.              Стив поморщился. Усмешка вырвалась сама, больше как сардонический рефлекс, чем как эмоция. Внутри все бурлило, но мысли отставали – не поспевая за злостью, за болью, за этой чертовой нелепостью.              — Почти? — выдохнул он, и голос сорвался на хрип, — По-твоему, это «почти», да? Потому что пару часов назад Вайолет выглядела так, будто готова лезть в Старкорт даже с переломанными ногами. Даже если я, черт возьми, привяжу ее к себе.              Бертон на секунду прикрыл глаза, словно ему нужно было не просто подумать – проглотить то, что жжет изнутри.              — Хэй, — сказал он, не оборачиваясь, — Иди сюда.              Мир ожил. В прямом смысле. Люди, до того застывшие, начали двигаться вновь. Посуда звякнула в стороне. А за спиной Макса, отмерла Картер, как кукла, которую снова завели.              Вайолет медленно поднялась со своего места, двинулась к нему. Плечи поначалу дрожали, но потом выпрямились – движения стали плавными, точными, почти... живыми. Села рядом, почти касаясь его локтем. Изгиб лица, поворот подбородка, мягкая тень на щеке – все было знакомым, болезненно точным. Но внутри этой точности не было ни дыхания, ни пульса.              — Выпендривается? — спросила она буднично.              Харрингтон вздрогнул. Сердце пропустило удар, руки сами собой сжались в кулаки. Он всмотрелся в ее лицо, в глаза, в изгиб губ. Слишком точно. Слишком неправильно. Все это – картина, написанная по памяти, где тени расположены не с той стороны.              Стив резко обернулся к Бертону.              — Это что за хрень?              Тот сидел по-прежнему ровно, ни один мускул не дрогнул. Смотрел на Харрингтона, взглядом врача в палате: не вмешиваясь, не судя, просто ожидая, когда подопытный осознает, в каком эксперименте оказался.              — Образ. Из памяти, — пояснил Макс, — Та, что была до…              Стив почти зарычал, плечи напряглись, пальцы сжались на краю стола.              — До чего, твою мать?              Бертон ответил с той же мрачной ясностью, что и прежде, будто каждое слово весило ровно столько, сколько нужно, чтобы сдавить горло.              — До всего. До Изнанки. До заражения. До тоннелей. До тех решений, которые казались правильными, пока не стало поздно.              Харрингтон провел рукой по лицу, словно хотел стереть все, что только что услышал. Смех сорвался неожиданно – жесткий, сухой, почти ломающийся.              — Великолепно. Просто охренительно. Ты, значит, решил вернуть себе ее такой, какой помнишь. До всего дерьма, которое сам же и устроил. И думаешь, что это сработает? Что я должен сделать? Расплакаться? Обнять тебя? Посочувствовать?              Стив метнул взгляд на Картер. На ее копию. Псевдотень, фантом, муляж под видом тепла.              — Ты не она, — выдал он, — Ни тоном. Ни глазами. Ни этой... хреновой тишиной. Даже молчишь не так.              Фантом слегка наклонила голову, будто кошка, услышавшая странный звук. В этом движении было что-то неуловимо чужое, словно она не чувствовала момента, а играла его.              — А ты хотел, чтобы я была ей? — тихо спросила. В голосе не было сарказма, лишь тонкая, почти неразличимая нотка чуждой жалости, — Потому что, если честно... мне самой не по себе.              — Да ладно? — усмехнулся Харрингтон, — Тогда какого хрена ты сидишь тут, копия? Кто тебя сюда поставил? Чтобы напомнить, что именно он просрал?              Тень опустила взгляд, пальцы сцепились на коленях. Все это Стив уже видел – в жизни, в памяти, в других, настоящих моментах. Только теперь – как отражение в мутной воде. Все верное, но до зуда неправильное.              — Моральное давление, наверное. Или... удобное зеркало, — ответила она.              