Stranger things: the beginning of the end.

      23 июля 1985 года.       На кухне пахло какао и старым деревом – теплый, вязкий аромат прилипал к воздуху, к коже, к памяти. Он пронизывал все, даже легкие, и казался почти искусственным, будто кто-то намеренно включил уют на полную громкость. Скатерть в выцветшую клетку слегка пузырилась у краев, и пыль на ней поблескивала в лучах вечернего света, просачивавшегося сквозь приоткрытое окно.              Вайолет сидела прямо. Колени сомкнуты, ладони на бедрах. Джинсовая юбка прилипла к бедрам, ворот водолазки давил на шею, тонкая ткань казалась слишком чувствительной. Одежда липла к спине, колени, вспотели, собственное дыхание будто эхом отдавалось внутри груди. Тело было слишком живым.              Перед ней – торт. Домашний, тяжеловесный, с покатыми краями глазури, чуть потекшей сбоку, и надписью «V18», выведенной по-детски неровно.              Справа – отец. В нелепом колпаке с надписью HAPPY BIRTHDAY, слишком ярком для этого возраста, слишком детском, чтобы воспринимать его всерьез. Но Дэвид сосредоточенно держал зажигалку. Пальцы слегка подрагивали, губы сложились в упрямую складку, но в глазах – чистая, почти наивная гордость. Словно каждая свеча – еще одна победа над прошлым.              Слева – мама. В халате, который Картер ненавидела в тринадцать, презирала в пятнадцать, и внезапно полюбила сейчас. Подсолнухи на ткани были такими же яркими, как и в детстве, но восприятие изменилось. Эмили придвинулась ближе, поправила ворот – и не глядя, точно зная, что делает, водрузила на голову Вайолет колпак.       Щелчок резинки ударил под ухом. Картон съехал на лоб и защекотал кожу. Картер сморщила лоб, не отодвигая шапочку – не хотелось портить момент.              — Теперь официально, — отозвалась Миссис Картер, — Восемнадцать.       Вайолет кивнула. Все в ней сопротивлялось: моменту, формальности, даже мягкой доброте этого жеста. Колпак давил, как будто удерживал ее здесь. Между тортом и руками родителей. Между лампой и пыльным светом из окна. Между «еще» и «уже».       Мистер Картер склонился ближе к торту, щелкнул зажигалкой – в полумраке кухни это показалось почти торжественным. Первый фитиль вспыхнул быстро, с нетерпеливым рыжим треском. Вторая свечка загорелась медленнее.       На седьмой зажигалка капризно затрещала, и он выдохнул:       — Эти штуки упрямее с каждым годом. Как и ты.              Отец усмехнулся. Картер краем глаза увидела, как у него на виске дернулась кожа, и угол губ мягко пошел вверх.              Свет от свечей плавился, размывая границы между вещами: линии скатерти, тени на лице матери, блики в зрачках Дэвида – все дрожало в янтарном мареве. Даже мысли в голове Вайолет стали мягче. Время распласталось над столом, расплылось в отблесках стекла, застыв в каплях на ножах и в контурах ее собственного отражения в окне.       Картер скользнула взглядом в сторону – на секунду, машинально. И сразу пожалела.       Орхидея.       Она стояла на подоконнике – в белом горшке с тонкой трещиной. Цветы – в безупречном, почти вызывающем порядке, как по ботаническому чертежу: лепестки плотные, упругие, оттенка выцветшей сирени, а в середине – тонкое пятно цвета косточки персика. Солнце, сбегающее за горизонт, легло на них последним отблеском – и они вспыхнули молочно-золотым, нереальным.       Был слишком красивым. Таким, что ей стало тошно.       Вайолет резко отвела глаза. Почти сразу внутри поднялось знакомое, обволакивающее, густое, как патока, раздражение. Его подбросило изнутри: словно что-то рвануло в груди, освободившись, потекло вверх, к горлу, к глазам, к пальцам, стиснутым на коленях. Сердце ударилось о ребра и застыло – между дыханием и болью.       Орхидея – это он. Макс. Его тень, его имя, его чертово «ты лишняя».       Картер поклялась бы: цветок прошептал это первым. Едва она посмотрела на него.       И все, что осталось – тоннели, свет, обломки голосов, хрип, вина, холод, страх – все это теперь отзывалось не болью, а злостью. Тупой, несмываемой.              