Stranger things: the beginning of the end.

22 июля 1985 года.       Глухая прохлада рассвета царапала щеку. Воздух казался влажным и неподвижным, как будто утро еще не решилось войти до конца. Из кухни доносилось приглушенное постукивание посуды. Мама. Похоже, вернулась с ночной смены.       Вайолет приподнялась на локте, задержала дыхание. Пальцы автоматически сжались в простыню. Быстро, почти нервно, она окинула взглядом комнату. Дверь – закрыта. Замок – цел. Ни звука. Тени лежат, как и прежде. Только он и она.       И все же сердце продолжало стучать так, будто по черепу кто-то сбивчиво бил палочками. Еще бы. После всего. После него.       Стив спал, раскинувшись на животе, лицом к ней, прижавшись щекой к подушке. Губа разбита, синева под скулой в свете казалась особенно глубокой, почти акварельной. В мягком, рассыпчатом утреннем свете он выглядел так, будто потерял несколько лет. Словно младшеклассник, сбежавший с урока. Лохматый, с растрепанной челкой, нахмуренный даже во сне.              Вайолет тихо выдохнула. И прежде чем передумала, осторожно подняла руку и провела пальцами по его лбу. Кожа была теплой, чуть влажной, и между бровями – та самая морщина, знакомая до боли. Тонкая складка тревоги, что не уходила ни на минуту. Она коснулась ее подушечкой пальца, мягко провела. Морщинка исчезла, но лицо не изменилось.       Харрингтон не проснулся. Только веки еле заметно повели, будто от легкого ветерка, и дыхание стало чуть глубже, ровнее. Словно тело, даже не просыпаясь, отозвалось на ее прикосновение – узнало, приняло, успокоилось.              Картер замерла, рука зависла в воздухе. Хотела убрать, но не смогла. Не сейчас. Пусть так. Еще немного. Хоть пару секунд – чтобы убедиться, что он здесь.       На ее постели, под бледным, рассеянным светом рассвета, который тонкой пеленой стелился по полу, по его спине, по ее коленям. Его ладонь лежала под ее майкой, словно это его место. Словно знал, что Вайолет может сорваться в любую секунду – и держал на случай, если снова попытается исчезнуть.       Так, как держал всегда.              Эта мысль обожгла. Хрупкое, невозможное всегда стало слишком реальным. Захотелось прижаться сильнее, зацепиться пальцами за его кожу, будто только это и могло ее спасти. Потому что когда что-то становится настоящим – становится пугающе уязвимым. А Картер уже не хотела терять.       Но пока не теряла. Пока Стив спал, Вайолет могла смотреть. Впитывать взглядом его сутулые плечи, сбившиеся волосы, эти нелепо длинные ресницы. Даже во сне он выглядел так, будто не умеет отдыхать – только держаться, только выстоять. Вечно готовый к драке.              Почему Харрингтон вообще остался после ее слов? Она металась, жалила, била вслепую. А он – выстоял. Уперся, как всегда. И даже тогда, когда Картер была готова оттолкнуть – не отступил.              Вайолет сдвинулась ближе. Ее кожа на секунду прильнула к его, и сердце глухо ударилось о ребра – Стив все еще держит. Не отпустил. Не передумал.       Заслуживала она подобного?       Картер тихо выдохнула, наклонилась, коснулась лбом его плеча. Старалась запомнить каждую деталь: как пахнет его кожа – смесь стирального порошка, теплого тела и улицы; как щекочет грубая ткань его футболки под носом. Как сильно хочется, чтобы утро не заканчивалось.       Ее пальцы сами собой скользнули вдоль его ребер, по касательной. Его лопатка дернулась, он глубже вдохнул, будто это прикосновение его успокаивало. В ней – тишина, в нем – равновесие.       Вайолет затаила дыхание. Хотелось вцепиться в него обеими руками, остаться здесь, в ее комнате, в этом мягком полумраке, где ни прошлое, ни страх, ни мысли о Бертона не могли дотянуться до нее.       Ладонь скользнула ниже – к полоске кожи, что выглядывала из-под его футболки. И Харрингтон снова отозвался. Пальцы сжались крепче, и ее губы дрогнули в улыбке. Почти такой же, как вчера, когда он смотрел на нее после ее добровольной сдачи, и не отвернулся.       Останься. Хотелось сказать это снова. Не просить – шепнуть между делом, между этим утром и следующим. Между ней прежней – и той, которой Картер, может быть, еще станет.              Вайолет закрыла глаза, неуверенно прижалась к нему. Словно благодарила. За то, что он остался. За то, что, несмотря на все, рядом. За то, что после долгой ночи, полной срывов и острых слов, ей не хочется больше спасаться бегством – даже от самой себя.       Она только собиралась впустить в себя его запах, тепло, ту странную тишину, что казалась ей домом, как послышались шаги. Почти неслышные, но по спине прошел холодок. Эмили. Узнала сразу. По весу, по ритму, по замиранию сердца.              Резким, паническим движением Картер выпрямилась. Воздух хлынул в грудь. Стив сонно шевельнулся, но уже спустя миг один глаз приоткрылся. Второй – сразу следом. И, как назло, в ту же секунду послышался стук в дверь.       — Вайолет? — Мама. Полголоса. Но с той самой интонацией, от которой никуда не деться.       Картер рефлекторно прижала ладонь к Харрингтону, к его рту, не давая ему издать и звука. Пальцы дрогнули, скользнули по щеке.       Стив поймал ее взгляд. Его лицо еще теплое от сна, губа припухшая, волосы взъерошены, но в глазах – веселье. То самое бесстыжее, с нахальным огоньком, который она видела в нем еще до всех поцелуев. До того, как он стал – вот этим. Ее настоящим утром.              — Проснулась? — снова голос мамы. И за ним – легкий щелчок. Ручка провернулась, но дверь не поддалась.       Картер успела выдохнуть с облегчением – ровно на секунду. Стив приподнялся на локте и, словно это было частью утренней рутины, подтянул ее ближе. Его движение не требовало согласия – оно вело. Через миг она уже сидела у него на коленях, лицом к лицу, бедрами по обе стороны от него. Ладони упирались в его грудь, а он...       А Харрингтон смотрел на нее снизу вверх, приподняв подбородок. На лице – смех, дерзость, и еще что-то невыносимо живое. И все это – под едва светлым небом рассвета, в комнате, где они были вдвоем, а за дверью – целый другой, чужой, холодный мир.              Прежде чем Вайолет успела выдохнуть хоть звук, Стив мягко поднял руку и бесцеремонно отстранил ее ладонь от своих губ. Пальцы обвили ее запястье, задержавшись на секунду дольше. Потом скользнули под майку, по бокам, выше – до ребер, до спины. Затем, не отрывая взгляда, едва коснулся ее подбородка губами. Как будто случайно. Как будто это ничего не значило. Хотя значило все.              — А с каких пор ты запираешь двери? — голос Эмили стал строже. Ближе. Картер вздрогнула.              Харрингтон наклонился ближе. Его висок коснулся ее лба, и горячее дыхание обожгло щеку, будто каждый его выдох искал дорогу к ее нервам Его ладони не отступали – наоборот, двигались медленно, исследуя, запоминая на ощупь.       — Сквозняк, — выдохнула она, растягивая слова, словно от этого зависело равновесие, — Не хотела, чтобы лампа опять упала.       Картер говорила ровно, но внутри все сворачивалось от напряжения. Грудь прижималась к нему с каждым словом, и в этом прикосновении было куда больше уязвимости, чем хотелось бы. Стив слушал ее, но больше чувствовал. Сквозь кожу, сквозь дыхание. И знал, что она сейчас – целиком в его руках.              — Лампа? — переспросили с тем особым выражением, от которого ей становилось не по себе. Мягкая забота, в которой пряталась подозрительность. Материнская хирургия: ни один шов не ускользнет.       Вайолет отвела взгляд, но успела заметить, как Харрингтон, с неприличным удовольствием, закатил глаза, демонстративно приподняв бровь. Ей захотелось толкнуть его локтем, сбить это выражение с лица, выдернуть хоть на миг из этого дразнящего спокойствия. Но она лишь прикусила нижнюю губу, жест бессильного раздражения, и, не дожидаясь новой его выходки, ровным голосом бросила:       — Да, мам. Вчера вечером. Все в порядке.       Стив не двинулся, но она видела, как его грудь слабо вздрагивает от сдержанного смеха. Он знал, что играет с огнем, и, похоже, получал от этого искреннее удовольствие. Его губы были так близко, что каждое слово, которое Картер произносила, будто бы скользило по его коже. И Харрингтон ловил их – один за другим, не моргая.       — Это, та, что вы отцом притащили из мастерской? — уточнила Эмили.       Стив наклонился еще ближе, и в этот момент их дыхания переплелись. Его лоб мягко коснулся ее скулы, а рука, словно по наитию, медленно скользнула выше – вдоль позвоночника, чуть сильнее надавливая в самых чувствительных точках. Как будто рисовал на коже карту, которую знал только он.       Харрингтон замер, задержался ровно на столько, чтобы ее сердце сбилось с ритма. А затем склонился к самому уху и выдохнул шепотом, низким, шероховатым, обжигающим:       — Лампа? Это тактика такая?              Губы почти коснулись ее мочки, и Вайолет едва сдержалась, чтобы не отпрянуть, не выдохнуть вслух. А он – хмыкнул. Беззастенчиво. Громко. Словно весь этот хаос вокруг был ради его личного развлечения.              В следующую секунду, комично округлив глаза, Стив прикрыл рот ладонью. Выразительно. Театрально. Как мальчишка, пойманный за пакостью.       Картер медленно, с отчаянным самообладанием повернулась к нему. Пальцы вцепились в его плечи, словно это была единственная возможность заземлиться. Под ними напряглись мышцы – короткий, рефлекторный отклик на ее прикосновение. Его улыбка никуда не делась. Она застыла в уголках губ – наглая, живая, ставшая частью его лица.              — Да, — пробормотала Вайолет, отводя взгляд, будто бы в сторону, но на самом деле – от собственного отражения в его глазах, — Именно она.       За дверью повисла пауза. Долгая, обдуманная. Возможно, Эмили уже стояла с рукой на ручке, раздумывая, стоит ли открыть, проверить, сказать что-то еще. Или просто остаться матерью – той, что всегда чувствует, когда дочь ей врет.              — Ладно, — наконец произнесла она, — Завтрак на столе. Только, пожалуйста, потише. Отец уехал, но мне бы хотя бы пару часов…       Харрингтон снова провел рукой по ее спине, медленно, с ленивой уверенностью. Пальцы двигались от поясницы вверх, почти по дуге, будто он прорисовывал ее изнутри. Стив не спешил, не отвлекался. А Картер в это время едва удерживала дыхание ровным. Все внутри дрожало, хотя она изо всех сил старалась не выдать этого ни движением, ни голосом. Его прикосновения были как ток – не обжигали, но оставляли след.              — Хорошо, мам, — отозвалась Вайолет как можно мягче, стараясь не выдать, трепещущий голос, — Отдыхай.       — Угу… — за дверью послышался уже сонный тон, сдавленный зевком, — И… не забудь проветрить. В городе грипп.       Потом шаги, убывающие, растворяющиеся в коридоре. Щелчок, легкий, – наверное, снова поправила халат на плече или захлопнула за собой дверь в родительскую спальню.       Комната вновь стала камерой – полутемной, теплой, полной воздуха, в котором все еще витало его дыхание, ее дрожь, и то странное ощущение, что снаружи – все та же жизнь, а здесь, между ладоней и голосов, начинается совсем другая.       Картер не двигалась. Будто в сердце бури, которую сама пыталась укротить. Ее ладони упирались в его грудь, под ними – ровный ритм сердца. Его руки остались в том же положении, будто это была территория, которую Харрингтон взял в молчаливую аренду. А между ними – глухое, медленно растущее пламя. Невыносимо близкое.       Вайолет не сразу поняла, что все это время смотрит ему в глаза. В упор. И что он смотрит в ответ – так же открыто, как будто нет ничего проще, чем выдерживать ее взгляд. Он не моргал. Не шутил. Не пытался скрыться за фразой или движением.       Стив выглядел чересчур расслабленным. Опасно уверенным. Но в его взгляде не было насмешки – только терпеливое ожидание. Он словно говорил: давай, Картер, твой ход.       — Ты идиот, — выдохнула, слова слетели с губ прежде, чем она успела их осмыслить.       Харрингтон подался ближе. Его дыхание коснулось ее щек, как раз перед тем, как пальцы вновь пришли в движение – скользнули по талии, по ее бедру прямо к кромке пижамных шорт, словно Стив сам разрешал себе идти дальше, проверяя, насколько глубоко Вайолет готова его впустить. До самой грани. До обжигающего напряжения, от которого она вжималась в него сильнее.       — Ты разве не знала? — прошептал он, касаясь губами кожи, и от этой близости в ней все снова сжалось, взвилось и вцепилось когтями в ребра.       Картер резко выдохнула, глаза сузились, и она сама подалась вперед, до предела так, что их носы едва не столкнулись, но Вайолет не позволила себе дрогнуть. Даже когда давление в плечах перешло в боль, даже когда его ладонь легла чуть выше колена, как предупреждение, как искра, готовая вспыхнуть.       — Провокатор, — процедила она, выговаривая каждую букву.       Харрингтон приподнял бровь, как будто хотел пошутить, но промолчал. И именно в этой тишине, будто по ее вызову, повел тазом вверх. Почти невесомо, но достаточно, чтобы волна жара окатила ее с головой. Картер судорожно втянула воздух, крепче вжалась пальцами в его плечи, будто могла таким образом остановить весь этот нескончаемый ток между ними.       — Напоминаю, — выдохнул он, — Это ты на мне сидишь.       Вайолет будто окатило кипятком. До ушей. До самых корней волос. Сердце билось в ритме, который она больше не контролировала. Ее буквально жгло изнутри от осознания: Стив чувствует каждую ее реакцию. Видит, как он на нее действует.              — Прекрати, — прошипела она, голос сорвался на раздраженный выдох.       Харрингтон склонил голову, взгляд стал мягче. Ленивая улыбка, прищур, тяжелое дыхание между шуткой и чем-то еще. Смотрел, будто считывал каждый миллиметр ее выражения, каждый всполох под кожей.       — Я даже не начинал, — прошептал он.       Вайолет закатила глаза, стараясь не обращать внимания на горящие щеки, но жар не утихал. Он обволакивал, пропитывал каждую клетку.       — Можешь хотя бы один раз не выглядеть так, будто выиграл чемпионат по идиотизму?       — Хм, дай подумать… — Стив нарочито потянул паузу, щелкнул языком, будто искренне взвешивал, — Нет. Особенно после того, как ты признала мою победу. Это был памятный момент, между прочим. Записал бы в дневник, если бы вел.       — О да, вижу эту картину: «Дорогой дневник, Картер покраснела, признала мое великое превосходство и, возможно, прикусила язык. Заслужил сквозняк в спину», — пробормотала она, прищурившись, но уголки губ все же дрогнули.       Харрингтон хохотнул, его губы скользнули ниже – к ее шее. Тепло его дыхания обдало кожу, а голос, прозвучавший почти шепотом, срезонировал где-то у основания позвоночника:              — Я уже мысленно оформил грамоту. Повешу рядом с медалью за выживание. «Три истерики, два побега, ноль шансов. Главный приз – Вайолет на коленях». Что скажешь?              Картер фыркнула, резко толкнув его в плечо. С тем зарядом, что говорил – еще одно слово, и он вылетит с кровати без торжественного вручения.              — Заткнись уже.       Стив театрально застонал, будто она не ладонью его оттолкнула, а воткнула шпагу между ребер. Его руки крепче обвились вокруг нее, и он утянул ее ближе, зарываясь лицом в волосы, вдыхая их запах так глубоко, будто собирался запомнить каждую деталь.       И вдруг Харрингтон застыл.       Совсем. Словно выключили не только свет, но и движение, и звук. Руки ослабли. Дыхание исчезло. Напряжение пронеслось по его телу, передавшись ей.       — Вай, — выдохнул он. Глухо. Слишком тихо. Слишком непривычно.       Картер сразу замерла. Голос изменился. Тонкие нити шутки и тепла исчезли, оставив за собой только пустоту. Что-то неуловимое, но тяжелое.       Стив отстранился – ровно настолько, чтобы она увидела его глаза. И этого оказалось достаточно, чтобы понять: что-то изменилось.       — Ты собираешься туда идти?       Слова прозвучали не как вопрос, а как неизбежность. Ни «Бертон», ни «Старкорт» он не назвал. Ему и не нужно было.              Харрингтон знал.       И теперь Вайолет знала, что он знал.              Она смотрела на него, не в силах пошевелиться. В глазах Стива не было ни тени осуждения. Ни страха. Только молчаливая, болезненно точная внимательность. Такая, что пробирает до мурашек, не оставляет лазеек, не принимает масок. Она не просто смотрела – видела. До самой сути.       В горле встал плотный, горячий ком, но Картер все же попыталась заговорить. Слова липли к небу, расплывались в голове, но смысл был прост:       — Ты же понимаешь, я… — она хотела сказать «должна», но голос дрогнул и исчез.       Не нужно было заканчивать. Харрингтон уже все понял. Его взгляд говорил об этом яснее любых слов.              Вайолет приоткрыла рот, чтобы все же договорить, но именно в этот момент в замке двери щелкнул ключ. Для нее этот звук прозвучал, как выстрел в спину. Она вздрогнула всем телом, сорвалась с места.              — Черт… — шепот сорвался до панического хрипа.              Одеяло оказалось на плечах за долю секунды. Взгляд рванулся к двери, зрачки сузились – будто сейчас оттуда войдет не человек, а приговор.              