Стив сжал челюсти. Вдохнул через нос, медленно, пытаясь не сорваться. Но гнев подступал, как пламя к бумаге – достаточно одного слова, чтобы все загорелось.              — Ты не зеркало. Ты просто призрак.              Он резко подался вперед, вдавливая локти в стол, и проговорил, почти не шевеля губами:              — И, если ты, думал, что это хоть как-то поможет – значит, ты давно сдох. И не в тоннелях. Гораздо раньше.              Харрингтон повернулся к Бертону. Тот не шелохнулся. Только наблюдал за ним из-под бровей.              — Я гляжу, прямо кабинет терапии открыли, — процедил он сквозь зубы, криво усмехнувшись, — «Вылечи здорового». Эксклюзивный квест от больных на голову. А между прочим, где-то там живая Вайолет, которая собирается лезть в самую гребаную гущу. По твоему же дерьмовому сценарию.              Макс поднял взгляд. Он не подался ни на сантиметр, но голос его прозвучал так тихо, будто мысли с трудом протискивались наружу.              — Не полезет. Ты не дашь. В твоих же интересах.              — А, ну конечно, — Стив закатил глаза, — Я же у вас тут местный чародей. Все решу за нее. Все вытяну. Все исправлю. Даже после твоих трюков. Соберу, склею. Буду держать, когда треснет. Как обычно.              Слова летели резко, как осколки, и в каждом – отголосок вины, замешанной с бессилием. Харрингтон чувствовал: Бертон что-то меняет в воздухе. И правда – Макс подался вперед, сложив ладони на столе.              — Что эта не нравится? — произнес он, кивая на фантом, — Без крика. Без боли. Без памяти о том, как ты ее терял. Не та, кто дрожал у тебя в руках. Не та, кого ты держал, когда все рушилось.              Харрингтон откинулся обратно. Он перевел взгляд на тень, сидящую сбоку, в идеально ровной позе. Под светом панели кожа ее казалась почти прозрачной.              — Мне нужна настоящая, — бросил он, глухо, — Та, что орет, когда страшно. Что цепляется, когда больно. Что ломается и все равно держится.              Стив указал подбородком на фантом. Та даже не шелохнулась. Только повела плечами, как будто уловила нотку угрозы в голосе.              — Не эта, которую ты вылепил. Не «до». Не витрина с прошлым.              — Жаль, — прошептала она. Губы почти не двигались, — Потому что здесь быть такой проще. Легче.              Харрингтон тяжело выдохнул, качнул головой, не верил, что вообще это слышит. Провел рукой по лицу, стараясь стереть усталость и себя заодно. От кончиков пальцев жгло, будто каждый нерв был обнажен. Все это было похоже на ловушку, в которую кто-то вложил слишком много расчета.              — Конечно. Тут у тебя чисто. Тепло. Стабильно. Никто не орет, не умирает. Ты под охраной. Бертон рядом – все под контролем, не так ли?              Тень кивнула. Чуть быстрее, чем нужно. В этом кивке было слишком много желания угодить. Почти по-человечески. Почти.              — И никто не умирает, — добавила она.              Стив прикрыл глаза, дал тишине вползти в голову. Пульс давил в виски. Все вокруг дышало не в такт. Словно само пространство работало против него, выдавливало, вымывало все настоящее. Даже тишина здесь была фальшивой.              — «Никто не умирает»… «Ты не дашь»… — тихо пробормотал он, потирая переносицу, — Ага. Потрясающе. Просто охренительно.              Харрингтон открыл глаза. Фантом все еще смотрела на него. Голова наклонена, поза – точная копия актрисы, ждущей сигнал с режиссерского кресла. Стив невольно сжал пальцы на столешнице – кромка дерева под ногтями была холодной, реальной, в отличие от всего остального.              Макс подался вперед, подбородок навис над переплетенными пальцами, и заговорил:              — Я видел, как ты смотрел. Как слушал. Ты ждал, Харрингтон. Именно этого. Признай. Хватит играть в недотрогу.               Стив провел рукой по волосам, откинув их назад, и задержал ладонь на затылке. Губы сжались в тонкую, неумолимую линию, челюсть чуть дрожала.              — Ты все глубже копаешь, Бертон. Даже не знаю, поражаться тебе или вызывать экзорциста.              И тут тень хладнокровно, почти хореографической точностью, протянула руку через стол. Пальцы едва коснулись его руки. Харрингтон мгновенно отпрянул. Словно ток пробежал по коже. Сердце заскрипело в груди.              — Не смей, — вырвалось из него почти рыком, — Ты не Картер.              — Но я знаю, — сказала негромко, почти с нежностью, — Как она смотрела на тебя. Всегда.              — Заткнись.              — Стив, — вмешался Макс, — За сутки Вайолет рассказала тебе больше, чем мне за все время. Она выбрала тебя. По наитию, по боли, по инерции – неважно.              Бертон сделал паузу, прищурился, словно примерял каждое слово к ране.              — От тебя требуется сместить фокус. И она пойдет.              Харрингтон отвел взгляд. Ладонь скользнула по столу, цепляя кончиками пальцев холодную, отполированную поверхность, и вдруг остановилась. Он замер, дыхание сбилось. В голове вспыхнуло – мгновенно, почти болезненно: Картер слушала. Не всегда. Не сразу. Но слушала. И цеплялась. За него. За голос. За руки.              Стив вспомнил, как она дрожала. Как держалась за каждое прикосновение, как пыталась дышать, вжимаясь лбом в его плечо. Он знал, если появиться возможность – Харрингтон уведет ее. Как и делал множество раз.              Не прячься, Вайолет. Дыши. Я рядом. Все закончилось.              — Что, прости? — хрипло переспросил он, не поднимая головы. Грудь сжалась, — Это как? Сказку на ночь? Поцелуй в лоб и надежда, что чудовище не заглянет снова?              Фантом опустила глаза. Лицо на миг стало… стыдливым, почти человечным.              — Вы ведь не сказки читали, — пробормотала она, тихо, будто случайно. И тут же отвернулась, пряча лицо.              Стив пристально посмотрел на нее. Пытался рассмотреть в ней что-то живое – остатки той, настоящей. В глазах не было ни злости, ни страха. Что-то другое. Неуверенность, тоска… или, может быть, отголосок сожаления.              Он повернулся к Бертону. Тот сидел неподвижно, будто вырезанный из камня, но Харрингтон заметил, как дернулась мышца у него на щеке. Легко. Почти незаметно. Но все-таки – дрожь.              — Допустим, — тихо сказал Стив, — Я скажу, что нужно. Картер поверит. Отвалит от тебя, что уже звучит, как фантастика.              Харрингтон подался вперед. Глаза потемнели, голос стал тусклым, сдавленным.              — А что потом? Когда узнает? Когда поймет, что мы сделали. Ты. И я. Когда все это, — он обвел рукой столовую, воздух, тень, — Обрушится, как и все остальное. Ты подумал, что будет потом?              Макс не дрогнул. Только губы поджались. Он смотрел прямо в глаза.              — Не «когда», — отчеканил, — А «если». Все зависит от тебя.              Харрингтон выпрямился, вскинул голову, и тут же расхохотался.              — Да пошел ты, — процедил он, вытирая рот тыльной стороной ладони, — Типа все на мне, да? А ты тут, в тени, святой мученик с режиссерским креслом.              Стив развернулся, ткнул пальцем в сторону фантома, будто предъявлял улику.              — А это что? Напоминание, кого я должен запутать, чтобы чувствовать себя лучше? Или так – дешевый сувенир, на случай, если забуду, с чего все началось?              Бертон медленно поднялся из-за стула, как будто каждое движение давалось с усилием. Ладони легли на стол. Взгляд врезался в Харрингтона.              — Напоминание, — сказал он, — Ты хотел ей помочь. Так сделай это.              Стив прищурился. Плечи напряглись, пальцы сжались в кулаки.              — А ты? — выплюнул он, — Почему не ты? Почему не рвешься в бой, не вылетаешь с речами? Ты же знаешь ее больше меня, да? Ты, мать твою, ее друг. Так иди. Скажи ей правду. Объясни. Или хотя бы попробуй.              