Стив не успел ни среагировать, ни удержать равновесие. Он рухнул с кровати. В воздухе повисло глухое «Уф», за которым последовало нечто, отдаленно похожее на страдальческий вздох:       — Ауч… Идеальное завершение диалога века. Спасибо, Картер. По-настоящему тронут.       Но Вайолет его уже почти не слышала. Все внимание – к двери, к шагам, к любому возможному звуку. Одеяло закрывало уши, но в голове звенело. Она ждала мать – или, хуже, отца. И хотя Дэвид бы не закатил сцену, но встреча в такой обстановке точно не входила в ее планы. Особенно с Харрингтоном на полу.       И тогда на пороге появился… Дастин.       Стоял как вкопанный. Бледный, как мел, с лицом, на котором застыла смесь паники и извинения. В одной руке сжимал блокнот – так крепко, будто держал не тетрадь, а проводник по выживанию. Второй вцепился в дверной косяк, словно именно он удерживал его от того, чтобы упасть.       Глаза метались: от нее – закутанной в одеяло, с всклокоченными волосами и раскрасневшимися щеками – к полу, где торчала нога Стива. Потом – еще раз. Челюсть медленно опустилась, и, судя по выражению лица, логика в голове Хендерсона в этот момент пошла в отказ.       — Я… — попытался он, — Я просто…       Дастин поднял блокнот, будто наличие письменных доказательств отменяет абсурд происходящего.       Картер, наконец, очнулась. Метнулась к краю кровати. Взгляд лихорадочно метался, пока не наткнулся на Харрингтона, распластанного на ковре. Он прижимал ладонь к боку и морщился так, будто пытался не застонать вслух. Даже в этой позе – лежа, в скомканной футболке – Стив ухитрялся выглядеть не столько страдающим, сколько театрально трагичным.              — Ты как?.. — просипела она, касаясь его плеча дрожащими пальцами. Лицо горело. Живот сжался от напряжения.       Харрингтон поднял голову, губы скривились в вымученной усмешке, и, зажмурившись, сдержанно пробормотал:       — Физически – на грани. Душевно... проверяю, сколько кусочков осталось целыми. Твои колени, к слову, нанесли удар по самым уязвимым местам.       Вайолет сжала губы, на миг опустила голову, зарывшись в ладони, почти вслух чертыхнулась. Затем резко повернулась к двери, лицо вспыхнуло еще ярче, как будто оттуда в любую секунду мог войти отец, с чашкой кофе и гробовой тишиной вместо слов.              —… закрой… — прошипела она, как будто это было заклинание, способное остановить катастрофу.       Хендерсон, застывший в проеме, словно только сейчас осознал, где находится. Он вздрогнул, метнулся назад, быстро прикрыл дверь, и прислонился к ней спиной, как будто пытался закрыть телом вход во внешний мир.       — Ты… ты что, голый? — выдавил он с ужасом в голосе, который ни капли не скрывал.       Стив со стоном приподнялся, локоть скользнул по полу. Из-за кровати показалось его лицо – мятая щека, один глаз прикрыт, волосы торчат в разные стороны.       — Нет, но был в шаге от этого. Если бы ты пришел хоть на пару секунд позже, эффект был бы куда… зрелищнее, — отозвался он глухо.       Вайолет закрыла глаза и шумно выдохнула, прижав пальцы к вискам.       — Как ты вообще сюда вошел? — она сдернула с себя одеяло, — Я же… заперла. Я точно…       — У меня был ключ, — затараторил Дастин, и его голос стал выше обычного. Он сжал блокнот сильнее, — С прошлого раза. Я же закрывал, чтобы мистер «А то я не знал» не прокрался в твою комнату.       Харрингтон сдавленно хмыкнул, медленно опуская голову обратно на ковер. Прикрыл лицо ладонью, и плечи вздрогнули – то ли от злости, то ли от легкого смеха.       — Превосходно, — пробормотал он сквозь пальцы, — Колено в бок, Хендерсон с ключом на подмоге… Что дальше, Дэвид с монтировкой в засаде?              Картер закатила глаза, но в уголках губ дрогнула невольная, нервная улыбка. Как бы она ни пыталась сохранить серьезность – это был Стив, и он неизменно вытягивал из нее те реакции, которые Вайолет не планировала.              — Так… — пробормотала она, переводя взгляд на Хендерсона, — Что случилось?       Дастин сглотнул. Расправил плечи, блокнот в руках дрожал. Глаза были серьезными, слишком темными для Хендерсона, который обычно шумел, прыгал, махал руками. Сейчас в нем не было ни одной привычной эмоции. Губы беззвучно шевельнулись, прежде чем, наконец, издал первый внятный звук.              — Тут… — начал он, но осекся.              Хендерсон молча протянул записи. Лицо – напряженное, словно он вручал не листок с кодом, а гранату без чеки.       — Вот.              Картер взяла тетрадь быстрее, чем собиралась. Движение получилось резким, почти отрывистым. Пальцы мгновенно вцепились в обложку, и бумага хрустнула в напряженной хватке.              Страница была испещрена линиями – ритмичные точки и тире, строгие, словно кто-то вписывал их с молитвенной точностью. Меж ними – карандашные буквы, выводившиеся явно в спешке. Вайолет медленно провела взглядом по строке, мозг сам дешифровывал ритм, будто что-то глубоко спрятанное внутри нее включилось:       ..-. .-. --- -.. --- / -.-- --.. -.-- -... .- .-.. . - / ... .- -- .-              И когда взгляд дошел до последней линии, фраза отчетливо вспыхнула внутри:       Фродо вызывает Сэма.       В горле пересохло. Пальцы сжались еще сильнее. Картер не отрывала взгляда от слов, будто они могли растаять, если моргнуть. А потом подняла глаза на Дастина.       Хендерсон уже не выглядел растерянным. В его взгляде было что-то неприлично гордое – восторг, фанатизм, торжество открытия. Дастин будто светился изнутри.       — Это же… «Властелин колец»! — почти выдохнул он, сияя, — Ты – это Сэм. Не просто друг, а тот, кто шел до самого конца. Кто искал Фродо, даже когда пути не было. Даже когда казалось, что все уже потеряно. А он –и есть Фродо. Он нес свое бремя, думая, что остался один. А ты – все это время шла следом.       Хендерсон говорил с жаром, с дрожью в голосе, и Вайолет внезапно захотелось закричать. Потому что все было так верно. Болезненно верно. До кома где-то под сердцем.       Стив поднялся с пола, отряхивая плечо. Прошел вокруг кровати, размял шею, бросил короткий взгляд на блокнот в ее руках и опустился рядом с ней.              — Он – это Макс? — спросил он глухо.       Дастин не сразу понял, что с ним говорят, словно все еще стоял где-то в своем триумфе, на сцене, освещенной собственным озарением. Затем встрепенулся и кивнул, сбивчиво:       — Я… да, — выдавил он, и сразу за этим разразился речевым потоком, — Ночью. Проснулся от странного шума. Сначала подумал – радиопомехи, но звук был слишком четкий. Повторяющийся. Интервальный. Сигналы. Я сразу начал записывать, сверяться с таблицей – и да, Морзе. Без вариантов. Не случайный фон. Это был сигнал. Намеренный.       Хендерсон ткнул в тетрадь, словно хотел доказать – это не просто догадка, не воображение. Это Бертон. Это реально.       — Я знал, что приемник Кларка поможет! И он связался! Сам. Вышел. На. Связь.              Вайолет молчала. Ее пальцы сжали тетрадь, словно от этого зависела ее устойчивость. Под кожей, где обычно бил пульс, теперь что-то горело. Все будто разогревалось изнутри – гнев, обида, боль и та тугая пружина злости, которую она так долго сдерживала.              Фраза не оставляла ее в покое. «Фродо вызывает Сэма». Без контекста – невинная строка, почти детская. Но не для нее. Макс и «Властелин колец» были связаны узлом в ее памяти. Они с Дастином часами спорили о кольце, о Гэндальфе, о миссии, которую нельзя бросить. Этот текст – не шифр, не случайная цитата. Это отпечаток. Намек. Укол в сердце.              Картер резко втянула воздух, в груди закололо. Выдохнула – почти шипением. Бумага под пальцами предательски зашуршала, будто жаловалась на боль, но Вайолет будто не слышала – или не хотела слышать. В голове крутилась одна и та же мысль: где ты был, Фродо, когда Сэм тебя звал? Когда он искал, ломал себя и других…       Словно в ответ, возбужденный голос Хендерсона прорезал комнату:       — Я думал, у меня глюки. Ну, правда! Звук странный, повторяющийся. Но потом – четкий ритм. Морзе, Вай! Это Бертон. Я уверен.       Дастин подался вперед, глаза горели лихорадкой, руки то сжимались, то разжимались в воздухе, будто пытался поймать мысль, чтобы не потерять ее. Он говорил быстро, почти без пауз, с той детской наивной радостью, когда чудо становится возможным. А Картер чувствовала себя так, словно это чудо ударило ее кулаком в живот.              Она не слышала восторга. Вместо этого было молчание. Недели, когда искала. Дни, когда надеялась. Ночи, когда думала, что Макс умер – и молилась, чтобы это не оказалось правдой. А он все это время… просто ждал.              А теперь – короткий, почти неуловимый ритм, выловленный подростком при помощи самодельного приемника, собранного в спешке, на остатках надежды. И вся их история – от первого взаимодействия до последнего взгляда – сжалась в одну-единственную строчку, как будто существование Бертона теперь помещалось между кавычками.       Почему не «жив»? Почему не «я в порядке»? Почему не «мне нужна помощь»?              Пульс забился в висках, воспоминания нахлынули, как лавина: тоннель, металлический вкус на губах, его голос. Свет. Пустота. Билли. И все, что пришло с ним.              Вайолет опустила взгляд на тетрадь. Строки казались высеченными на граните. Это было письмо из другого измерения. Или подачка – запоздалая, неуместная, полная вины. Или, что хуже – гордости.              Харрингтон слегка подался вперед, поставив локти на колени, взгляд скользнул по блокнот, а затем – на нее. Его лицо оставалось спокойным, слишком спокойным, как у того, кто давно понял, чем все кончится.              — Значит, все-таки сработало, — негромко сказал он, будто подтверждая очевидное.       — Сработало?! — отозвался Дастин, почти подпрыгнув, — Мягко сказано! Макс вышел на нас намеренно! Понимаете?! Он нашел нас! Настроился, знал, что мы ищем, и отозвался!              Стив скосил на него взгляд и, не меняя тона, чуть прищурился.       — Он вышел на тебя. Через твой приемник.       — Мой приемник, да! — тут же подхватил Хендерсон, и грудь буквально расправилась от гордости. Он вскинул подбородок, словно готовился произнести речь, — Самодельный, между прочим. Собранный на коленке, на проводах и маминых кухонных щипцах! Ну ладно, не щипцах, но суть вы поняли!       Стив коротко хмыкнул, словно поставив галочку в колонке «ожидаемо».       — Он еще ловит?       Вайолет чувствовала на себе его взгляд. Не шевелилась, словно вросла в край кровати, сцепив пальцы на тетради. Внутри клубился тугой, почти осязаемый узел, скрученный из обиды, смутной тревоги и злости, которая только ждала сигнала, чтобы рвануть наружу.       — Конечно! — оживился Дастин, — Я замкнул цепь. Все работает в цикле. Если будет еще волна – я ее перехвачу. Обещаю.       И в этот момент Картер выдохнула. И с этим выдохом вышел весь яд, что копился в ней. Слова прорвались тяжело, глухо, как будто продирались через грудную клетку.              — Макс мог сделать это раньше, — сказала она и замолчала, прислушиваясь как звучит в тишине, — Вчера. Пока мы были в хижине. Но не сделал. Почему? Почему именно сейчас?       С каждой новой фразой ей становилось все хуже, потому что внутри нарастало ощущение фальши, чего-то недосказанного, искусственного. Словно ей сунули письмо, написанное чужой рукой. Все выглядело слишком правильно, слишком гладко, как будто нарочно. А может, именно поэтому и вызывало отторжение.       — Вай… — нерешительно начал Хендерсон, но осекся, едва она повернулась к нему.              Ее взгляд скользнул по нему. В нем вспыхнуло что-то настолько острое, что, казалось, могло испепелить. Дастин поежился и сделал шаг назад, будто действительно почувствовал жар.              Стив с прежней ленивой небрежностью отклонился назад, ссутулившись, как будто между ним и происходящим пролегла толстая, почти физическая стена. Его ладони скользнули вдоль матраса, цепляясь за края, а локти уперлись в ткань.              — Мы все это время думали, что сигналы появляются только во время вспышек, — не унималась она, — А он, оказывается, мог выйти на связь в любой момент. Без риска. Без необходимости втягивать кого-то еще.              Харрингтон лениво обвел взглядом комнату. Стопка учебников на столе, полупустой стакан, заметки, аптечка на стуле, его куртка на спинке. И наконец – Картер.              — Справедливости ради, — отметил он, — Только Хендерсон сумел настроить приемник на нужную частоту. Без «кого-то еще» ничего бы не случилось.              Вайолет повернулась к нему. Лямка майки соскользнула с плеча, оставив тонкую белую полосу на коже. Но она этого даже не заметила. Слишком пристально всматривалась в него – в его лицо, в каждую линию, в это странное спокойствие, не свойственное Стиву, когда речь шла о Бертоне.       Раньше Харрингтон сдерживал ее, каждый раз, когда Картер приближалась к опасному краю, он тянул назад. Иногда мягко, иногда с отстраненно, но – всегда. А теперь?       — Справедливости ради? — переспросила она, голос был хрипловатым, низким, почти не ее, — Это ты говоришь? Не ты ли останавливал меня каждый раз?       Стив даже не удивился. Пожал плечами и, почти машинально, кончиками пальцев вернул лямку на место, словно это имело значение, словно так он пытался стереть разрыв, который вдруг снова возник между ними.       — Я, Вайолет. Но ты все равно сделала по-своему.              Картер опустила глаза, уставившись на тетрадь в руках. Пальцы непроизвольно крепче сжали обложку. Внутри все смешивалось в клубок – злость, беспомощность, искра благодарности, снова злость. Словно волны, катящиеся по берегу, вымывающие из нее остатки спокойствия.              Дастин шумно прочистил горло, будто слишком долго держал дыхание.       — Я, эм… могу попробовать усилить приемник, — выдал он, скользнув глазами от Харрингтона к ней, словно проверяя, не скажет ли кто «заткнись», — Может, получится наладить обратную связь. Типа... телеграфа. Только через измерение, — Хендерсон вскинул руки и, будто по привычке, начал чертить в воздухе воображаемые схемы, — Ну, теоретически. Двусторонняя передача.       Дастин, будто ждал поддержки, одобрения, чего угодно. Сиял почти как новогодняя гирлянда, весь распухший от собственного энтузиазма.       Но Вайолет не разделяла его восторга. В груди продолжало зудеть нечто тревожное, знакомое: тот самый внутренний голос, что царапал ее в те дни, когда все слишком хорошо складывалось, чтобы быть правдой.              — А если это розыгрыш? — прошептала она, — Кто-то, кто знал. Кто-то, кому было достаточно пары деталей…              Картер перевела взгляд на Стива. Но его лицо не сдвинулось ни на йоту. Смотрел прямо, внимательно, и на удивление – серьезно. Даже кивнул. И в этом простом движении было больше поддержки, чем во всех его прежних словах.              — Сомневаюсь, что кто-то, кроме вас двоих, знал, насколько он был помешан на этом вашем «Властелине», — он на секунду отвел глаза, вспоминая, — ...Сэма, Фина, кого там еще.              — Фродо, — машинально поправил Хендерсон, будто это был важнейший пункт в разговоре.              Харрингтон криво усмехнулся, качнув головой.       — Именно, — пробормотал он. — Только Макс мог бы придумать что-то настолько пафосное. И настолько... дебильное. Разве, нет?       Вайолет не ответила. Но внутри что-то отозвалось. Механизм памяти щелкнул, обнажив знакомый до боли силуэт. Смесь невозмутимости, маниакальной педантичности и почти пугающего упрямства – она бы узнала эту комбинацию с закрытыми глазами. Только один человек мог бы завернуть привет в морзянку, приправить его цитатами из книг и исчезнуть, зная, какую дыру это оставит в ней. Только он.              Бертон.              Картер снова посмотрела на блокнот. Тонкие линии почерка, каракули и точки с тире дрожали в глазах, словно могли исчезнуть от малейшего касания.       — Надо проверить, — выдохнула она, почти срываясь, сжимая бумагу так, что побелели костяшки пальцев, — Надо поговорить с Билли. Или с Макс.       Вайолет даже не заметила, как Стив подался вперед, будто хотел поймать ее мысль до того, как она наберет силу. Его глаза прищурились, губы сдвинулись в одну строгую линию.       — Зачем? — он изогнул бровь, — То, что ты искала, уже здесь. У тебя в руках. Все, за чем ты гонялась – неделями, если не больше. Вот оно, Картер.       Ее дыхание сбилось. Харрингтон произнес это так обыденно, словно речь шла не о тех неделях, что Картер жила на разломе между страхом и виной, не о бессонных ночах, когда единственным ответом был глухой ком в горле.       — Это не… — она сглотнула, с трудом выдавливая из себя слова, —Это не отменяет всего остального.              Вайолет отвела взгляд, потому что видеть его спокойствие было почти физически больно.              — Оно и не должно, — отозвался Стив, и в голосе прозвучала почти нежность, неожиданная, лишенная иронии, — Но теперь ты знаешь. Это не догадка. Не иллюзия. Ты же этого хотела.       