Макс выпрямился. Руки скользнули за спину, переплелись, будто это было единственное, что еще поддавалось контролю. Лицо застывшее, холодное, но Харрингтон увидел, на мгновение, как уголок губ дрогнул.              — Все, что я мог – уже сделал. Все, что мог сказать – сказал. Этого не хватило. Ни угрозы. Ни запугивания.              Бертон сделал шаг назад, будто вглубь себя, в ту точку, откуда уже нет возвращения. Плечи осели. Движения стали механическими, точными, как у того, кто давно выучил все свои поражения наизусть, но все еще продолжает репетировать.              — Если бы у меня был хоть один шанс вернуться… — он не договорил. Сделал вдох, стиснул челюсть, — Я бы не просил Билли. И, черт возьми, уж точно не тебя.              Харрингтон шумно выдохнул и обхватил голову руками. Пальцы вцепились в волосы, натянули кожу черепа, будто можно было вытащить изнутри все это – выбор, чужие просьбы, чужие ожидания, свалившиеся на него как приговор.              — Чего ты от меня хочешь? — прошептал он, почти беззвучно.              Макс молчал. Не моргнул. Даже дыхания не было слышно.              — Ты прекрасно знаешь, какая она, — Стив говорил тише, но в голосе была почти физическая боль, — Картер не умеет отпускать. Она держится – за шрамы, за обрывки, за доказательства, что все было не зря. Это же Вайолет. Она не дура.              Харрингтон повел плечом, будто хотел стряхнуть с себя липкое чувство – чужую вину, чужое прошлое, которое вот-вот соскользнет ему на руки. Тень сидела в рядом, выточенная и гладкая, как мраморная фигура. И это бесило. Потому что он знал – настоящая сейчас не такая. Там все рвется по швам.              — А ты хочешь, чтобы все осталось так, как есть? — Бертон шагнул ближе, наклонив голову, — Хочешь смотреть, как она уходит в себя, и ничего не делать? Потому что боишься «повлиять»?              Стив поморщился. Губы дернулись в насмешке, но в глазах – ни капли веселья.              — Не твое дело, как у нас…              — Еще как мое, — голос Макса стал резким, почти резонирующим, — Потому что ты уже рядом. Глубже, чем я был когда-либо. И если ты этого до сих пор не понял – ты идиот. Каждый раз, когда она тянется к кому-то – это про тебя. Когда она ждет, что ее поймут без слов – снова ты. А если ты сейчас все просрешь – это будет не потому что ее нельзя трогать, а потому что ты испугался.              Харрингтон обернулся. Челюсть сжалась, мышцы на шее налились. Ноги под столом дрогнули – он едва не выбил стул. В висках застучало, словно кто-то барабанил по черепу изнутри. Он не знал – злость это или страх. Скорее, и то, и другое, слипшееся в комок.              — Заткнись.              — А если ты сейчас ничего не сделаешь, — продолжал Бертон, не отводя взгляда, — Все повторится. Она снова оттолкнет всех. Тебя – в первую очередь. Потому что ты ближе всех. Потому что ты важнее.              Стив опустил взгляд. Грудь болезненно вздыбилась на вдохе, будто что-то в ребрах сдвинулось не туда.              — Я не хочу давить на нее, — сказал он наконец. Но даже сам почувствовал, как слабо это прозвучало. Как попытка спастись за моралью, за красивыми словами.              — А ты и не дави. Просто продолжай ходить за ней, как привидение. Жди, пока снова станет слишком поздно, — Макс не повысил голоса, но в каждом слове звенело презрение, — Ты вообще кто такой? Где тот самый Харрингтон, который не умел думать ни о чем, кроме себя? Или ты забыл, как это – выбирать то, что выгодно лично тебе?              Стив замолчал. Пальцы сами собой поднялись к лицу – стерли пот со лба, провели по глазам, будто надеялся стереть весь разговор вместе с собой. Плечи дрогнули. Он устал. Настолько, что даже гнев в нем сидел будто вялый, выдохшийся. И все равно не отпускал.              