Картер резко мотнула головой, словно могла физически стряхнуть с себя эту мысль, это тихое, чуждое тепло, которое будто бы разлилось по груди без ее разрешения. Ей нельзя было верить. Не так быстро. Не в это.       — Ты говоришь так, как будто это все просто, — бросила она, но дрожь все равно прорывалась в кончиках слов.       Его колено коснулось ее, и Харрингтон не отстранился. Его неподвижность была выбором, вызовом. А Вайолет хотела исчезнуть. Превратиться в точку. Раствориться в воздухе. Или хотя бы спрятаться под слоем сарказма – как раньше.              — Потому что видел, как ты сама себя на куски рвешь. Достаточно было одной вспышки, чтобы понять: ты готова сгореть, если это даст хоть тень ответа. А теперь у тебя не тень. Не гадание на страхах. А реальный след.              Картер сжала зубы, не доверяя себе. Словно если скажет хоть слово –все рухнет. Или, наоборот, прорвется. И в этот момент Стив добавил – уже тише, с усмешкой:       — Тем более Харгроув заговорил только после того, как получил в морду. И давай честно, если б не это, он бы до сих пор мычал тебе загадки и строил из себя полубога.       Вайолет едва сдержала кривую улыбку. Он слишком точно подбирал слова. Слишком знал, где она может сорваться – в ярость или в смех.       — А ты ведь тоже получил, — пробормотал Дастин где-то на краю поля зрения.       Хендерсон стоял чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, руки в карманах, будто собирался задать неудобный вопрос учителю. В его голосе была та особая интонация, как у подростка, который готов вот-вот озвучить слишком меткое наблюдение, еще не зная, насколько оно попадет в цель.       Харрингтон лишь усмехнулся, не отвлекаясь от Картер. А она качнула моргнула, будто отгоняя непрошеные мысли – или смущение, которое снова подбиралось к горлу.       Но Хендерсон не отставал. Замер, уставившись то на одного, то на другого. Глаза сузились, губы поджались. И вот оно – осознание.       — Подождите-ка... — выдал он, — Вы… вы разговариваете странно.       Сердце Вайолет ухнуло вниз. Лицо вспыхнуло – мгновенно, до макушки. Она опустила глаза, вцепившись взглядом в блокнот, в обрывки мыслей, в линию между половицами. Только не смотреть на них. Особенно не на Дастина. Он уже все понял. Конечно, понял.       Стив, напротив, развернулся в сторону, выпрямился, будто знал, что наступает его момент. Картер слышала, как он втянул воздух, а затем небрежно, почти лениво повел рукой к вороту футболки. Казалось бы, случайное движение, но с той степенью демонстративности, которая выдавала намерение. А Хендерсон все смотрел. Щурился, словно настраивал объектив камеры.       — Ну вот! — прошептал он, уставившись на Харрингтона, — Слишком много слов. Вы вчера максимум два предложения друг другу сказали. А теперь — и «Вайолет», и «Бертон жив», и ты ей лямку поправил…       Стив качнул головой, сдерживая смешок, словно подмеченная наблюдательность его искренне позабавила. Уголки губ изогнулись в его обычной ленивой ухмылке – той самой, от которой у Вайолет обычно начинало подрагивать в животе.       — Неплохо, — протянул он тихо, даже как-то одобрительно.       Картер едва не закашлялась. В голове был шум, словно приемник Дастин снова поймал волну, но уже не Морзе, а чистое гудение смущения.       — Я... мы... я не… — она пыталась собрать хотя бы одно слово, но голос предательски дрогнул. Каждая попытка звучала так, будто она врет – себе, им, воздуху вокруг.       Харрингтон спокойно подхватил фразу, словно речь шла о чем-то обыденном, не стоящем ни малейшего волнения:       — Да, мы тут обсудили кое-что, — сказал он, словно ставя точку, — Вайолет даже на свидание согласилась.       Стив улыбнулся, будто это было само собой разумеющееся. Как будто для него не составляло труда сказать это вслух. Не тушевался. Не юлил.       Картер вздрогнула. Она даже не рискнула поднять глаза, чтобы проверить реакцию Хендерсона. Или Харрингтона. Все внимание сосредоточилось на собственных коленях, на странной дрожи в груди, на том, как закладывает уши от жара.       — Свидание? — переспросил Дастин, нахмурившись. Он моргнул, словно переваривая услышанное, и спустя пару секунд, медленно выдал, — Согласилась!?       Хендерсон отпрянул назад, прижав ладонь к груди, как будто услышал признание в преступлении. Губы скривились в преувеличенной гримасе, глаза театрально закатились – типичная реакция Дастина, полная гиперболы и демонстративности. А Вайолет в этот момент хотелось провалиться под землю или, если уж быть точной, втянуться прямо в спираль узора на ковре под ее ногами.       — Эм… — слабо выдавила она, — Ну… это…       — Даже не начинай, — перебил Харрингтон, фыркнув, — Сейчас ты начнешь клясться, что все не так, как кажется. Хотя все именно так.       — Это не то, что ты думаешь! — выпалила Картер.       Стив тяжело откинулся назад, распластавшись на кровати, словно и правда только что выиграл партию в шахматы против трех оппонентов сразу. Руки за головой, взгляд в потолок, на губах – самодовольная полуулыбка, слишком ленивая, чтобы быть наглой, но именно такой и была.       — Именно это, — протянул он, с такой преувеличенной усталостью, будто ему уже тысячу раз приходилось объяснять прописные истины самым упрямым людям в мире. Харрингтон посмотрел на нее, приподняв бровь, и добавил с ленивым акцентом на каждое слово, — Ты снова все усложняешь. Как всегда.       — Я ничего не усложняю! — отозвалась она слишком быстро, голосом, полным возмущения, но это только подтвердило его слова. Щеки вспыхнули, пульс метнулся куда-то в уши.       Стив приподнялся на локтях, посмотрел на нее с выражением вселенского понимания и глубокомысленно кивнул, будто только что диагностировал у нее хроническую неловкость.       — Ага. Конечно, — пробормотал он с нарочитой задумчивостью, — Просто сидишь здесь, как будто тебя застали не за разговором, а за тем, что ты хранишь под подушкой мою футболку.       У нее буквально пересохло в глотке. Рот приоткрылся, но ничего не вышло, кроме едва слышного вдоха. Вайолет чувствовала дрожь, подступившую к пальцам, и стиснула блокнот крепче – так, чтобы не запустить им в Харрингтона.       — Потому что ты болтаешь это при нем! — прошипела она, повернув голову в сторону, указав взглядом на Хендерсона, — При Дастине!       Тот не заставил себя ждать.       — Я, кстати, здесь, — вмешался он и поднял руку, как школьник, которого долго игнорировали, — Спасибо, что заметили. Приятно знать, что я – не просто мебель с интеллектом.       Картер выдохнула и зажмурилась, прикрыв лицо ладонью. Графит с пальцев оставил едва уловимый запах на коже, и она уткнулась в него носом. Ей хотелось свернуться клубком внутри слов, стереть последние пять минут и заново загрузить разговор без всех этих публичных признаний и подмигиваний.              — Хорошо, — раздался голос Стива. Он потянулся и с шумным вдохом раскинув руки, будто стряхивал с себя эмоциональную пыль, — Давайте сделаем вид, что не довели Вайолет до нервного тика, и вернемся к делу.              — О, наконец-то, — буркнул Хендерсон, словно весь разговор до этого был личной пыткой. Он развел руками, как дирижер перед финальным аккордом, — Алло, у нас тут все еще активный сигнал. Приемник, Морзе, Макс, возможно, в двадцати минутах от прямого контакта. А вы тут обсуждаете… чувства!       Харрингтон, не торопясь, повернул голову в его сторону, ухмыльнулся, прищурив глаза, и посмотрел на него с тем снисходительным выражением, каким взрослые обычно награждают детей, притащивших к столу пластикового динозавра.       — Ну вот, — протянул он с легким кивком, — Снова в своем стиле. Появился как гонец из параллельной вселенной, вызвал небольшой эмоциональный апокалипсис, а теперь требует золотую медаль за вклад в науку.       — Потому что я, — отчеканил Дастин, глядя на него с искренним возмущением, — Единственный тут, кто делает хоть что-то полезное.              Уголки губ Вайолет дрогнули. Она вовсе не собиралась. Но между жжением в лице и наэлектризованными пальцами, среди стыда и злости, в ней что-то подалось. Маленькая, почти неуловимая улыбка. В глазах блеснула искра, дыхание стало чуть легче, шум в голове начал затихать.       — Прости, — произнесла она тише, чем хотелось, слегка склонив голову в знак признания его правоты, — Ты и правда герой дня. Просто… у некоторых тут, — Картер бросила на Стива острый, почти колючий взгляд, — Язык без костей.       Стив хмыкнул, скосив на нее глаза, и встал. Вайолет заметила, как он провел рукой по затылку – движение, выдавшее легкое смущение. Двинулся к стулу, подхватывая куртку, а затем к Хендерсону и, не давая времени на реакцию, закинул руку тому на плечи, будто хотел заткнуть его физическим присутствием.              — Пошли, братец, — пробормотал он, потянув его к двери, — Ты заслужил и премию, и психологическую помощь. Обсудим твой гениальный приемник там, где нет спящей матери за стеной и людей, которые шипят, как чайник на плите.              — Это не я, — возмутился Дастин, вырываясь из захвата и ткнув в сторону Вайолет указательным пальцем, — Это она начала!              — Хендерсон, — простонала она, — Просто… уйди красиво. Один раз. Пожалуйста.       — Да понял я! — сдался он, демонстративно вскидывая руки, — Все. Я ушел. Но вы оба должны знать: это – абсолютный рекорд по количеству чувства в единицу времени. И я, между прочим, спал три часа. Ради науки!       Хендерсон направился к двери, сопровождаемый легким, но настойчивым движением Харрингтона, будто тот выталкивал не человека, а надоедливую мысль, мешающую сосредоточиться. Картер проследила за ними взглядом, в котором смешались облегчение, растерянность и легкий привкус благодарности.       На пороге Стив ненадолго замер. Рука уже лежала на ручке, но он не обернулся. Его голос прозвучал сдержанно, но с той самой, почти раздражающей уверенностью, с которой Харрингтон обычно говорил, что «все в порядке».              — Жду у себя. Порядок будет такой: Бертон. Свидание. Мир. В этой последовательности. Не наоборот.       Вайолет не сразу нашла, что ответить – голова все еще гудела от переизбытка всего – слов, мыслей, эмоций, Хендерсона.       — Хорошо, — прошептала она, глядя на его пальцы. Но он услышал. И понял. Конечно, понял.       Харрингтон повернул голову. На его лице мелькнула знакомая, почти лукавая полуулыбка. И подмигнул ей.       И вдруг Картер поймала себя на том, что тоже улыбается. Почти одним дыханием, будто отпустила что-то, что держала слишком долго. И это утро – со всем его хаосом, признаниями и радиопомехами – вдруг показалось не таким уж плохим.

***

             Солнце намеренно било в лицо, словно хотело выжечь глаза. Его лучи скользили по глади бассейна, разбивались на вспышки в отражениях и обесцвечивали синие плитки, делая их почти белыми. Воздух, вопреки свету, был колючий, с металлическим привкусом. Из-под зонта тянуло пронзительным сквозняком, который холодными пальцами шарил под воротом, добираясь до позвоночника.              Стив лежал, сцепив руки на груди, будто держал в себе что-то, что нельзя выпустить наружу. Он смотрел в безоблачное, пугающе ровное, небо. Ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом. Никакого намека на движение, на перемену. Точно так же и в голове: гул, плотный от незавершенных решений, обрывков чужих голосов, нерастраченного напряжения. Внутреннее давление только нарастало, как будто точка кипения пройдена, а выпустить пар все еще невозможно.              Соседний лежак скрипнул – Робин пошевелилась. Она сидела, скрестив ноги, сутулившись, словно спина отказалась держать ее вес. Волосы растрепаны, рубашка сползла на одно плечо, кожа на нем поблескивала в солнце. Щурилась, не столько от света, сколько от размышлений, будто пыталась выстроить что-то в голове, а детали никак не складывались в картину. Щека упиралась в кулак, а свободная рука методично терла край лежака, ногтем.              — Подожди, — выдохнула она. Лицо нахмурилось, глаза дернулись к нему, — То есть… Макс знал, что Вайолет хочет с ним поговорить, но пошел сначала к тебе?              Харрингтон приподнял бровь. Щурился, будто пытался разглядеть нечто важное, но сам знал – там, за этой ослепительной пеленой, ничего нет. Только боль в глазах и пульсирующее напряжение под висками. Свет не просто мешал – он прессовал, давил на сетчатку, выжигал изнутри.              — Ага, — коротко, — И подал сигнал. Только раньше, чем договаривались.              Бакли фыркнула, отвела взгляд и, наклонившись к коленям, провела ногтем по шероховатому дереву.              — Ты просто сидишь и молчишь, да? — бросила она.              Стив слегка повернул голову к ней.              — Мы договорились.              Робин дернулась, будто ее толкнули в бок. Плечи расправились, глаза распахнулись шире, и он заметил, как она оценивающе всматривается в него.              — Договорились, значит? — повторила, в голосе царапнула недоверчивая насмешка, — Чудесно.              Харрингтон снова уставился в небо, позволяя глазам скользнуть по его ослепительной пустоте. Там не было ни облака, ни тени. Только бьющий в лицо свет и тишина, которая казалась громче любого крика.              — Мне это выгодно, — пробормотал он.       Воспоминание пришло резким уколом – голос Картер, в котором, как бы она ни старалась его спрятать, прозвучала дрожь. Слишком острая. Слишком живая для той, кто все время строит версии и ищет лазейки. Стив видел, как она металась – хваталась за любые объяснения, только бы не поверить в очевидное. Прокручивала логику, как сломанный механизм, надеясь, что если собрать по-другому – получится не он. Не Бертон.              Но выходила все та же картина. И именно это делало ее такой уязвимой. Харрингтону оставалось только держать дистанцию и быть готовым. Дотащить ее до самого конца, даже если придется тащить на себе.       — С утра она была... — он запнулся, и только после паузы продолжил, тщательно отмеряя каждое слово, — Как будто до последнего надеялась, что все это – ошибка. И, по-моему, все еще надеется.              Стив провел ладонью по лбу, словно стирал не пот, а саму тяжесть изнутри. Рука дрогнула, когда он сцепил пальцы на груди – слишком крепко, чтобы это было просто жестом. Слишком показательно.              — Мне остается только наблюдать, — тихо добавил он, — Ждать нужного момента. Быть готовым, когда придет время.       Бакли повернулась к нему с пугающей точностью, будто ловила не смысл, а подтекст. Брови сдвинуты, губы поджаты, в скулах – напряжение. Взгляд не просто настороженный, а... разоблачающий. Словно до нее только что дошло, насколько глубокий и гнилой этот нарыв, который Харрингтон держал внутри.       — Момент? — переспросила она, — Какой именно?              Стив нехотя приподнялся на локтях. Плечи заныли от неподвижности. Казалось, солнечный свет становится тяжелее с каждым словом, давил, тянул вниз.              — Когда Макс исчезнет. Помашет ручкой и растворится, как будто его и не было.              Робин вскинулась, склонившись вперед и уткнув локти в колени. Пальцы сцепились на затылке, лицо скрыто в ладонях. Ее дыхание стало чуть громче, будто она боролась с приступом чего-то невидимого.              — Кто-то еще в курсе? — раздалось из-под рук.       Харрингтон на мгновение замер. Словно внутри что-то плотное прокатилось по груди и упало ниже – в живот, где сжалось в тугой ком. Ответ вырвался с задержкой, будто преодолевая сопротивление:       — Только ты.       — Прекрасно, — процедила она, не поднимая головы, — Клуб доверенных лиц с отсутствием обратной связи.       Стив усмехнулся. Знал, что будет дальше: ее привычная смесь сарказма, обиды и раздражения, тщательно замаскированная под остроумие. Был готов. Почти.              — Только не начинай. Ты в чужих мозгах роешься не хуже Бертона. Вам бы вдвоем кабинет в подвальчике. «Разговоры по душам».       Робин демонстративно застонала, будто из нее вырвался весь багаж подростковой усталости от мира. Закатила глаза, поджала губы, потом подняла руки вверх, сцепила пальцы над головой и откинулась назад на лежак. Все это – с театральным, преувеличенным выдохом, как будто только что выдержала двухчасовую лекцию.              — Великолепно, — буркнула она в небо, выгоревшее до серо-голубого, — Всю жизнь мечтала копаться в мозгах с живым мертвецом.              — Привыкай, — хрипло отозвался Харрингтон, пытаясь устроиться поудобнее. Лежак скрипнул под ним, — Новый протокол. Не мешать Картер. Подстелить подушку. Смотреть в сторону. Ждать.              На короткое время все стихло. Ветер прошелся по воде, подняв рябь, и где-то вдалеке по плитке пробежал крошечный ящер. Стив чувствовал, как рядом с ним сгущается напряжение – почти физическое, почти зримое. Бакли думала. И по подрагивающим носкам ее кед он понял: дальше – ему не понравится, что услышит.              — Слушай, — начала она, потом запнулась, — Тебе не кажется, что с Вайолет с самого начала было слишком много возни?              Харрингтон не пошевелился. Не удивился. Вопрос назревал давно, витал где-то на уровне взгляда, в тени от угловатых фраз и затянутых пауз. Стив ждал его. И знал, что однажды он прозвучит. Потому что все они видели. Даже если делали вид, что нет.              — Может быть, — проговорил он, и сам удивился, как ровно это прозвучало.              Робин шумно выдохнула. Развернулась к нему боком, приподнялась, поставив локоть на подлокотник, подперла подбородок кулаком. Волосы слиплись в мягкий хаос, прилипли к щеке.              — И кто будет виноват, когда все вскроется?              Харрингтон машинально сжал край лежака, пальцы побелели – доска под ладонью была прохладной.       — Я.       — О, бинго, — съязвила она, — Кто бы сомневался. Стив «постою, пока меня медленно жрут» Харрингтон. Легенда по самопожертвованию с улыбкой для обложки.              — Ну, улыбка работает, — пробормотал он с кривым прищуром, от которого самому стало неловко.              — О, конечно, — Робин вскинула брови, прищурилась, будто осматривала музейный экспонат, — Харрингтон и его сногсшибательная внешность. Новый релиз: «Герой без последствий». В главной роли – ты. А в эпизодах – все, кто разочарован. Картер будет в ярости, ты – с взглядом брошенного лабрадора, а все такие: ну он же старался! Он же хотел как лучше! У него же ресницы длиной в милю, это отменяет вранье, очевидно.       Стив с усилием повернул голову к ней – мышцы тянулись с хрустом, тело отзывалось усталостью, которую он больше не мог игнорировать. Даже кости, казалось, сопротивлялись движению.       — Ты можешь хотя бы пять минут не быть язвой?              — Абсолютно исключено, — тут же парировала Бакли, — Особенно, когда ты лепишь очередной монолог о благородстве, завернутый в целлофан драматизма. «Ждать нужного момента», «когда придет время»… Стив Харрингтон, герой эпохи. Грусть, боль и капля обаяния – твоя личная подпись под каждым провалом.              Харрингтон прикрыл глаза, отгородившись от солнечного марева. Но голос ее все равно звенел у него в голове – тонкий, цепкий, проникающий под кожу.              — Ты, что… злишься?       — Я? — Робин криво усмехнулась, даже не потрудившись скрыть раздражение, — Я просто наблюдаю, как мой лучший друг уверенно превращается в трагедию с прологом. А я – приложение. Наблюдатель. Строчка в титрах.       Стив приподнял веки. Они будто налились свинцом. Мимоходом бросил взгляд на Бакли и выдавил из себя слабую усмешку.       — Приложение, — пробормотал он, и уголок губ дрогнул сильнее, — Неплохое название для группы. «Приложение и Харрингтон в слезах». Тур по всем школьным столовкам округа. Вход свободный. Унижение включено.              Робин повела бровью, потом чуть подалась вперед, словно что-то в его тоне кольнуло ее. Локоть соскользнул с подлокотника, и она машинально поправила позу. Взгляд стал уже, губы – в узкую, жесткую линию.              — Продолжай в том же духе, — протянула она, — Потом снова нацепишь это свое великомученическое выражение, как будто один на кресте, а весь остальной мир – массовка без реплик.              Харрингтон втянул нижнюю губу, слегка прикусил ее изнутри. Ладони вспотели, и он сжал край деревянного лежака. Под ребрами что-то противно сжалось, как будто внутрь вставили ржавую пружину.       — Чего ты хочешь?       — Ничего, — бросила она, не моргнув, — Просто ты уже все решил. Подложил подушки, чтобы было мягче падать. Окей. Но потом что? Что дальше, Стив?              Харрингтон отвернулся, глядя на воду. На поверхности дрожали тени от листвы, будто кто-то налил туда расплавленного олова. Он провел рукой по лицу: ладонь прошлась по щеке, лбу, виску, стирая остатки разговора, а может – сам разговор.              — Вайолет с Хендерсоном будут позже. Он возится с приемником. Если поймаем сигнал – дотянемся до Макса.       Стив чувствовал, как ее взгляд сверлит висок, будто хотела проверить, врет ли он или просто не договаривает. И спустя пару секунд напряженной тишины, Бакли перевернулась на спину и с глухим выдохом уронила себя обратно в лежак. Шезлонг жалобно скрипнул, словно сам устал от этого вечного диалога.              — Господи, — протянула она, — Как я вообще докатилась до всего этого?              Стив, уловил краем глаза выражение ее лица – знакомая смесь иронии и внутреннего раздрая. И знал этот тон – злость, усталость и отчаянный юмор, который выручал их обоих уже не первый раз.              — Ты сама пришла, — напомнил он мягко, — Сказала, что дома скучно. С таким лицом, как будто собираешься подать иск за отсутствие спецэффектов.       — И подала бы, — буркнула Робин, не двигаясь, — Только в итоге сижу у бассейна, слушаю, как ты рассуждаешь о морально оправданном обмане с помощью Хендерсона и радиоприемника.              Стив опустил глаза. На бетоне, под ногами, чернела старая трещина между плиток – кривая, упрямая, будто линия, по которой давно прошел разлом. Он уставился в нее, словно туда можно было сбросить и вину, и страх, и это странное ощущение, что все уже идет не по плану.              — Ну, хоть отвлеклась, — пробормотал, по инерции.              — Ага, — ответила она холодно, — Прямо почувствовала внутренний дзен посреди апокалипсиса.              Харрингтон коротко зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и провел пальцами по лицу, растирая виски. Сон навалился резко, будто тело вспомнило о нем только сейчас.              — Просто думаю, как все провернуть, чтобы не накосячить, — выдохнул он.       Бакли перекатилась на бок, подтянула колени ближе. Прищурилась, всматриваясь в него сквозь тени, будто решала, стоит ли продолжать давить.       — Ты вообще хоть раз в чем-то был уверен дольше пяти минут?       Стив дернулся. Хотел что-то сказать – вдохнул, открыл рот, но Робин уже продолжила, не давая ему даже шанса на оправдание.       — Особенно с Картер. С ее одержимой преданностью. Она ведь не сможет просто послать Макса. Ну, после всего.       Харрингтон нахмурился, прикусил щеку изнутри, удерживая то, что уже рвалось наружу – не слова даже, а ощущения, накопленные слишком давно. Они не имели формы, но жгли изнутри.              — Вчера она говорила, что устала, — бросил он, устремляя взгляд в небо.       Робин рывком села. Спина вытянулась, будто ее позвоночник стал стальной пружиной. Щеки налились теплом, глаза сузились в раздражении.       — Стоп. Без деталей. — бросила она, вскидывая руку в воздух, как будто гнала от себя пчелу, — Мне хватило. Я теперь не могу спокойно пить чай у тебя на кухне.              Стив криво усмехнулся, опустил голову, потер переносицу, пытаясь вытереть остатки эмоций, ставших ненужными.              — Расслабься. Я к тому, что Вайолет больше не прячется. Не отталкивает.              — Ты сейчас убеждаешь меня или себя? — тихо спросила Бакли, уже снова лежа на спине. Глаза ее щурились от неба, ладонь закрывала лоб от солнца.              Харрингтон медленно откинулся назад, упираясь на локти. Плечи заныли, позвоночник недовольно выгнулся. Бетон под шезлонгом охладился и теперь отдавал в спину сыростью, напоминавшей о скором вечере.       — Она была другой. — выдохнул он, позволив глазам расплыться в точке где-то над кронами деревьев, — Спокойнее. Как будто правда хочет забыть все это.              — Ага, — откликнулась Бакли, и он почувствовал движение – поворот головы, характерный прищур, — И, конечно, ее фирменный взгляд в придачу. Знаешь, тот самый, после которого хочется уйти в монастырь, стать пожарным и одновременно полным идиотом. Это ты сказал, между прочим. Не я.       — Говорил, — коротко согласился Стив, плечи чуть повело вперед, будто слова были тяжелей, чем казались, — Но сейчас не в этом дело. Она сделала шаг. И я… я не стал ждать второго.              Робин резко выдохнула – этот звук был почти физическим толчком. Ладонь с шумом опустилась на дерево. Бакли села, сгорбилась, колени поджала к себе в почти подростковом жесте, будто снова стала девчонкой, которую что-то обидело.              — Ну все, теперь понятно, — проворчала она, качнувшись чуть вперед, — Теперь ясно, почему ты так легко согласился на сделку с Бертоном. Все логично: тебе просто сказали, что трон свободен. Место рядом с ней освободилось. И ты сразу – вперед, короноваться.       Харрингтон прищурился, поднял ладонь, прикрыл глаза от солнца. Ему не нравилось, когда Бакли была права – а она была, черт возьми, слишком близко к правде.       — А я разве когда-то скрывал, что жду именно этого?       Робин дернула плечом, ее глаза метнулись в сторону, как будто там, у воды, был кто-то третий, кто бы мог это подтвердить.              — Ждать – одно, — процедила она, голос стал колючим, — Но раньше у тебя хоть какой-то тормоз был. А теперь будто кто-то подарил тебе безлимитный абонемент на ее присутствие.       Стив склонил голову, позволяя ветру запутаться в волосах. Прядь упала на щеку, щекотнула кожу, но он не откинул ее. Мелкие, незначительные раздражители вдруг стали важными – единственным, что помогало держаться в реальности.              — Именно.              Робин вскинула брови, моргнула, будто не ожидала, что он согласится так сразу.              — То есть ты серьезно думаешь: «Она выбрала – значит, все решено»? А Макс просто уходит по сценарию?       — Да.       На миг все стихло. Даже ветер будто сбавил ход, листья перестали шелестеть так яростно, как минуту назад. Бакли уставилась в воду. Плечи опустились, руки скользнули вдоль тела, будто сдались вместе с его ответом.       — Знаешь... тебе это еще аукнется, — пробормотала она, как будто не хотела, чтобы он услышал, но надеялась, что все-таки услышит, — Причем в тот момент, когда ты меньше всего будешь к этому готов.              Харрингтон не шелохнулся. Даже не моргнул. Лицо словно вырезанное из мрамора. Только глаза лениво скользнули по ее фигуре, от плеча до согнутого локтя, зацепились за рукав рубашки – и вернулись в небо. Там был порядок. Покой       — Он сам предложил. Никто его не тянул за язык. Он сам выбрал уйти.       Робин вздохнула сквозь зубы, будто гнев кипел в грудной клетке и искал выход. Щеки налились цветом, челюсть сжалась, как будто она удерживалась из последних сил, чтобы не рвануться вперед.       — Ой, да брось, — выплюнула, — Бертон понял, что не выберется, и выбрал, в чьи руки ее передать. А ты и не против.       — Плевать, — отрезал он, — Главное, чтобы ушел.              — «Главное, чтобы ушел», — прошипела Бакли, скривив тон в ядовитую пародию на его голос, — Ты понимаешь, как это звучит? Ушел... Куда, Стив? Это не как выйти вон и хлопнуть дверью. Он в ее голове. В ее прошлом. Внутри. Как плесень под обоями – не видно, но она там.       Харрингтон напрягся. Шея дернулась, словно кто-то сжал ее изнутри. Он коротко выдохнул. Взгляд оставался в небе, но челюсть уже дрожала от сдерживания.       — Не начинай. Я просто помогаю ему убираться из ее жизни.              Робин выпрямилась. Шезлонг под ней жалобно скрипнул, волосы соскользнули на плечи, и в глазах заплясал свет, очень похожий на гнев, но с примесью – тревоги.              — Да ты не помогаешь, а прячешь подальше. Под коврик. Чтобы никто не споткнулся и не заметил. И ты прекрасно это понимаешь.       Стив приподнялся. Мышцы в бедрах заныли, позвоночник хрустнул, но он не дал себе ни секунды слабости. Пальцы вцепились в ткань джинс, будто это был последний якорь, удерживающий его от падения в ту самую воронку, из которой выныривать все тяжелее.       — Это. Не. Твое. Дело.       Бакли подалась ближе, ее тень легла поперек его коленей, и палец с неожиданной жесткостью ткнулся в его плечо.       — Мое, — прошипела она, — Потому что, когда ты вляпываешься в дерьмо, ты утягиваешь всех, кто рядом. Потому что ты громкий, Харрингтон. Даже когда молчишь. И я не стану сидеть в стороне, наблюдая, как ты тонешь.       — Я не просил тебя лезть, — выдавил Харрингтон сквозь зубы, — Я вообще никого не просил. Это мой выбор. Мое решение. И да, оно дерьмовое. Но оно мое.              — А если бы ты был на ее месте? — уже тише спросила Робин, — Кто-то за твоей спиной решает, что ты не справишься. Назови это спасением. Назови это заботой. Но давай честно, Стив. Ты бы сказал за это спасибо?              Харрингтон отвел взгляд. Внутри будто щелкнул выключатель – тень прошла по лицу. Плечи опустились. Он уставился куда-то за пределы разговора, за горизонт. Где тише.       — Это не одно и то же.       — Почему? — бросила она, — Потому что у тебя сорок пятый размер обуви и раздутое самолюбие? Или потому что ты по уши в нее влюблен и решил, что знаешь, что для нее лучше, чем она сама?       — Потому что она сама сказала, — рявкнул Стив, резко поворачиваясь, — Что устала. Что не хочет об этом думать. Я видел, Робин! Видел, как она ломается на глазах. А ты сидишь здесь, на шезлонге, и читаешь мне лекцию.              Бакли резко вскочила, зацепив лежак. Тот скрипнул, и перекатился на бок, будто сам устал от их споров.       — Думаешь, этого достаточно?! — выкрикнула она, наклонившись вперед, будто пытаясь физически продавить его защиту, — Думаешь, раз она доверилась тебе хоть на чуть-чуть – значит, ты уже все понял? Ты не телепат. И точно не первый, кто решил, что может так ей «помочь». Думаешь, ты лучше Макса, который тоже все «понимает»?       Харрингтон напрягся. Весь мир снаружи исчез – остался только пульс, долбящий в виски, и жар за грудиной, который не находил выхода.              — Чего ты добиваешься? — хрипло выдохнул он, — Не ты ли говорила, что с Вайолет слишком много возни? А теперь что? Хочешь, чтобы я отступил? Передумал? Или что, Робин? Что?       — Чтобы ты перестал играть в героя, — процедила Бакли, — Чтобы рассказал ей все. Без благородной позы. Как он пришел, что предложил. И почему ты решил, что имеешь право на это решение.              Стив мотнул головой, будто что-то застряло в волосах – ее слова липли к нему, царапали, проникали под кожу.              — Этого не будет, — прошипел он, с тем злым, металлическим тоном, который редко позволял себе, — Ни сейчас. Ни потом.       В ту же секунду с другой стороны дома раздался резкий звук – шорох шин по гравию, короткий визг тормозов. За ним – щелчок: ключ выдергивают из зажигания       Они оба замерли.       Харрингтон чувствовал, как в теле все будто застыло на полпути – дыхание, мысли, даже гнев. Сердце забилось где-то в горле, так громко, что он слышал его вместо любых слов. Робин медленно обернулась, щурясь, как словно хотела разглядеть тени, появившиеся у машины.       — Вот и он, — сказала она негромко, — Момент. Ты его ждал? Пожалуйста. Он здесь. Делай.              Стив встал. Двигаясь, будто сдирал с себя кожу, распрямил плечи, выровнял спину. Позвоночник щелкнул где-то в середине, напоминая, сколько в нем усталости.       — Я сам разберусь, — коротко бросил он, — Без твоих ремарок.       И двинулся. Мимо нее, по дорожке, будто отсекая все, что было до. Подошвы ударялись о бетон, тугим, мерным звуком, как метроном перед кульминацией. Солнце обжигало спину, пот стекал за воротник, и все внутри казалось в натяжении: мышцы, мысли, гнев – все слилось в единый импульс.              — Я тебя вообще не узнаю, — крикнула Бакли ему в спину, — Кто ты, вообще, такой? Куда делся Харрингтон?              Он не обернулся.       — Может, ты и не знала какой я, — глухо бросил через плечо, будто говорил это не ей, а самому себе, отражению в зеркале.       Позади – ее шаги. Конечно, она шла за ним. Это Робин. Бакли не умеет отступать.       — Все как всегда, — протянула она, уже громче, — Стив, вторая стадия. Театральный уход, стенка отчуждения. Ждем третий акт – дождь, медленная музыка, ты в кадре, одинокий силуэт, крупный план. Все как ты любишь.       Харрингтон зарычал про себя, губы прижались в тонкую линию. Пальцы сжались, до щелчка в суставах. Остановился у порога, резко развернулся, скосил на нее взгляд.       — Можешь хоть раз… — начал он.       — …не вытаскивать тебя из твоей же башки? — подхватила Робин, почти касаясь его затылка дыханием, — Не-а. Не могу. И ты это прекрасно знаешь.       Они вошли в дом. С порога ударило прохладой. Сквозняк тянулся от открытого окна в гостиной, пах пылью, кофе и чем-то железным, будто машинным маслом. Дверь за ними захлопнулась с хлестким щелчком, как финальный аккорд в концерте на грани срыва.       Харрингтон прошел вглубь, шаги гулко отдавались по деревянному полу. Остановился у лестницы. Глаза метались по стенам, ища точку, фиксации, в которой можно было бы дышать.       — А где же твоя великая перезагрузка? — прошипела Бакли, обгоняя его, — «Стив 2.0», «все сначала», «зачистка», помнишь? А по факту – заплатка на старую дыру. Просто обои закрасил. Даже цвет тот же.              Харрингтон обернулся. Тень от его фигуры неровно легла на стену, будто искаженное отражение самого худшего в нем.              — Я делаю, что должен. Без аплодисментов. Без нытья.              — Конечно, — кивнула она, подходя ближе, — Только вот этот спектакль под названием «Стив без эмоций» – очень даже с аплодисментами. Ты двигаешься, как будто камеры на тебя смотрят. Паузы выверены. Реплики острые. Пафос – в каждый вдох. Хочешь – я афишу нарисую?       