Харрингтон знал, какой Картер бывает, когда все летит под откос. Когда трещины в ней становятся больше самой сути. Когда вместо человека – только контур, только оболочка, а внутри – эхо, пепел, выжженные пустоты. И всякий раз он смотрел на нее с надеждой, что вытащит. Что дотянется. Что в этот раз получится.              Да, Стив понимал, как она сломана. И это пугало. Потому что он уже знал, какой Вайолет может быть, когда трещины вытесняют собой все. Когда человек превращается в воспоминание о себе. И если быть до конца честным… было что-то в идее Бертона, что вызывало не страх, а облегчение.              Но если взглянуть на это иначе – совсем иначе… Черт возьми, может, это его шанс. Его свобода. Его билет.              Если получится, Харрингтон больше не будет чужим, случайным. Не будет вторым, не будет жить в сравнении, в чужих именах, в паузах, в которых прячется все, чего Картер не говорит. Не будет тени в ее взгляде, которая каждый раз напоминала: «Ты не главный. Ты просто сейчас».              Стив сжал переносицу, ладонью почти вдавив пальцы в лоб. Голова гудела. Он не знал, должен ли ненавидеть себя за то, что мысль об этом его… не пугает. Харрингтон только хочет, чтобы она отпустила. Стала собой. Здесь. С ним. Без багажей. Без замков из прошлого.              Если сейчас отступит – ее может утянуть снова. Только на этот раз не будет никого, кто бы вытащил. Только он. И если Стив выберет отойти, выбрать тишину, благородство, дистанцию – останется один. Опять. И будет винить себя, уже по-крупному. За трусость. За упущенную возможность. За то, что испугался взять то, что лежит прямо перед ним.              — А знаешь, что? — выдохнул он, едва повернув голову, — Давно пора.              Харрингтон встал. Стул скрипнул, как будто тоже сомневался. Он провел ладонями по одежде – пригладил поло, словно собирался не соглашаться, а… хоронить. Но не кого-то. А прошлое. Ее – и свое.              Подошел к Максу. Встал напротив. Неотрывный взгляд. Плечи расправлены, дыхание выровнено, голос – сухой, но четкий:              — Ты уже достаточно сделал. Мне. Ей. Поиграл в кукловода, потрогал чужие мысли, оставил везде свои следы, а теперь хочешь выйти чистым.              Стив наклонился ближе, почти вровень, не мигая.              — Хорошо. Я подыграю. Но с условием.              Бертон кивнул. Но в этом движении было что-то странно личное, словно он благодарил его. Или прощался.              Харрингтон скривился в полуугрюмой ухмылке. Прищурился, чуть приподняв бровь, будто оценивал собеседника заново, с другой стороны, с дистанцией.              — У Дастина есть приемник. Он собирал его, чтобы отследить твои импульсы – если вдруг ты решишь проявиться. Через него надо передать сигнал.              Стив сделал шаг вбок, облокотился на край соседнего стола, не отводя взгляда от Макса.              — Две фразы. Не больше. Скажешь, что прощаешь – или прощаешься. Что угодно, лишь бы поверила. И все. Конец главы, финальный аккорд.              Фантом чуть качнулась, словно на нее вдруг подул сквозняк. Она по-прежнему сидела как тень – вне фокуса, вне мира. Харрингтон даже не взглянул в ее сторону. Он не хотел ловить на себе ее взгляд. Не хотел видеть в нем отражения того, что собирался сделать.              — А дальше – мой ход.              Бертон посмотрел на него с тем самым странным выражением, в котором не было ни злости, ни иронии. Лишь тонкая линия губ чуть изогнулась, обозначив что-то среднее между уважением и признанием – того, что он больше не главный в этой истории.              — Договорились.              Фантом осталась сидеть за столом, но теперь ее фигура будто выцвела. Она все еще была здесь, но в то же время – где-то очень далеко. Стив это чувствовал кожей. Спиной. Памятью. Но не обернулся.              