Харрингтон свел брови, задержался у старого комода. Рука скользнула по краям книжных корешков, словно на ощупь искал за что зацепиться – за обрывок смысла, за повод не взорваться. Пальцы дрогнули, стерли воображаемую пыль.              — А ты? — спросил он тихо, почти не поворачивая головы, — Ты же все видишь, да? Почему только смотришь? Почему не лезешь?       — Потому что, в отличие от тебя, — отрезала Робин, сделая шаг мимо и задевая плечом, — Я не подписывала контракт с твоим чертовым призраком. И потому что не верю, что людей можно чинить через посредников.       Они пошли по коридору. Тени вдоль стен, как полосы на рентгеновском снимке. Все казалось чужим – дом, ее голос, собственный шаг.       — Сейчас ты звучишь как мать, — процедил Стив, — Только еще циничнее. И с таким же фальшивым тоном, будто все всегда знала заранее.       — О, спасибо, сынок, — фыркнула она, — Рада, что все еще могу бесить тебя до состояния подросткового бунта.       Харрингтон замер у двери, пальцы неуверенно легли на дверную ручку. В груди будто застряло лишнее сердце – билось не в такт, выше, глуше. За тонкой стенкой шелестели неспешные шаги, с неуловимой нарочитостью, будто кто-то намеренно растягивал секунды. За матовым стеклом крыльца двигались тени. Казалось, сама тишина во дворе замерла в ожидании.              Позади послышался шорох – Бакли хотела что-то сказать, но он лишь медленно поднял руку. Не оборачиваясь.       — Только не сейчас, — голос сорвался почти шепотом, — Просто… не надо.       Стив чувствовал на себе ее колючий, изучающий взгляд. Она не возразила. скрестила руки на груди и откинулась спиной на стену. Даже не отступила, а будто замерла, как часовой на посту. Не сдалась – затаилась.              Харрингтон выдохнул. И распахнул дверь.       На крыльце стояло четверо. И этот абсурдный состав, как пощечина, мгновенно вышиб из него остатки прежней логики.              Картер – первая. В руках пицца в перекошенных коробках, верхняя уже начала медленно съезжать. Волосы собраны кое-как, из хвоста выскочили тонкие пряди, прилипли к разгоряченному виску, щеки порозовели – то ли от жары, то ли от напряжения. Одежда как после долгого дня: выцветший сарафан, водолазка сбилась и перекашивалась. Она выглядела так, словно прошла пять уровней ада ради этих коробок – и не сдалась.       Стив невольно задержал на ней взгляд. Чуть дольше, чем нужно. И сразу к горлу подступило все, что он так упорно гнал прочь. В груди что-то сжалось.              Рядом с ней, практически подпрыгивая от возбуждения, стоял Дастин: руки заняты – в одной черная пластиковая коробка с антеннами, в другой – спутанный клубок проводов, похожий на жертву шторма в радиомагазине. Он говорил, без остановки, захлебываясь идеями и терминами, от которых Харрингтон понял только «вот сюда». Кепка сбилась, щека расцарапана, глаза блестят.       Позади, почти в тени – Мэйфилд. Ни звука, ни жеста. Стояла, уставившись в сторону, будто пыталась уцепиться взглядом за что-то подальше. Руки в карманах толстовки, спина прямая. Каждый ее жест был как недосказанная реплика.       А сбоку, как вишенка на тухлом десерте, Харгроув. Оперся на перила, подбородок чуть вскинут. На лице скука, отлитая в бронзе. Даже разбитый вчерашней дракой нос выглядел у него как вызов. Из него сочился не цинизм – претензия. На весь воздух вокруг.              Харрингтон застыл. Не двинулся ни на миллиметр. Он смотрел на этот миниатюрный апокалипсис, запихнутый в рамку двери. И стоило ему только открыть рот, как за спиной, с ядовитой точностью, раздался голос Робин:              — Ну что, семейный сбор? Ты ждал фейерверки, а пришла фокус-группа из твоей головы.       Стив встретился взглядом с Билли. Тот чуть прищурился, ухмылка скользнула по лицу. Искал, за что зацепиться. ждал, пока он сорвется, и ему почти не нужно было для этого стараться.       Харрингтон резко отвел глаза. На Картер.              Она вцепилась в коробку. Пальцы побелели и теперь напоминали трещины на льду. Плечи приподнялись, будто тело само напряглось, отзываясь на его взгляд. Казалось, Вайолет все еще чувствует напряжение между ними – остаточное электричество от короткого замыкания. И он тоже. О, как чувствовал.              Стив медленно выдохнул, почти со стоном. Горло сжало, голос вышел хриплым, с надломом:       — Что, мать вашу, здесь происходит?       Вайолет вздрогнула. Вскинула брови на полсекунды, не поднимая головы, и пробормотала.              — Я объясню. Все, просто... дай секунду.       Но секунды ей не дали. Харгроув вдруг ожил, словно нажали скрытую кнопку. Он оттолкнулся от перил и прошел мимо с той ленивой, самодовольной походкой, в которой чувствовалась и сила, и показное пренебрежение. Глаза скользнули по прихожей с интересом инспектора на проверке – ни одного лишнего движения, будто мысленно уже разложил все по категориям.              — А я-то переживал, — протянул он, глядя в потолок, — Думал, у тебя тут золотые люстры и рабыня в подвале. А ты, оказывается, живешь как все. Даже посочувствовать захотелось.              У Харрингтона дернулось веко. Он не ответил. Пальцы сжали дверной косяк, вдавливая ногти в древесину. Задняя стенка глотки вспыхнула жаром, но Стив проглотил все, что хотел сказать.              Сзади раздался шипящий полувздох Бакли:              — Табличку надо повесить, серьезно. «Добро пожаловать в дом когнитивного диссонанса».              Харрингтон уловил движение рядом. Картер исподлобья подняла на него глаза, словно сомневалась, можно ли ей говорить. Она коротко втянула воздух сквозь сжатые губы, будто пыталась собраться с мыслями, прежде чем все снова выйдет из-под контроля.       — Я… опять сделала по-своему, — выдохнула, и уголки ее рта дрогнули в виноватой, неловкой полуулыбке, в которой не было ни капли облегчения.       Это движение губ – почти невинное, почти детское – укололо Стива острее любых слов. Потому что он ждал именно этого. Потому что знал. Опять. И вот оно – снова.       Харрингтон сжал челюсть, глядя в сторону, чтобы не выдать раздражения. Он не мог на нее злиться по-настоящему – это было как сердиться на дыхание, которое не можешь прекратить. Но и сдерживать себя уже не хватало сил.       Дальше все развернулось, как сцена, которая уже была сотни раз. Как заново разыгранный эпизод – но с другим светом, другими тенями.              Билли, не глядя по сторонам, прошел в гостиную, бросил себя на диван с демонстративным равнодушием. Растекся по подушкам, закинул руки за голову, вытянул ноги. Закрыл глаза. Выглядел так, будто вот-вот закажет мохито и попросит сменить плейлист на что-то менее драматичное.              Макс, ни слова не говоря, опустилась рядом с журнальным столиком. Села, поджав ногу под себя, облокотилась щекой на кулак. Из-под ресниц – косой взгляд на Харгроува, с точностью снайпера.       — Ты можешь сидеть, как человек, а не как… мудак?       Он не пошевелился. Лишь лениво ответил, даже не открывая глаз:       — Это в комплекте по умолчанию. Производственная сборка.       — Тогда пора вызывать техподдержку, — буркнула Мэйфилд, отвернувшись.              Резкий хлопок – это Хендерсон. Влетел, будто его спустили с поводка. Скинул рюкзак, сам плюхнулся рядом, и сразу начал выкладывать свой арсенал. Паяльник, перемычки, провода, плата, еще плата, блок с антеннами. Лицо сосредоточенное, как у хирурга. Или сумасшедшего профессора на грани прорыва.              И только Вайолет двигалась иначе – неслышно, сжатой тенью. Прошла мимо, не поднимая глаз, не произнося ни слова. Ее движения были аккуратными, словно от каждого шага могла зависеть целостность пространства вокруг. Подбородок опущен. Будто хотела стать воздухом. Раствориться.              Стив двинулся за ней. Не спеша, но с ощущением, что каждый шаг, был по краю, по зыбкой границе между тем, что можно удержать, и тем, что давно уже рухнуло.              Голоса позади начали сливаться в фоновый гул – разбавленный чьим-то смехом, шорохом пакета, хлопком банки. Все становилось далеким, тусклым, как радиопомехи. Был только ее силуэт – узкая спина, тонкая шея, рука, укладывающая коробки на столешницу, словно она что-то калибровала – равновесие, мир, их общее хрупкое «сейчас».              Харрингтон почти не заметил, как Робин шлепнулась в кресло сбоку, вытянув ноги.       — Ставки? — лениво бросила она, глядя в потолок, — Через десять минут кто-то хлопнет дверью. Думаю, это будет Стив. Он уже весь ходит, как заминированный.       Харрингтон, не отвечая, пересек порог кухни и аккуратно, почти неслышно прикрыл за собой дверь. Воздух стал тише, гуще, тяжелее.              Картер стояла к нему спиной. Ее плечи были напряжены, она не оборачивалась. Говорила негромко, будто извиняясь перед тишиной.              — Я знаю. Ты говорил, что идти к Билли – бессмысленно.       Стив прошел дальше, остановился у шкафчика, провел рукой по дверце. Пальцы обвили металлическую ручку, будто собирался открыть — но нет. Он замер.       — Говорил, — пробормотал, словно вспоминал что-то неважное, — Было дело.       — Но я все равно пошла, — сказала Вайолет чуть громче, — И… узнала. Что сегодня ночью – тишина. Ни снов, ни Макса. Совсем ничего.              Харрингтон даже не моргнул. Руки остались там же. Он слегка наклонился, будто что-то заметил на полу. Прищурился. Сделал вид, что занят – изучает пятно на паркете или пылинку на носке кроссовка. Но внутри, словно кто-то сорвал стоп-кран.              Бертон был. Только у него. Как призрак, как чернильное пятно, разлившееся в мозгу. С голосом, раздирающим мысли. С ощущением, будто чужие пальцы перешарили все внутри, оставив грязь под кожей.              Стив не должен был об этом думать. И тем более – не должен был дать ей понять.              Он глубоко вдохнул через нос, медленно выдохнул, будто просто размышлял. Повернул голову на бок, посмотрел в окно, за которым все так же пекло солнце.       — Так и почему Харгроув здесь?       Картер повернулась. Пальцы все еще лежали на коробке, но теперь она держалась за нее крепче, как будто это мог дать ей хоть какую-то стабильность.       — Он часть этого, — ответила она тихо, — Надо уже перестать делать вид, что он просто раздражающий фон. Билли – проводник Макса. Или проводник к нему. Мы не можем идти дальше без него, как бы нам этого ни хотелось.       Харрингтон кивнул, как будто все это логично. Как будто давно пришел к тем же выводам. Подошел к столу, зацепил ногой ножку стула и сел, откинувшись. Одну руку перекинул на спинку.       — То есть… ты притащила еду, — он обвел взглядом пиццу, — Чтобы?..       Вайолет отвела взгляд, провела ладонью по столу, сжала пальцы в замок и спрятала руки за спину. Она сделала шаг в сторону, будто хотела создать дистанцию – и тут же передумала.       — Дастин ныл всю дорогу, что у него мозги не работают на голодный желудок… — выдохнула, взгляд скользнул в сторону, — И… возможно, я просто пыталась тебя немного задобрить?       Стив наклонился вперед, оперся локтями о стол, медленно переплетая пальцы. Усмешка скользнула по губам. В глазах – ни света, ни насмешки. Только расплывчатое отражение ее силуэта.       — Задобрить? — переспросил он, глядя на нее из-под бровей, — Получается, ты пришла в логово к дракону с пиццей и мирными переговорами?       Будто внутри уже расползалась трещина. Стив смотрел на нее и понимал: она здесь. В доме. У него. После всего. После Харгроува. После этой ночи. С беспокойством, которое Картер, черт возьми, даже не пыталась скрыть.              — Ну, может, не прямо дракону... — пробормотала она, понизив голос, — Больше к… ворчливому рыцарю. В отставке. С подгоревшей броней.              Стив качнул головой, губы дрогнули, но все, на что его хватило – короткий вдох через нос и кивок.              — Слушай, я, кажется, только взглядом вчера сжег пару деревень, — он потер шею, чуть откинулся назад, заставив деревянный стул скрипнуть, — По словам Бакли, я, вообще, официально в розыске. В списке угроз для всей нервной системы.              Вайолет коротко усмехнулась, и в этой реакции было больше тепла, чем в ее словах. Харрингтон заметил, как у нее дрогнули губы, как уголки глаз чуть смягчились. И ему захотелось задержать этот миг. Хоть на секунду дольше.              — Ты... в порядке? — спросила она негромко, сдвинув брови.       Стив отвел взгляд. На пол. На руки. На любую точку, кроме ее глаз. Картер не могла спросить это сейчас. Не так. Не смотреть на него вот так, не оставляя ему ни одного выхода.              — Ага. Просто… — он провел рукой по столешнице, будто смахивая пыль, — Удивляюсь, как «держимся подальше от Харгроува» плавно переросло в «вторжение с пиццей и полной оккупацией моего дома».              Харрингтон развернул к себе коробку, сорвал крышку, словно этим движением мог закончить разговор, прежде чем он стал слишком настоящим. Пицца пахла острым соусом и сыром, но вдруг показалась совсем неуместной.              — Скоро, наверное, список дежурств повешу, — он бросил взгляд в ее сторону, потом снова на пиццу, — Кто приносит еду, кто чинит радио, кто раздражает всех только тем, что дышит.              Стив взглянул на дверь, за которой продолжал гудеть голосовой хаос – странно оторванный от этой кухни, где все между ними казалось на пределе.              — А с Мэйфилд что? — спросил он спустя паузу, будто невзначай, — Вы... после вчерашнего вообще разговариваете?              Вайолет медленно села на край стола, будто проверяя, выдержит ли он ее вес, или, может, сам момент. Харрингтон чувствовал ее взгляд, даже когда не смотрел.              — Разговариваем, — она пожала плечами, — Я все еще злюсь. Она могла бы сказать. Хотя бы намекнуть. Но… я ее понимаю. Наверное.              Стив мимолетно поднял на нее глаза, но достаточно, чтобы заметить, как она прикусила губу, будто держала что-то еще при себе. Как пальцы вцепились в край стола, а ноги чуть подрагивали, хотя Картер и пыталась сидеть спокойно. Вайолет нервничала. Так же, как и он.       — Ты точно в порядке? — повторила она, теперь ближе, чуть наклонившись вперед, будто хотела достучаться.       Харрингтон усмехнулся, как будто не заметил перемены в ее голосе, и откинулся назад, вытянув ноги вперед. Стул под ним скрипнул.       — Ну, если не считать, что ты чуть не сломала мне парочку ребер своим коленом, то да – жив-здоров, настроение на уровне, — протянул он в той ленивой, чуть насмешливой манере, которой обычно прикрывался, когда под ногами уже горела земля, — Ах да, еще ты скинула меня с кровати, когда ввалилась кавалерия имени Хендерсона. Очень трогательно, между прочим.       На лице Картер отразилось все сразу – растерянность, замешательство, укол паники. Она застыла на долю секунды, а потом щеки нырнули в алый, словно на них вспыхнул сигнальный огонь.       — Я… — Вайолет судорожно втянула воздух, взгляд дернулся куда-то вбок, — А если бы это был отец? Что мне надо было делать? «Пап, заходи, вот Стив, он ко мне через окно залез, ты же его помнишь?» — она махнула рукой, будто отгоняла навязчивую мысль, — Это был стресс, ясно?       Харрингтон изогнул бровь, приподнялся, оперся локтями о край стола и склонился ближе, скосив на нее взгляд.       — Значит, «удар коленом» – это у тебя новый способ бороться с паникой? — произнес он с подчеркнутой серьезностью, внутренняя сторона щеки машинально зажалась зубами, чтобы не выдать смех, который Стив еле сдерживал.       — О, заткнись, — буркнула Картер и спрятала лицо в ладонь, голос почти слился с дыханием, — Это же… не специально. И я, вроде, извинилась.       — Вроде, — кивнул Харрингтон, выдержав паузу, — А этого, между прочим, недостаточно. Мне положена компенсация.       — Какая еще компенсация? — пробормотала она сквозь пальцы.       Стив перевел взгляд на потолок, сделал вид, что обдумывает список требований, но уголки рта уже предательски дрожали.       — Думаю… массаж, — он снова склонился ближе, голос стал чуть тише, — Или…можешь снова попросить меня остаться. Только в этот раз без акробатики и окон.       На этот раз Вайолет вспыхнула до ушей. Но вместе с румянцем в ней что-то смягчилось – взгляд чуть задержался на нем, а в уголках губ дрожало нечто похожее на сдерживаемую улыбку.              — Напоминаю, — пробормотала она, опуская руку и выдыхая через нос, — Мы все еще на этапе «Бертон». Только потом – все остальное. Последовательность. Ты сам так говорил.       Харрингтон кивнул, будто соглашаясь. Хотя внутри уже кипело. Картер держала его на поводке, балансируя между близостью и отстраненностью, и он, идиот, позволял. Хотел. Потому что стоило ей сделать этот крошечный шаг навстречу – и все внутри становилось опасно живым.       — Ага. Только я все равно буду ждать этого «потом», — сказал он, потянувшись к пицце, но вдруг приостановился, — И, кстати, у тебя отвратительная техника. Слишком по касательной. Разочарован.       Вайолет закатила глаза, словно всерьез обдумывала, не врезать ли ему сейчас. Она соскользнула со стола, резко стянула коробки у него из рук и бросила через плечо, не глядя:              — Поздравляю. Ты только что упустил шанс поесть.              И, не оборачиваясь, направилась к двери. Стив смотрел ей вслед пару секунд, потом поднялся, потянулся, будто после сна, и неспешно пошел за ней, отмеряя шаги с ленивой точностью.              — Я тут подумал, — протянул он, догоняя, — Может, окно – это наш символ? Романтика через подоконник, травмы от рассвета до полудня, утренняя гимнастика со смертельным исходом…              Картер толкнула дверь чуть сильнее, чем требовалось, как будто хотела оттолкнуть и его вместе с ней. На секунду Харрингтону показалось, что Вайолет все-таки улыбнулась, но, может, это была просто игра света.              — Вот и жди у окна, — бросила она, не оглядываясь.              Стив фыркнул и шагнул за ней в гостиную. Его глаза мгновенно отрегулировались к привычной какофонии: потрескивание паяльника, приглушенные ругательства, шорохи схем и технический бубнеж Дастина, которого, нельзя было заткнуть даже концом света.       — Наконец-то! — взревел Хендерсона, вскакивая с пола так, будто ждал этой сцены с прошлого понедельника, — Я же говорил – он не ест с ананасом!       Дастин бросился к Картер с рвением пожарного, выдернул у нее коробки и, небрежно обняв их, швырнул на журнальный столик с такой важностью, будто спасал мировой баланс.       Харрингтон склонил голову, сложив руки на груди, и смерил ее взглядом:       — Ананас? Ты серьезно?       Вайолет лишь пожала плечами и в этом движении было все ее естество.       — А как еще я должна была узнать?       Стив подался вперед, хотел было ответить, но внезапно из-за спинки дивана послышался вкрадчивый, растянутый голос, в котором звучало сразу скука, презрение и лень.              — Очень трогательно, — протянул Билли, — А спросить у Харрингтона ее величество гордость не позволила?       Харгроув, как и прежде, лежал на диване, будто сросся с ним. Один ботинок уже снят, второй – болтается в воздухе, нога закинута на подлокотник. Волосы растрепаны, глаза полуприкрыты, но взгляд цепкий, прицельный – особенно когда скользит в сторону Стива.       — А что насчет твоей? — процедил Харрингтона, потирая переносицу, — Тебе она не помешала сюда прийти.       Билли неспеша повернул голову, будто каждый сантиметр движения стоил усилий. На губах расплылась ухмылка, больше похожая на старый порез.              — Картер пообещала работу, — выдохнул он, потянувшись, — Не все же родились с золотой ложкой в…              — Заткнись, — отрезала Макс, — Нам хватило вчерашнего.       Мэйфилд склонилась над платой, локти на столе, пальцы двигались по дорожкам с настойчивостью, словно могла оживить схему прикосновением.       — Вот она, семейная идиллия, — пробормотал Билли с фальшивой обидой, — Тепло, душевно, прямо слезы наворачиваются.              Макс дернула плечом, но даже это движение выглядело сдержанным. Она выдохнула, не поднимая глаз:       — Я серьезно. Прекрати.              Тот усмехнулся, но подал знак капитуляции – поднял руки, как будто сдавался, и замолчал.       Харрингтон склонился к Вайолет, понизив голос:              — Ты пообещала ему работу?              — У Дэвида в мастерской не хватает рук, — ответила она, проходя мимо, — Я помогаю отцу. Не ему.              Ответ был логичный. Даже разумный. Только вот логика не могла отменить странный, липкий осадок, словно кто-то оставил на сердце отпечаток жирной ладони.       Хендерсон, развалившись у стола, уже открыл коробку и выудил самый большой кусок. Паяльник валялся в паре дюймов от локтя, забытый, будто никакого сигнала, схем и надвигающейся катастрофы не существовало. Сейчас был только сыр, тесто и капающий жир.       — Я, кстати, прожег стол, — пробормотал он, жуя с неестественной сосредоточенностью, словно таким образом пытался остаться в реальности.       Стив машинально проследил за его взглядом. Черное пятно на столешнице было не просто подпалиной – оно чем-то походило на расплывчатый череп, если смотреть под углом. Или это просто его мозг начал вырисовывать символы. Все начало казаться многозначительным – пятна, шумы, даже запах пластика в воздухе.       — Поздравляю, Харрингтон, — отчеканила Робин, — Мы официально перешли к вандализму. Почти органично.       Она сидела в кресле, поджав ногу, прижав лист бумаги к колену. Пальцы держали его небрежно, но глаза – напряженные, не мигающие – быстро пробегали строчки, словно искали в них спасение. Или укрытие. Может, и не читала вовсе – только пыталась спрятаться за чужим текстом от собственных мыслей       Стив коротко хмыкнул, чуть скосил глаза в сторону, будто примеряя: обидно ли ему, или уже все равно. Сел на корточки у журнального столика, опустив локти на колени.       — Ну, если уж быть честными, — пробормотал он, слегка покачав головой, — Вандал у нас один. Восьмиклассник с пироманскими наклонностями.       Дастин, не отрываясь от пиццы, поднял два пальца в воздух, лениво протестуя, будто на уроке, где его уже сто раз спрашивали одно и то же.       — Эй, я уже в старшей школе, между прочим, — пробурчал он с набитым ртом.       — А повадки все те же, — отозвался Харрингтон, проводя ладонью по лицу. Его пальцы задержались у глаз дольше обычного, нажим чуть сильнее, чем нужно.              Бакли, наконец, оторвалась от страницы. Повернула к нему голову. Взгляд – прямой, острый, холодный. Слишком быстрый, слишком читающий. Она будто сканировала его – без слов, без вопросов, как врач проверяющий пульс по цвету кожи. Стив узнал этот взгляд. И сделал вид, что не заметил.              Он ничего не собирался объяснять. Ни про Макса, ни про то, что действительно происходит. И тем более – Картер. Это уже не имело смысла. Все решено. Курс задан. Отсчет идет.       Харрингтон повернулся, и взгляд сам нашел ее – Вайолет сидела на полу, прислонившись плечом к дивану. Ноги вытянуты, ладони сцеплены в замок. Мэйфилд рядом – жестикулирует, словно режет воздух. Что-то объясняет, как всегда – быстро, с хлесткой манерой человека, который чувствует вину и торопится выговориться, пока не передумал.              Он видел, как Картер кивала, как наклоняла голову вбок, пальцами теребила край рукава, вглядывалась в Макс, как в строку на исписанном черновике, пытаясь прочесть то, что не было написано. Не перебивала, не вставляла острых реплик, не отводила взгляда – и это само по себе говорило громче слов.              И это кольнуло, будто невидимый обломок металла воткнулся прямиком в диафрагму. Стив слегка повел плечом, будто хотел вытряхнуть боль, но она не ушла.              — Только вот паяльник не виноват, — сказал Хендерсон и лениво взмахнул куском пиццы, как дирижер перед вступлением, — Это стол подвел.       — Ага, — выдохнул Харрингтон, глядя в пол.              С дивана отозвался Харгроув:              — Что, даже ныть не начнешь? Что с тобой, Стиви?       — Ты все еще дышишь, — отрезал Харрингтон, не поворачиваясь, — Вот что.       Никакой ярости, ни капли желания добить – только голая, безэмоциональная констатация. И тишина в ответ.       Мэйфилд хмыкнула, не отрываясь от платы:       — У тебя дар дипломата, Стив, — пробормотала она, прищурившись, как будто всматривалась в схему, но при этом комментировала не схему, а их жизнь в целом.       — На троечку, — вставила Вайолет, скользнув по нему взглядом.       — С натяжкой, — добавила Макс, не поднимая головы, — Где-то между «спасибо» и «заткнись».       Харрингтон мог бы отшутиться. Мог бы уколоть в ответ. Но не стал. Все это было неважно. Слишком поверхностно на фоне того, что уже подбиралось снизу, под коркой этого дня.       Комната дышала пиццей и усталостью, шумела голосами и щелчками платы, но все казалось театральным реквизитом. Все эти разговоры, движение, свет, даже запахи – слой пыли на настоящем. Стив чувствовал: что-то надвигается. В нем самом будто что-то стягивалось все туже, не давая выдохнуть до конца. Как проволока, обвившая ребра. Он почти слышал, как она скрипит от натяжения.       Харрингтон снова посмотрел на Картер. В этот раз дольше, вглядываясь – и в нее, и в себя рядом с ней. Она слушала Мэйфилд, что-то кивала в ответ, даже улыбнулась. Но ее глаза... глаза не были здесь. Они смотрели сквозь. Не на людей. Не на комнату. Даже не в сторону голоса. А куда-то дальше, будто сквозь ткань настоящего, в щель между мирами.              Стив видел это, как Вайолет провела костяшками по запястью, как плечи повело вперед, будто от сквозняка, которого никто, кроме нее, не почувствовал. Он знал этот жест. Это – готовность.              — Все, — выдохнула Картер и поднялась, будто внутри сработал рубильник, — Хватит. Нам нужен сигнал. Все эти штуки, которые Хендерсон собирался настроить – пора.              Рядом зашуршал Дастин, вытаскивая из рюкзака приемник и мятую бумажку. Лист с морзянкой с точками и тире, от которых сейчас веяло чем-то почти ритуальным.              — Вот, — пробормотал он, опуская бумагу ей в руки, — Ты на посту. Если Макс подаст хоть какой-то сигнал – фиксируешь. Даже если шум. Особенно – если шум.       В этот момент Картер застыла. Что-то в ней переломилось. Поменялось. Взгляд стал другим – острее, глубже. Она приняла лист, как будто это было нечто большее, чем бумага с точками и тире. Как будто ей передали ключ. К замку, который она искала слишком долго.              Потом ее взгляд скользнул к приемнику. И Харрингтон увидел в нем огонь. Настоящий. Он вспыхнул в ней, за глазами, в напряженных скулах, в том, как Вайолет выпрямилась, будто за спиной вырос стержень.              А Харрингтон – смотрел на нее. Не моргал. Даже дышал реже, чем стоило.               И знал.              Знал, что то, чего Картер ждет, не будет. Что Бертон не скажет нужных слов. У него своя игра. И что у этой игры – цена. Знал, что Вайолет войдет туда с искрой в сердце, а выйдет – с пеплом.              Знал, что именно он соберет ее, если Картер развалится. По кусочкам, если придется. Стив даже не сомневался: вытянет, вытащит, унесет. Вернет туда, где можно снова смеяться. Вернет к нормальной жизни. Или хотя бы к ее тени.       Харрингтон будет тем, кто подхватит. Кто не даст рухнуть.       Вайолет подняла глаза. И в этот миг все в ней будто стало громче: пульс в шее, дыхание, напряжение в плечах. Он увидел все: рвение, веру, упрямое «я справлюсь», в котором было столько уверенности, что у него почти свело внутренности.              И Стив поймал этот взгляд. Поймал и держал. Дольше, чем надо. Дольше, чем разумно.              И на мгновение все вокруг будто исчезло – Мэйфилд, Хендерсон, недовольная Робин, Харгроув, его гостиная. Осталась только она. И фраза, висящая между ними, совсем близко, почти касаясь губ: «Спасибо, что остался».              Харрингтон улыбнулся. Словно действительно верил, что все будет нормально.       А внутри – все звенело. В груди, в висках, в пальцах. Все гудело, будто в руках у него граната, и кто-то давно выдернул чеку. И все, что он мог – держать. Сжимать ладонь. Молчать. И не дать ей услышать, как она тикает.

***

      Вайолет сидела чуть поодаль, на полу, облокотившись спиной о прохладную стену. Одна нога поджата под себя, локоть покоился на колене, ручка застряла между пальцами.       Перед ней – серый приемник, матовый от пыли, с облупленным корпусом и вмятиной в углу, наверняка, она появилась после того, как Хендерсон швырнул его об стол в хижине Хоппера.       Рядом блокнот, исписанный цепкими каракулями Дастина, и растрепанная морзянка – бумага пожелтела по краям, одно из пятен на ней напоминало отпечаток бутерброда, смешанный с жиром и смазанным следом от пальца.       Воздух гудел от пыли, перегретой проводки и пиццы. Лампа над диваном мигала – с ленивым, почти мокрым щелчком, раздражающе совпадающим с ритмом ее сердцебиения. Глухой гул холодильника звучал как фоновая тревога, а за окном ветер, цепляясь за деревья, шуршал листвой так, будто кто-то беззвучно умолял впустить его внутрь.              В центре гостиной сгрудились остальные.              Хендерсон, склонившись над столом, весь в движении – шея напряжена, пальцы в суете, паяльник дрожал в руке. Бормотал себе под нос и щурился, как старик.              Макс, молчаливая и сосредоточенная, ловко подавала инструменты. Ее лицо – в тени, но каждый поворот головы резкий, как у того, кто держится изо всех сил.              Стив придерживал корпус прибора, запястьем вжимая его в край, как будто тот мог сбежать. Брови сдвинуты, на челюсти проявились желваки, но время от времени все же косился в ее сторону. И каждый раз Картер замирала – оттого, как он смотрел, и оттого, как ей хотелось, чтобы Харрингтон смотрел еще.              Робин скрючилась на корточках, подперев подбородок кулаком и фыркала, срываясь на саркастические замечания – ее голос звучал сухо, с язвой, словно весь происходящий бардак был пародией на эпизод из «Звездного пути».              И только Харгроув, в своей манере, откинувшись на диване, молча следил. Руки сцеплены на груди, глаза прищурены. Его взгляд блуждал по комнате, не задерживаясь ни на ком, будто примерял на себе чужие лица и все находил неподходящими.              Но Вайолет слышала их всех как сквозь толщу воды – приглушенно, с отзвуком, в котором терялись слова.              Пальцы крепко обхватили ручку. Хриплый вдох. Она нажала кнопку. Щелчок. За ним – густое шипение, будто радиоволны впились ей прямо в грудную клетку. Оно тащило за собой целый сгусток воспоминаний. Запах металла. Влажный бетон под коленями. Глухой гул в спине. И голос. Тот, чужой, который знал, куда давить. Который не говорил – врастал в кости.              Картер моргнула.       Ты здесь. Это не он. Это просто радиоволны. Просто шум. Потерпи.              Но тело с ней не соглашалось. Плечи одеревенели. Позвоночник напрягся, будто кто-то провел по нему пальцем. Внутри что-то обвалилось. Воздух стал вязким, слишком плотным, с привкусом железа.              Вайолет с усилием втянула воздух, на счет три. Через нос. Задержала. Медленно выдохнула. Пыталась вспомнить, где находится. Пол под ней – шероховатый. Бумага под ладонью. Все настоящее.              Взгляд выхватил из расплывшегося мира символы на листе. Черные точки и тире – сердце, бьющееся в чужом ритме. Это был шанс. Возможно, путь назад. Или вперед. Где, может быть, снова будет голос Бертона.              — Ты сейчас перемкнешь все нахрен, — раздалось со стола. Голос Харрингтона, с хрипотцой.              — Ну, конечно, спасибо, мистер «все лечится ударом по железу», — Бакли не оторвала взгляда от платы. Кулак все еще под щекой, — Раз такой умный, то держал бы сам.       Дастин резко вскинул голову, потом снова уткнулся в схему. Лицо блестело от пота. Он зашипел сквозь зубы.       — Тсс, погодите... Вот тут, если подать... — склонился ниже, чуть ли не упираясь носом в плату, — …ага… — короткий всполох, легкий запах гари, — …ладно.       — Может, вы сначала допаяете, а потом будете грызться, — буркнула Мэйфилд, протягивая отвертку.              Пальцы Картер онемели. Колено исходилось мелкой дрожью, почти тиком. Свет от лампы бил в висок. Шорохи стали громче. Комната будто сжималась.              И вдруг – звук. Чирк металла о металл.       Ее взгляд мгновенно выдернулся из тумана. На выдохе голова повернулась сама.       Билли, небрежным движением, вытащил сигарету, покатал ее между пальцев и еще раз щелкнул зажигалкой. Язычок пламени дрогнул, зацепился за зрачки. Он медленно поднес огонь к сигарете. Но не прикуривал.       Стив почти рывком выпрямился, корпус передатчика повело набок, но он даже не заметил. Мышцы под футболкой напряглись, взгляд метнулся в сторону дивана. Его губы сжались в тонкую упрямую линию, подбородок дрогнул.              — Ты, блядь, серьезно?              Робин повернулась к Харгрову, брови взлетели вверх. Макс качнулась всем телом, будто внутренне прикинула, стоит ли вмешиваться, и решила – пока нет. Хендерсон не отвлекся вовсе: его внимание было на микросхеме, словно все вокруг перестало существовать. Только паяльник в руке нервно дернулся, описав невидимую петлю в воздухе.              А Картер подалась вперед, плечи на мгновение оторвались от стены, будто тело само бросилось наперехват. Губы разомкнулись – хотела вмешаться, сгладить, разомкнуть эту цепь напряжения. Но изо рта вырвался лишь тонкий вдох, больше похожий на всхлип. Слова – те, что назревали в груди – так и остались где-то глубоко, под шипением эфира.       Билли откинулся чуть назад, опираясь на локоть. Лениво-испепеляющий взгляд, скользнул по Стиву. В уголке рта все еще болталась сигарета. Склонил голову вбок, как будто рассматривал кого-то странного, вроде муравья на асфальте, и губы дрогнули в усмешке.              Пламя погасло.       — Спокойнее, Харрингтон, — протянул он, почти зевая, — Я же даже не прикурил.              