Макс развернулся первым и направился к двери без оглядки, будто уже знал, что Харрингтон пойдет за ним. И он двинулся за ним без колебаний. Ступал чуть позади, но с каждым шагом чувство было такое, будто он идет не за кем-то – а к чему-то. Неизбежному.              Столовая, казалось, вытянулась – и не в длину, а во времени. Ряды столов сливались в полосы, одинаково расставленные стулья будто следили за ними краем глаз. Воздух был тягучий, с легким запахом жира, смешанным с пылью. Где-то на краю зрения маячили силуэты – расплывчатые, нереальные.              Они шли мимо пустого подноса, мимо мятых салфеток, мимо забытой ложки, все так же лежащей на краю стола. Шаг за шагом. Стив, не отрывая взгляда от спины Бертона, шагал точно в такт. Но чем ближе была дверь, тем сильнее становилось ощущение, что ритм меняется. Что идти позади – больше неуместно.              Харрингтон ускорился. Вышел на одну линию. Рука потянулась вперед и легла на холодную металлическую ручку. Но не надавил. Застыл. Смотрел прямо перед собой, в матовое стекло, за которым, возможно, уже начиналось что-то совершенно иное.              — Двадцать третьего, — неожиданно пробормотал Бертон.              Стив понял, о чем он. Не повернулся, не шелохнулся. Только голос выдал реакцию:              — Что?              — Июля. Ее день рождения. Среда. Через два дня, — голос Макса стал тише, чуть сиплый, словно он повторял это себе уже много раз, прежде чем сказать вслух.              Харрингтон хмыкнул. Тонкая дрожь пробежала по коже, но он ее не заметил – или не захотел замечать.              — Ну… спасибо.              — Ты единственный, к кому она еще может прислушаться, — сказал Бертон уже на грани тишины, словно эти слова не предназначались никому другому.              Стив сжал пальцы сильнее, будто хотел вырвать ручку вместе с дверью. Плечи вздрогнули. Дыхание стало ровным. Уголки губ приподнялись в ухмылке.              — Посмотрим, как она воспримет Харрингтона с подарком и ложью в придачу.              И резко толкнул дверь вперед.              Свет ударил неожиданно. Белый, плотный, словно физический. Стив на секунду зажмурился, качнулся вперед. Ступня шагнула сама.              — Удачи, — донеслось сзади.              Он не обернулся. Не захотел возвращаться даже взглядом. Закрыл глаза. Вдохнул.              И в тот же миг почувствовал… дыхание.              Теплое. Ровное. Мягко касающееся кожи под ключицей. Теплое, живое, невыносимо реальное плечо прижато к его. Касание – не фантом, не иллюзия, не сон.              Харрингтон распахнул глаза.              Полумрак. Комната. Стены окрашены в тени. Узкая полоска света просачивается из-под шторы, дрожит на потолке. Где-то снаружи – далекий звук проезжающей машины, хриплый голос, смех. Обычная ночь.              Вайолет спала, крепко прижавшись к нему. Ладонь слабо обхватывала его предплечье, словно даже во сне не отпускала его окончательно. Стив чувствовал каждый изгиб ее тела, каждый вдох, отзывавшийся в его груди.              С каждым его выдохом из него уходило напряжение. Все, что копилось – страхи, сомнения, воспоминания, Бертон, фантомы, сквозняки чужих мыслей – больше не давили. Они не исчезли, нет. Они стали фоном.              Харрингтон повернул голову. Глаза задержались на ее лице. Он всматривался – в каждую деталь, словно заново собирал из них целое. Прядь волос легла ей на щеку, чуть колыхалась при дыхании. Ресницы отбрасывали мягкую тень. Веснушки, рассыпанные по коже, выглядели выцветшими, прямо карта, по которой Стив снова учился ориентироваться.              Сердце ударило сильнее. И впервые за долгое время – с уверенностью.              Стив не наблюдатель. Не статист. Не тот, кто догоняет чужие решения.              Оставалось сделать свой ход.