И вот тогда, именно в этот момент, у Вайолет внутри будто что-то качнулось. Тень от пламени, проскользнувшая по его щеке, врезалась в ее сознание куда сильнее его самого. И пока она пыталась удержаться за что-то реальное: за неровную текстуру блокнота, за шероховатость пластикового корпуса в руках – все будто ускользало, расплывалось, теряло очертания.              — И не прикуришь, — пробормотал Стив, шагнув ближе.              Харгроув лишь хмыкнул в ответ, не удостоив его взглядом, и, неторопливо, словно по инерции, поднялся. В руке щелкала зажигалка – раз, другой, третий.       Он двинулся прочь. Мимо Мэйфилд – она отшатнулась, но не отступила. Мимо Бакли – ее глаза сузились, но губы остались плотно сжаты. Мимо стола, где Дастин, наконец, замер, провожая взглядом его спину. Мимо Харрингтона – их плечи почти соприкоснулись, и каждый из них застыл, только на полсекунды, в опасной тишине. И, наконец, мимо нее.              И когда Билли проходил, что-то в шуме изменилось.       Приемник будто сбился. Волна – сместилась, на долю секунды, точно вблизи кого-то сильного, кто нарушил ее границы. Глухой хлопок – и шипение стало иным. Ниже. Глубже. Плотнее. Будто кто-то внутри прибора ждал. Слушал.              Картер вздрогнула. Пальцы вжались в корпус. Тот стал холоднее. Или ей казалось?              Шаги Харгроува растворялись в пространстве, но с каждым из них казалось, что сигнал становится все сильнее. Будто он уносил с собой не звук – а тонкую линию, по которой сигнал шел, и тянул ее за собой. Перед тем как Билли коснулся двери, приемник щелкнул.              Вайолет без спешки поднялась, осторожно, будто боялась спугнуть эту связь. Тело двигалось на автомате, но внутри все кипело – сердце билось неестественно быстро, руки стали ватными, под лопатками пульсировало непонятное жжение.              Стив тут же повернулся. Его глаза сразу нашли ее.       — Картер? — тихо, почти шепотом, но с тревогой, как будто он почувствовал.              Вайолет кивнула, не отпуская взгляд. Рука с приемником дрожала, но голос остался ровным, даже чуть глухим:       — Надо кое-что проверить.       Коридор встретил ее вязкой тишиной, которая словно впитала все напряжение, оставленное позади. Свет из гостиной очерчивал на стене лишь слабый прямоугольник, но Картер двигалась к тому, что было дальше – туда, где внизу двери пульсировало тусклое, оранжевое свечение.       Подтягивался запах – едкий, с привкусом золы. И что-то еще, неуловимое, но вязкое, словно сама вибрация сигнала просачивалась в воздух. Приемник в ее руках словно налился весом, будто его насыщали изнутри.       Она подошла к двери. На секунду остановилась, прижала ухо к дереву. Тишина. Глухая, тяжелая, как ватная стена. Сердце застучало громче. Пальцы нащупали холодную ручку. Вдох. И толчок.              Харгроув сидел на ступенях, спиной к ней. Сигарета тлела в его пальцах, дым поднимался ленивыми, вялыми спиралями, растворяясь в желтом свете уличного фонаря. Он не повернулся. Наклонил голову, словно почувствовал: она здесь.              — Не кажется ли тебе, Картер, — произнес после короткой паузы, будто пробовал слова на вкус, — Что все это... слегка попахивает подставой?              Вайолет остановилась в дверях. Слова ударили с неожиданной стороны, сбив равновесие. Она моргнула и только потом, через пару напряженных секунд, сделала шаг. Один. Потом еще.              — Ты о чем?              Билли, не торопясь, втянул дым, с каким-то почти театральным равнодушием. Щеки чуть втянулись, уголок рта дернулся.       — Сначала Бертон не отстает ни на шаг. Диктует, куда тебя вести, как дышать, — отозвался он хрипло, — Мозги выносит, шепчет ночью, давит. Обещает – если сделаю, как надо, отстанет. И что?              Харгроув откинулся назад, вытянул шею, будто хотел сбросить с плеч нечто невидимое. Затем выдохнул сквозь зубы и добавил, глядя вперед, в ночь, где все казалось неподвижным:              — Как только все вскрывается – исчезает. И тут же – бац – оказывается, у него уже есть план.              Билли резко вскинул руку, будто хотел вытолкнуть из себя раздражение. Другой рукой швырнул окурок в гравий. Искры рассыпались и потухли.       — Связывается с Беззубым. Конечно. Потому что знает, тот прибежит к тебе первым, как хорошая собачка.              Картер молчала. Она уже стояла почти у ступеней, и каждый новый вдох отдавался тяжестью в груди. Между ними натягивалось нечто, что могло лопнуть от любого движения. Приемник у нее в руках казался живым: вибрация шла через ладони, как слабый электрический ток.              Харгроув наконец обернулся. Лицо было перекошено, будто все, что он носил в себе, теперь рвалось наружу, не имея формы.              — Что-то тут не клеится.              Вайолет шагнула вперед, подошва ботинка скрипнула по доске. Она машинально прижала корпус к груди, как напоминание, что все происходящее – не просто эмоции, а часть чего-то большего, тянущегося далеко за пределы их разговора.              — Может, Макс просто понял, что нет смысла тебя больше мучить, — выдохнула она.              Билли усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли легкости. Порывисто поднялся, будто сгорел изнутри, и шагнул в сторону, встряхивая руками. Пальцы нервно пробежались по волосам, зацепились за затылок, потом соскользнули вниз, к лицу, к скулам, словно хотели стереть злость.              — Нет смысла? — переспросил он, прищурившись, — После всего, что со мной вытворял? Неделями. Ты думаешь, это просто взяло и растворилось?              Харгроув шагнул в сторону, зафиксировался у перил, спина напряжена, плечи чуть приподняты, будто защищался от ветра, которого не было.              — Я не знаю, — призналась Картер, и сама не заметила, как перехватила приемник обеими руками, — Я тоже пытаюсь это понять. Почему он ушел от тебя… но ко мне так и не пришел. Почему говорит через Дастина, а не напрямую.              Билли замер. Его глаза стали тусклее, и она видела, как сказанное ею провалилось куда-то внутрь него – глубже, чем Харгроув, возможно, хотел признать.       — Вот именно, — бросил он резко, — Все это дерьмо с самого начала – из-за тебя. Мне в голову вбили, что я должен тебя найти, привести, показать. Это было главной задачей. А теперь – Бертон разбирается сам. Почему сразу не сделал этого?              Вайолет втянула воздух, чувствуя, как в груди нарастает тупое давление. Горло сжалось. Корпус в ее руках трепетал, будто ловил напряжение в воздухе. Он уже не просто вибрировал – пульсировал в такт ее сердцебиению.              — Если Хендерсон справится с передатчиком. Возможно, он наконец скажет нам что-то. Объяснит, зачем все это. Почему именно так.              Билли шумно вдохнул. Пальцы дернулись за сигаретой, за зажигалкой, за чем угодно, что отвлечет. Или, наоборот, даст выплеск. Казалось, если он сейчас не закурит – ударит в стену, и она треснет вместе с ним.       — Может, и скажет, — выдохнул Харгроув, но усмешка на его лице больше напоминала судорогу, — Или снова исчезнет. Мне насрать, лишь бы…       Дверная ручка клацнула.       За спиной Картер распахнулась дверь, впуская струю теплого света, растекшегося по крыльцу мягким золотом. В проеме – силуэт Харрингтона, высокий, с расправленными плечами. Он прислонился плечом к косяку, и легкий наклон головы, прищуренный взгляд, спокойная поза – все в нем было каким-то отчужденно-спокойным. Но когда его глаза встретились с ее, Он будто разрезал ее взглядом до самой сути.       — Ты успела проверить, что хотела? Мы почти закончили.              Стив кивнул в сторону коридора, и на мгновение Вайолет показалось, что свет изнутри будто стал теплее.              Вайолет молча перевела взгляд на Билли. Его лицо было застывшим: вскинутая бровь, напряженная челюсть, руки зарыты в карманы так глубоко, словно он цеплялся изнутри за подкладку, лишь бы не сорваться.              Не проронив ни слова, Харгроув двинулся вперед. Прошел мимо Харрингтона, задев его плечом – намеренно или случайно, она не поняла. Стив скривился, перекатил глазами и хмыкнул себе под нос, будто все это было давно отрепетированным сценарием.              Картер осталась стоять на месте, будто доски под ногами приросли к ее ступням. Все внутри по-прежнему дрожало: дыхание сбивалось, пальцы подрагивали, сердце никак не могло найти ритм. Приемник у груди будто жил своей жизнью – пульсировал, как вживленный орган. И ее страх, и ее злость, и память – все сплелось в этой тяжести под ребрами.              — Вайолет, — Харрингтона сделал шаг к ней, — Отдай его мне.              Картер вскинула голову, не сразу осознав, о чем он. Или просто надеялась, что поняла неправильно.       — Приемник, — пояснил Стив, — Просто… отдай его мне на время.       — Я… — голос сорвался, и она тут же сжала губы. Пальцы сильнее сжали металлический корпус, будто тот действительно мог удержать в себе голос, который Вайолет боялась потерять.       — Я видел, — перебил он мягко, не позволяя ей уйти в себя, — Видел, как ты сжалась. Я понимаю, почему ты не хочешь его отпускать.       Харрингтон подошел ближе. Дыхание зацепило ее лицо, и ладонь потянулась вперед. Тепло его кожи не коснулось ее, но ощущение было, будто он уже держит ее руку.              — Мы почти у цели. Осталось совсем немного. Как только Дастин закончит, ты получишь шанс. Сможешь говорить, слушать, требовать. Но сейчас... — он наклонился вперед, заглядывая ей в глаза, — ...сейчас он должен быть у меня.               Картер всматривалась в его упрямое лицо. Ни намека на угрозу. Только беспокойство. И четкое, уверенное «я знаю, что делаю», которым он всегда ее раздражал, но сейчас оно звучало, как единственное, за что можно уцепиться.       Словно бы изнутри, медленно и с болью, Вайолет оторвала приемник от груди. Пальцы не слушались, но она заставила их разжаться. Металл соскользнул в его ладонь, и Харрингтон бережно сжал корпус, словно в его руках оказалось не устройство, а что-то куда более хрупкое – кусок ее самой.              — Пошли, — выдохнул он. Голос стал теплее, — Уверен, Хендерсон уже успел припаять себе пальцы.       Картер пошла за ним, не думая. Ноги двигались сами по себе. Половицы под подошвой отозвались сухим скрипом, как будто предупреждали: назад пути нет. Каждый звук казался громче обычного: скрежет металла, короткие реплики, щелчки инструмента.       Гостиная будто сжалась – все сгрудились у журнального столика. Мэйфил на коленях перекинулась через стол, взгляд прикован к центру. Робин что-то шептала, кусая ноготь. Дастин – весь в напряжении, будто его тянуло к самому ядру устройства. Даже Билли, прислонившийся к косяку, выглядел странно неподвижным.       Вайолет подошла ближе, остановилась, вглядываясь в передатчик.       Корпус, грубо выдранный из старого кассетника, был испещрен следами пайки и ожогов, словно пережил не одну битву. Металлические пластины, облезлая изоляция, неровные швы фольги, прищепки, удерживающие что-то, что явно не выполняло эту функцию. Из боковой панели тянулись четыре толстых провода, вяло извиваясь по полу. Один – красный уполз в сторону рации, подключенной к микросхеме Хендерсона.       — Это… серьезно? — вырвалось из нее прежде, чем Картер успела обдумать, — Как ты собираешься через это… — она махнула рукой на конструкцию, — …вообще до него добраться?       Дастин, будто не слыша, продолжал проверять проводку, затем, не отрывая рук, поднял на нее взгляд. На лице – полная сосредоточенность, но во взгляде загорелось что-то, почти искрящееся: привычный огонек, с которым он объяснял все, от квантовой физики до игры в «D&D».       — Ну типа, — заговорил Хендерсон, пальцы ловко переставляя детали, — Это как мост. Мы не передаем сигнал, как по радио. Мы пробиваемся в поле, где он был.       Дастин дернул один из проводов, и тот отозвался хрустом. Затем указал подбородком в сторону.       — Давай, — бросил он в сторону Стива, не оборачиваясь.              Харрингтон молча протянул устройство, его пальцы слегка дрогнули, когда он отпускал его. Вайолет машинально задержала взгляд на этом коротком, но бережном жесте, словно он прощался с чем-то, что держал не ради техники, а ради нее. Хендерсон подхватил приемник и сразу же начал разбирать его, отвертка сверкнула в свете лампы, затем исчезла в корпусе.              — Почти готово, — пробормотал он, не отрываясь, — Без этого блока сигнал начнет блуждать. Это как ухо. И если встроить его прямо в передатчик – подключить к выходу через адаптер…              Дастин чем-то щелкнул, и часть приемника, крохотная материнская плата с припаянным проводом, отсоединилась и исчезла в нутре передатчика.       — Вот, — пробормотал он, выпрямляясь, — Так вот. Эта штука – это его ухо. Макс отправил сигнал на морзянке, и если мы свяжемся с ним через тот же канал, на том же уровне, то…       Хендерсон замолчал, взгляд метнулся на устройство. Рот приоткрыт, будто он хотел закончить мысль, но вместо этого лишь медленно выдохнул сквозь зубы, и на миг Картер показалось, что все в комнате тоже выдохнуло вместе с ним.       — …Бертон сможет услышать нас, — наконец сказал он. Голос хриплый, почти испуганный, но с отблеском надежды, — А мы его. Возможно.       Вайолет сглотнула. Язык прилип к небу. На нем – вкус пыли, олова и чего-то медного. Ее пальцы сжались в кулаки, и она невольно сделала шаг ближе к Стиву, инстинктивно. Неосознанно.       — Если все сработает, — усмехнулся Хендерсон, бросая взгляд через плечо, — Сьюзи потом споет мне серенаду о моей гениальности.       — Главное – доживи, чтобы услышать, — буркнула Бакли, усаживаясь на край дивана, поджав под себя одну ногу.       — Все нормально, — поспешно заверил Дастин, но его глаза скользнувшие к блоку питания, выдавали обратное.       — Конечно. Все уверены, — проворчала Мэйфилд, сжав руки в замок поверх коленей, — Все под контролем. Особенно когда мы сидим над самодельной радиобомбой, скрученной из фольги, прищепок и отчаяния.       — Расслабься, Максин, — лениво отозвался Харгроув из тени дверного проема, даже не шевельнувшись, — Если рванет, ты ничего не почувствуешь. Быстрая смерть – подарок судьбы.       — Ты прямо душка, — фыркнула Робин, скрестив руки на груди, — Хочется вышить твое лицо на подушке «самое теплое объятие месяца».       Харрингтон шумно выдохнул, затем провел рукой по волосам, зачесывая их назад так, будто мог пригладить не только прядь, но и накатившее раздражение. Он не выдержал – шагнул к Хендерсону.       — Включай. Уже поздно для паники.       Дастин быстро кивнул, как будто боялся передумать. Губы дрожали, но он попытался ухмыльнуться. Картер слышала, как он выдохнул себе под нос: давай, давай, давай. Потом, с наигранным пафосом, вскинул подбородок:       — Момент истины. И, пожалуйста, держим пальцы подальше от всего, что может шибануть током.       Хендерсон подключил устройство.       Комната наполнилась вязким гулом. Рация дрогнула, завибрировала, и Вайолет невольно сжала ладони в кулаки – звук проходил сквозь кости. Что-то внутри прибора коротко живо цокнуло, словно он издал свой первый, неуверенный вздох.              Этот звук проскользнул от ладоней вверх по рукам, забился в затылок и отозвался в черепе глухим стуком, будто бы кто-то пальцем коснулся стенки изнутри.       Дастин, не дыша, потянулся к рации. Осторожно взял ее, как что-то слишком горячее или слишком живое, и обеими руками поднес к лицу.       — Пиппин вызывает Фродо, прием, — выговорил он наконец. Голос был ровный, почти театральный, но пальцы, цепляющие прибор, выдавали дрожь, — Повторяю: Пиппин вызывает Фродо.              Гул не утих. Напротив – он усилился, словно стал частью воздуха, заполнял щели между предметами, прятался под кожей, вибрировал где-то в костях.              Картре сильнее сжала пальцы. Дыхание перехватило.              Макс тихо выдохнула.              — …ничего? — прошептала она, прищурившись, будто пыталась увидеть звук.       — Дай ему время, — ответил Хендерсон, не мигая. Губы побелели, но он не отрывался от прибора, как будто боялся, что упустит момент, — Фродо, прием. Это Пиппин. Мы на связи.              Лампа на потолке мигнула несколько раз. В тени от журнального столика что-то мелькнуло. Гудение стало ниже, ползучее, и с каждым мгновением оно не просто звучало – оно вибрировало в костях, в груди, в зубах. Мир словно замер на острие вдоха.       Секунда.              И из динамика вырвался судорожный, неровный выдох, словно кто-то очнулся от кошмара. Потом – хриплый голос, пропущенный сквозь тысячи миль и какое-то чужое, мокрое пространство.              — …Фродо на связи, — донеслось, словно из-под воды, — Как слышно, Пиппин?       На миг повисла абсолютная, оглушающая тишина. Даже гул – и тот притих, отступив. Остальной мир отступал за тонкую пленку. Больше не было ни дивана, ни стены за спиной, ни света. Даже Стив рядом стал призрачным. Оставался только голос. Один.       Его.       Дастин вскочил, не выдержав.       — МАКС!? — завопил он, голос тут же сорвался на фальцет, слишком высокий для его возраста и волнения, — Скажи, это ты?! Ты правда жив?!       Рация треснула коротким всплеском помех. Секунда. Еще одна. Ожидание становилось невыносимым. Но короткий выдох все же раздался снова.       — Да, Хендерсон. Это я.       Каждое слово пробивалось сквозь треск, и все же звучало до ужаса знакомо. Этот тембр, эта окрашенная ленцой усталость. По спине Картер пробежал холодок. Он не мертв. Он говорит. Он говорит.       Вайолет не могла больше оставаться на месте. Тело сорвалось прежде, чем поняла, что делает. И через секунду она уже была рядом с Дастином. Без промедления, резко, почти с отчаянной жестокостью выдернула рацию из его рук. Ее плечи дрожали, пальцы впивались в пластик, как будто могли выдавить из него ответ, боль, смысл. Лицо горело – от гнева, от облегчения, от всего, что навалилось в один момент.       — Ты… — ее голос дрогнул, не справился с напором чувств, сорвался, — Ты совсем охренел, придурок?! Я думала, ты умер! Что все кончено. Что тебя нет. И все это время – пустота! А ты… ты просто молчал?!              Динамик зашипел. На той стороне, казалось, кто-то усмехнулся. Или показалось. Она не была уверена – разум лихорадочно путался в догадках, сердце билось как проклятое.              — Ты закончила? Потому что, если нет – у тебя минута. Отсчет пошел.       Ее пальцы вжались в корпус рации до боли. Картер почти слышала, как поскрипывает пластик. Гнев плескался в груди, сдавливал дыхание. Слова обжигали горло.       — Минута?! — прошипела она, глядя в прожженное пятно на столике, словно в нем могла увидеть его лицо, — Ты вообще понимаешь, каково это – не знать, где ты?! Не знать, жив ли ты вообще? Я… — Вайолет замолчала, стиснула челюсть, — Я просто хотела знать, что ты жив.       На том конце – пауза. Как будто Бертон взвешивал, сколько стоит его ответ.       — Возможно, но ты же и до этого как-то справлялась.              Картер отпрянула, будто физически отшатнулась от его безразличия. Веки задрожали, в глотке встал ком.              — Это все, что ты можешь сказать?       — А чего ты ждала? —бросил он, — Извинений? За что? Это я помог тебе выбраться.              — Объяснений! — взорвалась она, — Где ты? Почему молчал? Почему не пришел ко мне!? Почему…       — Я между, — перебил Макс, — Не здесь. Не там. Между. И поверь – никому из вас там не место.              От стены вдруг донесся хриплый, почти грубый смешок. Вайолет вздрогнула, обернулась. Билли сдвинулся с места, оторвался от стены, криво усмехнулся.       — Слушай, Бертон, — процедил он, — Ты звучишь, как типичный сбежавший мужик. «Это не ты, это я. Я просто растворился где-то между реальностями».       Щелчок из динамика. И снова голос Макса с ехидцей:       — Привет, Харгроув. Ну как, сегодня хоть поспал? Наверное, впервые за долгое время. За две недели точно.       Билли словно поймал удар под дых. Его лицо застыло, глаза сузились, на висках запульсировали жилки.       — Лучше скажи, кого ты обрабатывал этой ночью? — спросил он, — Кто теперь в списке?       — Тридцать пять секунд, — отрезал Бертон.              Картер остолбенела. Внутри все пошло вразнос. Обернулась на Харрингтона, тот краем глаза взглянув на часы, медленно покачал головой. Слева на диване Робин крепко прижимала к груди подушку, как будто это могло ее защитить. Мэйфилд слегка подалась вперед, то ли чтобы вмешаться, то ли просто чтобы дышать ближе к тому, что происходит.       — Я хочу помочь, — выдохнула Вайолет, — Мы попробуем вытащить тебя.       Пальцы побелели от напряжения. Ей казалось, что, если сжать сильнее – рация или сломается, или, наоборот, откроет портал, через который можно будет добраться до него.              — Я не просил, — холодно отозвался Макс, — Посмотри вокруг. Сколько народу ты согнала сюда, чтобы услышать мой голос? Ты же говорила, что начала думать своей головой. А в итоге? Ты до сих пор зависишь от меня. Когда ты, наконец, повзрослеешь?              Ее словно окатили ледяной водой. Лицо напряглось. Картер замерла с приоткрытым ртом, но голос не шел – дыхание стало прерывистым, каждое слово, что он говорил, резало по живому.              — Я не... — выдавила она, но тут же замолкла, не дождавшись своей очереди в этом диалоге, где ее уже давно не слушали.       — Дастин, — раздалось из динамика. Голос слишком бодрый на фоне того, что только что прозвучало, — Ты чертов гений. Как у тебя получилось все это собрать?       Хендерсон на миг растерялся – его плечи приподнялись, будто он забыл, как дышать, и только потом, смущенно почесав затылок, пролепетал:       — Я… э-э, ну… просто попытался стабилизировать сигнал через помехи. Использовал адаптер от коротковолнового и подключил к модулю перехвата, чтобы...       — Разумеется, — отрезал Макс, перебивая, — Ты молодец. Все остальное – лишнее.       Он сказал это так, будто ставил точку. Не в разговоре – в чем-то большем.       У Вайолет что-то тихо треснуло внутри. Тянущее ощущение под ребрами, как перед рвотой. Она уже знала, что Бертон скажет дальше, чувствовала это каждой косточкой, каждой живой клеткой.              — Что… что значит «все остальное»? — прохрипела она.       — Ты. Ты лишняя.       Мир на секунду перекосился. Стив дернулся рядом – Картер краем глаза уловила его жест: словно хотел сказать что-то, но передумал. Мэйфилд склонила голову, подбородок задрожал, но взгляд остался цепким, в ней, будто на подстраховке. А Вайолет словно захлебнулась воздухом, в собственном горле.       — Просто прими это, — произнес Бертон без интонации. Именно так говорят, когда не хотят больше объяснять, — Все сказанное, все несказанное – не имеет смысла. Это не разговор. Это… прощальная передача.       — Макс, — подал голос Дастин, наклоняясь к передатчику, — Где ты? Мы… мы вытащим тебя. Мы найдем, правда. Только скажи...       Секунда молчания. Еще одна. Вайолет почти поверила, что все – конец. Макс действительно ушел. Но вдруг:       — Если не хотите оказаться в «списке». Не тратьте время. Это первое и последнее предупреждение.       Лампочка на потолке мигнула, будто споткнулась, и начала дергаться в конвульсиях, разбрасывая по комнате рваный свет. Устройство зажужжало. Один из проводов покачнулся, будто кто-то потянул его изнутри.       — Что за… — успела выдохнуть Картер, прежде чем пульс сорвался в гул.              — Назад! — Харрингтон рванул ее за плечо. Другой рукой – Хендерсона, который уже потянулся к кнопке включения, не думая.              Вайолет полетела назад, ударилась спиной о пол. Лопатка с треском встретилась с деревом, локоть проехался по шершавому паркету. Дастин вскрикнул где-то рядом              И в эту же секунду:       Передатчик вспыхнул. Искры хлынули из задней панели, что-то внутри с треском лопнуло. Плата расплавилась, от нее остался лишь глянцевый черный след. Конец. Все – в пепел. В ничто.       Белый шум ворвался в уши, в кости, в грудь. Она не слышала ни голосов, ни дыхания. Только пульс. Стуки сердца.       Стив склонился над ней. Его тень прошла по полу, по ее руке. Он что-то говорил – рот двигался, губы были напряжены, глаза бегают по ее лицу.              — Посмотри на меня. — наконец прорвалось сквозь ватный гул, — Ты слышишь? Посмотри.              Картер не ответила. Не могла. Уставилась в пол. Дерево под щекой было теплым и липким. Запах паленого пластика въелся в носоглотку. Что-то текло по ее шее – то ли слеза, то ли капля пота. Она пошевелила пальцами. Подушечки задели паркет, ноготь царапнул по дереву – оставив тонкую белую борозду.       Это была она. Ее пальцы. Ее кожа. Ее вина?              — Какого хрена это вообще было?! — резкий, злой голос Бакли прорезал тишину. Она вскочила с дивана, широко расставив ноги, и смотрела на обугленный корпус, будто собиралась пнуть его.       Макс вздрогнула, сглотнула и подалась к Вайолет.       — Он… ну, может, просто… сломался. Один так долго... мозг, наверное, не выдержал. Там ведь…       — Гениально, — хмыкнул Харгроув, не отрывая взгляда от потолка, где лампочка все еще дрожала, мерцая в рваном ритме, — Просто охуительно. У тебя прямо нюх на очевидное.       У Картер сжались зубы. От пустоты. От того, что все, что она услышала, все, что сказала – ничего не изменило.              — Дерьмо-дерьмо-дерьмо. Все сгорело, — голос Хендерсона гас где-то сбоку, — ...я мог... починил бы…       А ей было все равно. Вайолет все еще видела передатчик. Он дымился. Он молчал. Он как будто сжег не только плату – что-то в ней самой.              Ты лишняя.       Сначала – мысль. Потом – утверждение. И, наконец – ритм. Постоянный. Как удары сердца. Как шаги, приближающиеся сзади.       Ты. Лишняя.       Картер не знала, это был ли это его голос, или ее, только искаженный, но звучал он безапелляционно. Громче всех остальных.       Злость пришла мгновенно. Настолько плотная, что ей пришлось сглотнуть, чтобы не закашляться от нее. За ней – отвращение. К нему. К себе. К тому, как она прыгнула к рации. Как вцепилась. Как просила.       Я думала, ты умер.       А Бертон?       Вайолет едва не заскрежетала зубами. Где-то на заднем плане Робин выругалась. Харрингтон спорил с Дастином. Макс что-то прорычала. Билли, конечно, хмыкнул. Все как всегда. Все что-то говорят. Будто слова вообще могут что-то исправить.       Все по кругу. Все, как всегда.       Все говорили. Кричали, спорили, оправдывались, словно кто-то просил у них это шоу. Слово за словом, осколки, рвущие воздух, будто голосами можно заклеить то, что трещит по швам. Будто хоть один из них понимал, что делать.              Тридцать пять секунд...       Ты молодец, Дастин...       Ты лишняя.       К горлу подступило. Картер зажмурилась, глотнула воздух, словно пыталась задавить рвотный спазм волей. Ничего не помогало. Ее стошнит. Сейчас. Прямо здесь. Прямо на пол, прямо на этот обугленный, сраный передатчик.              Вайолет рванулась вперед, тяжело поднялась на локтях, рывком скользнула вверх, словно в теле не осталось ни гибкости, ни чувства равновесия. Колени подогнулись, пошатнулись, но она поднялась. Тело не слушалось, будто она оказалась в чужой коже. Все закружилось. Зрение нырнуло в темноту, и только скрип досок под ногами вернул ее к реальности.              Ладонь метнулась к губам. Поздно – горечь уже поднималась изнутри, горячая, тягучая, будто расплавленный металл. Грудь разрывалась в рваном дыхании.       Стив рядом. Уже рядом. Всегда рядом, когда хуже всего. Он знал. Видел. Чувствовал, как близко грань.       — Направо, — выдохнул, — По коридору. Вторая дверь.       Картер кивнула. Первый шаг дался с трудом: ноги предательски подогнулись. Она цеплялась за равновесие, пока мир вокруг плавал и крошился в мазках. Стены дрожали, свет моргал, а половицы под ногами будто раскачивались вместе с ее внутренней дрожью.              Лишняя.       Слово вонзилось в затылок, эхом пробежало по коже. Они же были друзьями. Вайолет не выдумала. Это было.       С каждой мыслью внутри поднималась новая волна – не слез, нет. Черта с два. Это было злее, то, что слишком долго копилось внутри. Ее трясло, выворачивало, и когда дверь ванной оказалась перед ней, Картер налетела на нее плечом, едва не сбив с петель. Грохот отскочил эхом от стен.       Колени с глухим шлепком ударились о плитку, ладони соскользнули на крышку унитаза, и она повисла над ним, уткнувшись лбом в холодный пластик. Казалось, еще чуть-чуть – и ее вывернет. Но нет.              Ничего. Только горечь под языком.       С усилием Вайолет отпрянула, поднялась. Ледяная вода в кране с хрипом забурлила. Брызги полетели на стекло, на руки, в лицо.       Раз. Два. Три. Еще.       Капли стекали по подбородку, по шее, исчезали в воротнике. Картер пыталась смыть с себя этот разговор, эти слова, это «лишняя». Но оно прилипло. Въелось. До костей.       Вайолет подняла голову. Посмотрела в зеркало.       Там была она. Та же. И совсем не та.       Покрасневшие глаза. Щеки в пятнах. вода, которая уже высохла, оставив липкий след на коже. Но в этом отражении больше не было страха. Ни той паники, что охватила ее в ноябре. Когда ей казалось, что все рухнуло.       А сейчас?       Ничего.              И в этот момент кто-то, словно взял ее мысли и расставил по полочкам. Полтора года. Картер тащила в голове его голос, его шаги, его интонации. Полтора гребаных года – в его тени. В вопросах. В поиске ответов. В вине.       Итог?              Ты лишняя.       Вайолет сжала кулаки. Руки дрожали, ногти врезались в ладони. И ей захотелось вцепиться в зеркало, разнести его к черту. Разрезать себе ладонь, разбить все, лишь бы перестать слышать его голос в голове.       Картер соскользнула вниз – спиной по дверце шкафчика, пока не опустилась на холодную плитку. Кафель обжигал бедра, спина заныла от непривычного угла, но она не сдвинулась. Дышала. Пыталась. Хоть как-то.       Раз. Вдох. Застрявший где-то в груди.       Два. Выдох. Резкий, с надрывом, словно выталкивала из себя все, что больше не помещалось внутри.       Но щемящее ощущение не отпускало. Напротив – разрасталось. Расползалось под кожей, разливаясь гулом в висках. Металлический звон не стихал, будто внутренности перетянуты проводами, и каждый из них дрожит от обратного тока.       И вдруг – шаг. За дверью. Тихий, почти невесомый. Затем – пауза. Мгновение без звука. И мягкий шелест, кто-то медленно опустился на пол и прислонился к двери спиной, точно подбирая точку соприкосновения.       Вайолет вздрогнула. Она узнала этот звук. Узнала даже тишину, в которую он потом провалился. Тепло чужого присутствия проступило сквозь щель под дверью раньше слов.       — Кстати, — раздалось с той стороны, лениво, с той нарочитой небрежностью, в которой всегда пряталась попытка быть нежнее, — Даже в этот раз тебя не стошнило на меня. Я, конечно, не эксперт, но... звучит как признание в любви, а, Картер?       Его хриплый голос скользнул по ней, как покрывало. И Вайолет впервые за несколько минут позволила себе расслабиться.       — Типа того, — прошептала она, уронив голову на колени и прикрыв глаза.              Ладонь на автомате скользнула по щеке, стирая невидимую влагу. Прядь волос прилипла ко лбу, и она убрала ее, будто это было важно – не выглядеть растрепанной даже сейчас. Говорить через дверь казалось глупым. Почти как самой с собой. Но, черт возьми, в этом было что-то... исцеляющее. Картер не была одна. Ее слышали.              — Он всегда был для меня как… — она осеклась, — как север. Как компас. Я все время смотрела на него, даже когда исчез. Даже когда его тень была единственным, что оставалось.       Вайолет сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе, в пальцах, в животе.       — Я будто жила в его отражении, — продолжила она, — Даже когда света уже не было. Боялась выйти. Боялась, что потеряю последнее – даже не его, а иллюзию, что Макс где-то рядом. И, пока пряталась, потеряла себя.       Картер откинулась назад, лбом почти стукнувшись о раковину, и посмотрела в потолок – белый, скучный, с тонкой трещиной над лампой.       — Знаешь, перед тем как рассказать Хопперу о вашем разговоре с Нэнси… я встретила Дастина. Он тащил стопку книг про рептилий. Шел, весь в своей теме, в этих фактах, гипотезах, в жизни. Я смотрела на него и подумала: он идет дальше. А я все еще стою в коридоре с выключенным светом.       Она закрыла глаза, вдохнула глубже.       — И мне стало стыдно. Думала, что Макс бы так не поступил. А теперь… теперь я не уверена, что это правда. Может, ему было бы проще забыть. И идти дальше.       Пальцы нашли висок, задержались там, будто от движения можно было склеить мысли. Дыхание выровнялось, но в груди осталось какое-то тяжелое эхо.       — Ты был прав, — почти шепотом, — Мне нужно было залезть в это по горло. Влипнуть так, чтобы наконец сдвинуться. Чтобы понять: я больше не хочу туда, где была. Это не про боль. Это про пустоту, которая после нее остается.       Тишина за дверью стала плотной. Вайолет почти чувствовала, как Харрингтон на той стороне сдвинулся, как откинул голову к дереву, как выдохнул с тем особенным звуком, который слышно только, когда ты затаил дыхание в ответ.       — Не знаю, — произнес он, — Выжил бы я, окажись на его месте. Или кем бы стал. Но знаю: я бы не забыл. Ни того, кого оставил, ни зачем. И уж точно не отказался бы от того, что чувствовал.       Картер села ровнее, утирая нос тыльной стороной ладони.       — Даже если бы он вернулся... я все равно была бы где-то позади. Все пошло бы по кругу. А я бы так и осталась силуэтом на заднем плане.       Она встала, шагнула к двери. На секунду замерла. Поднесла руку к замку, пальцы на мгновение замешкались, и все же толкнула — сантиметр за сантиметром, пока не смогла выглянуть.       — Я больше не хочу быть в тени, — вырвалось тише, чем Вайолет хотела.       Стив уже обернулся. Полупрофиль, легкий наклон головы. Уголок губ дрогнул. Слишком мягко для ухмылки. Слишком тепло для насмешки.       — Ну что, Картер, — голос был чуть ниже, тепле, — Добро пожаловать на свет.       Где-то под ребрами, между сердцем и дыханием вылилось все: страх, злость, вина. Вайолет пошевелила пальцами, почувствовала ногти, ладони, кожу. Себя. Мир вокруг не изменился, но она в нем – да.       Наконец-то.