Орхидея стала напоминанием – не о нем, не о прошлом, а о себе. О той, которая ломалась в темноте, молчала и бежала, даже не зная куда. И теперь, глядя на нее, Вайолет словно слышала сухой, насмешливый шепот: «Вот, что осталось. Это ты. Это твой след. Это все, что уцелело».              Но даже это – даже голос, даже колючая обида, даже гнев – не могли победить то, что было сейчас.       Потому что сейчас она сидела за столом. Здесь. С колпаком, щекочущим лоб. С родителями рядом – Эмили, поджимающая губы, выравнивая салфетки с почти маниакальной сосредоточенностью. И папа, склонившийся над тортом с таким выражением лица, будто запускал спутник на орбиту. Перед ней – восемнадцать свечей. Они горели с тихим треском, и в этих огоньках не было ничего от счета, ничего от срока. Только – свидетельство.       Ты выстояла. Ты дошла. Пусть с трещинами. Но ты все еще тут.              Картон предательски поехал еще сильнее, ладонь сама собой скользнула к виску, поправляя край. Она провела пальцем по скатерти, оставив на ней бледную, почти невидимую борозду.       Дэвид вдруг фыркнул, и тут же – шелест, движение, вспышка: одна из свечей мигнула, погасла. Он дернул руку, выругался сквозь зубы и подул на пальцы, гримасничая, как ребенок, которому сделали прививку. Лицо скривилось, но в глазах сверкнула насмешка.       — Ну вот, — буркнул, с показной обидой, — Почти как на учениях. Все как надо: драматургия, огонь, и я снова в роли жертвы.       Мистер Картер поджал губы, сложил руки на груди, как будто дожидался аплодисментов. Картер невольно усмехнулась, прикусив губу, чтобы не выдать себя слишком рано. С детства за ним водилось это чувство сцены – особенно, когда речь шла о таких моментах.       Миссис Картер тут же подняла глаза, подалась вперед, щелкнула пальцами в воздухе:       — Серьезно? Каждый год одно и то же. Может, ты просто мазохист?       Дэвид склонился к ней поближе, сложив руки под подбородком, как будто собирался признаться в страшной тайне:       — Думаю, в следующем году выдам себе перчатки. Или хотя бы огнетушитель. Праздник же.       Эмили фыркнула и без лишних слов развернула подставку с тортом, прищурившись. Вайолет заметила, как ее взгляд метался между буквами на креме и свечами, пока она выравнивала надпись «V18» с такой концентрацией, будто пыталась выстроить звезды в идеальный ряд.       — Вот. Теперь красиво. А не как твоя борода после сна – все в разные стороны.       — Это называется «творческий беспорядок», — пробормотал отец и откинулся на спинку стула, с наслаждением раскинув плечи.       Мама вскинула бровь, уголок губ дрогнул – в ту самую легкую, теплую улыбку, которую Картер так давно не видела. Она выпрямилась, поправила вилку рядом с тарелкой, и наконец посмотрела на дочь.       — Ну, — сказала мягко, — Загадывай.       Дэвид, словно включенный невидимой кнопкой, мигом расправил плечи, кивнул с таким рвением, словно получил приказ к бою:       — Только не как в тринадцать, ладно? Не надо этого «ураганного вдохновения». Помнишь? Один мощный выдох – и свечи по всей кухне. Одна в суп. Другая потом обнаружилась у меня в ботинке. А ваниль в лапше – это уже был кулинарный сюр.       Он повернулся к жене, глаза засияли от воспоминаний, будто ему это все доставляло искреннее удовольствие.       — Потому что ты поставил торт впритык к кастрюле, — не отрывая взгляда от ножа, откликнулась Эмили, — У тебя всегда была… творческая логистика.              — Это гениальная стратегия! — не растерялся он, сцепив руки в замок перед собой, — Но в любом случае, пожалуйста: без глобальных желаний. Например, чтобы в раковине чудом не было грязной посуды. Вот это был бы дар богов.              Вайолет шумно выдохнула, картинно закатила глаза. Улыбка проскользнула, будто случайно, но слишком живая, чтобы прятать.       — Боже, ну хоть сегодня оставь в покое раковину…       — Сегодня идеальный день, — с воодушевлением подхватил Дэвид, — Для проповедей. И, между прочим, для торта. Кстати, крем – какао. Готовься. Язык может прилипнуть к небу.       Картер сощурилась, посмотрела на него с нарочитым скепсисом, будто собиралась разоблачить секту:       — Сам делал?              — Почти, — он тут же кивнул в сторону матери, — Под личным надзором шеф-кондитера. Но мешал я. Все по технологии: два оборота против часовой, один по. Система проверена поколениями.       Эмили качнула плечом.       — И все равно ты уронил в него ложку. Причем демонстративно – у меня на глазах.              — Это был стресс-тест рецепта, — без тени смущения сообщил отец, — Любая уважающая себя еда должна быть к такому готова.              Мистер Картер хлопнул ладонью по столу с неожиданной серьезностью, словно давал старт таинственному обряду:       — Все! Полная концентрация! Сейчас произойдет магия.              Картер наклонилась ближе. Теплый воздух окутал лицо. Пламя колебалось, будто дышало в такт с ее сердцем, будто знало: этот момент важен. В глазах заиграли блики, и на секунду ей показалось, что она смотрит не на свечи, а на звезды – близкие, теплые, настоящие.       Что загадать?       В голове не было слов, только пульсация эмоций. Вайолет не хотела просить ни о чем материальном. Только – чтобы осталось все нужное. Люди. Связи. Эти моменты, как сейчас – смех, крем, забота, не спрятанная за щитами.       Она медленно подалась вперед, локти уперлись в край стола, подбородок навис над тортом, и на миг все вокруг будто отступило.              Один медленный вдох. Один выдох. Свечи дрогнули. Пламя повело в сторону, вздрогнуло, одно погасло с легким писком, другое мигнуло и затухло, третье сдалось почти сразу. Последнее держалось дольше, словно спорило – и все-таки сдалось.              — Официально заявляю, — произнес Дэвид с видом глашатая, — Ритуал завершен. Свечи повержены. Можно звать духов… или хотя бы аппетит.              — Или, наконец, торт, — отозвалась Миссис Картер и потянулась за ножом, но рука зависла в воздухе, как у дирижера перед финальным аккордом.       — Минуточку! — вскрикнул отец и с неожиданной прытью нырнул под стол, — Без подарка – это нарушение кодекса.       Стул заскрипел, посуда на секунду вздрогнула от его резкого движения. Вайолет наклонилась, наблюдая, как из-под стола выныривает коробка, с пыльной, мято-золотистой, с давно выцветшей новогодней оберткой. Дэвид с гордым видом отряхнул колпак, как пират, вернувшийся с добычей, и водрузил подарок перед ней, будто преподносил реликвию.              — Трепещи, дитя. Это – квинтэссенция родительской любви и немного безумия.       Картер приподняла бровь, скрестила руки и уселась поудобнее.       — Если там альбом с моими детскими фотографиями – я уйду из дома.       — Слишком просто, — хмыкнула Эмили, сдерживая смешок, — Хотя мысль неплохая. Надо записать на следующий год.       — А пока – держи, — сказал отец и придвинул коробку ближе, — Вещь серьезная. Почти священная.       Вайолет провела пальцем по углу упаковки – там, где бумага уже начала отслаиваться, обнажая желтый скотч, въевшийся в структуру. Ладони от волнения стали влажными. Она прикусила губу.       — Если это гаечный ключ из мастерской – считайте, что вы только что потеряли ребенка.       Дэвид с деланным пафосом закатил глаза и приложил руку к сердцу.       — О боже… я готов рискнуть.       Бумага захрустела под пальцами. Картер не стала медлить – сорвала ее двумя резкими движениями, кусочек скотча остался висеть на ногте. Под всей этой шумной маскировкой – белая коробка, гладкая, с выцветшим логотипом в углу. Она уже знала, что это, прежде чем успела разглядеть полностью.       Черный корпус. Красная полоса.       Polaroid Sun 600.       Сердце ее будто на секунду провалилось, а потом поднялось выше груди. Вайолет задержала дыхание, будто боялась пошевелиться и спугнуть момент. Руки замерли, но потом все-таки опустились, осторожно обняли камеру – с трепетом, почти как живое существо.       — Вы серьезно?..       — О да, — кивнул Мистер Картер, расправив плечи, — Лично добыт. Почти выменен на внутренний орган.       — И банку растворимого кофе, — добавила мать, стряхивая крошки со скатерти, — Так что имей в виду: он официально мученик за искусство.       Картер фыркнула, с трудом удерживая улыбку, но глаза уже светились. Она подняла фотоаппарат, провела пальцем по объективу, чувствуя подушечками шероховатость пластика. Внутри все звенело – радость, удивление, что-то похожее на благодарность, но глубже, почти как укоренившееся чувство.       — Вы с ума сошли… — выдохнула она и вдруг широко улыбнулась от всей души. Щеки вспыхнули, — Спасибо. Это… он просто…       — Предупреждаю, — Дэвид поднял палец, — Если ты вдруг захочешь кассетный плеер, мне придется распродать внутренности. А ты знаешь, что рынок на селезенки сейчас не самый стабильный.       Вайолет рассмеялась. Камера лежала в ее ладонях как будто там и должна была быть. Вес у нее был солидный – теплый, обжитой, с пленкой уже внутри. Картер подняла ее к глазам, прищурилась, ища кадр.       — Честно? — прошептала она, прицеливаясь на родителей, — Это лучше, чем ключ. Хотя ключом, наверное, тоже можно кого-нибудь впечатлить. Если метко бросить.              — Особенно если в лоб, — подмигнул отец и изобразил летящую траекторию рукой.              — Насилие как форма признания, — пробормотала Вайолет, — Прекрасно. Любовь в лучших ее проявлениях.       Фотоаппарат приятно клацнул затвором. Затем зажужжал и выдал белесый прямоугольник. Картер аккуратно положила снимок, придавив краешек пальцем. На бумаге уже проступали очертания: мамины прищуренные глаза, отцовская самодовольная улыбка, и собственное отражение – расплывчатое, в дверце кухонного шкафа.       — Ну и? — Эмили нависла над столом, приподняв бровь, — Я снова выгляжу так, будто вот-вот укушу кого-нибудь?       — Почти не кусаешь, — усмехнулась Вайолет, — Но выражение лица явно угрожающее. Типа «все понимаю, но все равно прибью».       — Классика, — заключил Дэвид, — У нее это на всех семейных фото. Надо распечатать и приклеить на входную дверь – гостей пугать.       — Ага, особенно тех, кто тащит с работы детали от машин, — буркнула Миссис Картер и почесала лоб.       Картер сделала еще один кадр. Камера снова клацнула, и в воздухе повис запах пластика, легкий озоновый шлейф. На снимке – торт, мамины пальцы, неровный свет лампы и чуть смазанный край кухни.       — Так, все, — произнесла Эмили с видом женщины, у которой иссякло терпение, — Кто-то сейчас получит самый кривой кусок в истории человечества. И, Вайолет, да, это ты. За восемнадцать лет – пора привыкнуть.       — Главное, чтобы с кремом, — хмыкнула она, убирая фотоаппарат в сторону.       — Во-от, — отец торжественно кивнул, словно подводил итог большой философии, — Мы тебя с детства к жизни готовили: торты, метафоры, немного горькой иронии. Полный комплект для выживания.       Мама щелкнула ножом по тарелке, отслаивая первый кусок, будто препарируя реальность.       — Метафора, между прочим, у тебя сейчас в тарелке, — сказала она, наклонившись вперед, ловя взгляд дочери, — Сверху сладкое, в середине что-то неопределенное, а внизу – сухое, хрупкое песочное дно. Добро пожаловать в жизнь, дочка.       Тарелка скользнула по столу, и Картер инстинктивно поймала ее ладонью, прежде чем она заехала в камеру. От торта пахло неожиданно тепло – смесь ореха, шоколада и чего-то домашнего, чего не было в рецепте, но всегда оставалось в памяти. Она наклонилась ближе, втянула воздух и чуть нахмурилась.       — Пахнет… как будто кто-то очень хотел, чтобы это точно был торт. Даже если не был уверен до конца.       — Потому что это и есть торт, — с достоинством проговорил Дэвид, отрезая себе щедрый ломоть, словно это был какой-то правительственный пай, — В каждом настоящем торте живет уверенность, что он вкуснее, чем выглядит.       Вайолет фыркнула, провела вилкой по краю и зацепила немного крема. Он осыпался мелкой сухой крошкой, но упругий, словно держал форму только за счет упрямства. Она посмотрела на вилку с недоверием.       — Надеюсь, внутри нет второй ложки, — пробормотала и осторожно попробовала. Шоколад ударил резко, почти дерзко – слишком сладкий, чуть приторный, но в этом что-то было. Что-то настоящее, непритязательное и странно теплое. Как будто торт старался. Очень.       Картер разжевала, задержав вкус на языке, и только потом медленно проглотила. Горечь какао напоминала пережитое, глазурь прилипла к небу, а ореховый шлейф тянул за собой ощущение чего-то почти родственного.       — Ну? — спросила Эмили. В глазах – неуверенность, смешанная с родительской бравадой, — Ешь или только изучаешь?       Вайолет пожала плечами и продолжила жевать.       — Съедобно. Я, по крайней мере, жива. Пока.       Миссис Картер закатила глаза, но во взгляде уже мелькнуло облегчение. Картер уловила, как пальцы матери на секунду сжались на кружке – напряжение ушло, сменившись тихой улыбкой.              — Я же говорил, что двойной слой какао – это не преступление, — отозвался Мистер Картер с полным ртом.       — Это все еще сомнительно, — парировала Эмили.       — Сомнительно – это пытаться уговорить пломбир быть бисквитом, — вставила Вайолет, с усмешкой ковыряя второй кусок, — А это… удивительно нормально. Даже вкусно. Если не думать о ложке.       — Вот, — Дэвид обернулся к жене с видом победителя, — Надо просто готовить так, чтобы никто не ждал шедевра. Тогда все, что съедобно, кажется открытием века.       — То есть твоя жизненная стратегия – занижать ожидания? — Миссис Картер склонила голову, хитро прищурившись, — Ну, надо признать, сработало. Я ведь замужем. Вот доказательство.       — Ай! — отец схватился за грудь и слегка покачнулся, будто по-настоящему ранен, — Ты сейчас прямо по чувствам прошлась. По кулинарным, между прочим.       — Я вообще-то по вкусу прошлась. Это выше пояса, если что, — отозвалась Эмили с ледяной невозмутимостью.       Вайолет, захихикав, потянулась за камерой. Пальцы привычно легли на корпус, и она, даже не целясь, щелкнула затвор – с короткой вспышкой света и запахом пластика, слегка нагревшегося в ладонях. Родители застали кадр на лету: Дэвид замер с кусочком торта на вилке, а мама так и осталась с кружкой у губ       И именно в этот мягкий, насыщенный уют врезался звук.       Стук.       Два отрывистых удара. Не требовательных, но уверенных, как будто гость знал: внутри есть кому открыть. И знал – кто именно это сделает.       Картер подняла голову. Взгляд Эмили скользнул на дверь, но тело осталось в том же положении, словно доверие к дочери было автоматическим.       — Ждешь кого-то? — спросила она.       У Вайолет перехватило дыхание. Ее глаза задержались на ручке двери – тени от лампы легли на металл, и он блестел, как холодный вызов.       — Нет, — ответила она, и даже для самой себя это прозвучало удивительно четко. Голос отразился от стен, легко, без запинки. Как будто она действительно не ждала. Хотя в груди было другое.              Картер отодвинулась от стола, автоматически пригладила юбку и выпрямила спину. Плечи чуть дрогнули, как от шороха ветра, и она зашагала к двери. Пол скрипел под босыми ступнями – знакомо, сухо, будто дом наблюдал, прислушивался.       И в этот момент, почти на изломе тишины, в голове – вспыхнуло утро.       Да уж, утро.              Вайолет еще не успела осознать, что проснулась, как дверь в ее комнату просто… исчезла. Разлетелась звуками, голосами, хохотом и торчащими отовсюду руками. Все случилось сразу – и она, заспанная, в мятой футболке, с одним приоткрытым глазом, оказалась в центре стихийного праздника.       Первым влетел Дастин – в картонной короне, украшенной фольгой, и со свистком из коктейльной трубочки. Он что-то прокричал, будто объявлял экстренное совещание на космическом корабле:       — ПОЗДРАВЛЯЕМ, ВЕЛИКАЯ И УЖАСНАЯ! ВСТАВАЙ, ТВОЯ ИМПЕРИЯ ЖДЕТ!       Попытался сделать сальто, но зацепился за ковер, рухнул, и уже на полу – театрально поднял кулак вверх, будто так и задумывалось.              За ним запрыгнул Лукас, держа в руках ярко-зеленый воздушный шар в форме существа, которое могло быть крокодилом… или драконом. Синклер пританцовывал, будто в ритме собственного бодрого саундтрека.       — Я не знал, что тебе подарить, — признался он, протягивая сверток, — Поэтому выбрал книгу. Название там – очень интеллектуальное. Даже если не читать, на полке смотрится умно.       Следом за ним ворвалась Макс, волосы ее были сбиты в огненный клубок, держала коробку, перевязанную… жевательной лентой.       — Оно не взрывается. Почти. Не тряси. Просто… потом открой. Или не открывай. Или… — она осеклась и фыркнула, уткнувшись взглядом в стену.       Оди подошла тише. В руках – контейнер, обернутый тканью, которую Джейн явно гладила сама.       — Я хотела подарить тебе… — она запнулась, — Что-то, что поможет не забыть важное.       Внутри – крошечные фигурки. Камера, книга, миниатюрная кошка, карта, и фигурка самой Вайолет в колпаке, точно из карманного театра воспоминаний.       Уилл стоял у двери, как будто не решался вступать. Из его пакета выглядывали вафли и комиксы, сложенные с почти болезненной аккуратностью.       — Мы подумали, — начал он, понижая голос, — Что если день начинается с супергероев и вафель – значит, все идет правильно.       Байерс покраснел, когда она посмотрела на него – и, не говоря ни слова, Картеро прижала пакет к груди.       Последним вошел Майк. Встал в дверях, руки в карманах, выражение лица, словно это все произошло без его ведома.       — Мы чуть не опоздали. Макс хотела засунуть конфетти в коробку, — пробурчал он.       — Это был сюрприз! — тут же огрызнулась Мэйфилд.       — Это была глупость, — буркнул он в ответ.       Потом его глаза нашли взгляд Вайолет. И, после короткой паузы, Уиллер выдохнул:       — С днем рождения.       Теперь же Картер стояла перед дверью. Рука легла на ручку, холод от металла прошел по коже. Голова все еще была наполнена эхом утреннего веселья – смех, грохот, вафли, дракон, конфетти, отзывающиеся где-то в груди.       Стук повторился. На этот раз чуть увереннее.       Она коротко выдохнула, и провернула замок. Дверь со скрипом открылась, будто нехотя… и Вайолет застыла.       Стив.       Стоял прямо перед ней, словно не прошло ни дня. Руки в карманах джинс, плечи чуть расслаблены, спина прямая. Волосы – привычно взлохмаченные. А черное поло, слишком плотно сидящее на плечах и груди, заставляло ее сжаться: от возмущения, от смущения – от того, что Харрингтон слишком хорошо знал, как выглядит. И пользовался этим.       Ладонь на дверной ручке вдруг вспотела. Колено предательски дрогнуло. Картер не шевельнулась, но внутри что-то завибрировало.              Стив медленно провел по ней взглядом, с той самой невыносимой тщательностью, которая, казалось, касалась не кожи, а подступала изнутри, словно он читал между строчек. Он задержался на ее щеках. Затем – на носу. И, наконец, остановился на колпаке.       Колпак.       Резинка тут же словно натянулась сильнее. Она врезалась в кожу, оставляя красную линию стыда, выжженную его взглядом.       Харрингтон приподнял бровь. Губы поджались, будто он боролся с искушением. Но хрипловатый выдох выдал его. Стив пытался не смеяться. Он почти справился. Почти.       В следующий миг уголки губ предательски дрогнули, а глаза сощурились – в них вспыхнуло что-то слишком веселое. Харрингтон моргнул быстрее обычного, на секунду отвел взгляд в сторону, но тут же выдохнул, коротко и сдержанно, как будто держал внутри бурю.       — Ни слова, — прошипела Вайолет и, не дожидаясь, захлопнула дверь прямо перед его ухмылкой.       Колпак полетел в угол. С мягким, почти облегченным хлопком приземлился на пол, перекатился и затих, будто сам рад был, что этот фарс окончен.       Картер схватила себя за щеки, горячие, пылающие, и быстро провела ладонями по лицу. Пару раз мотнула головой, словно можно было стряхнуть с себя это ощущение прожектора на коже. Глубокий вдох. Длинный выдох. Резкий щелчок замка.       Дверь снова открылась.              — Вот теперь слушаю, — произнесла она, уже спокойнее, собраннее. Почти убедительно.       Стив слегка оперся плечом на косяк, запрокинул голову чуть вбок и взглянул на нее с тем самым ленивым прищуром, от которого у нее всегда сжималось горло, и несмотря на это, ей чертовски нравился этот взгляд.       — Колпак? — протянул он почти ласково, — Празднуешь что-то?       Вайолет вздрогнула. Сердце мгновенно ухнуло куда-то вниз, а затем забилось в груди с удвоенной силой. Она не хотела выдать волнение, но чувствовала, как щеки вспыхивают, как взгляд сам соскальзывает к полу.       — Ничего особенного, — пробормотала она и скрестила руки на груди, — Что ты тут делаешь?       Харрингтон подался вперед, сделал один медленный шаг вперед, в прихожую, как будто этот вечер, этот дом, этот разговор были для него чем-то настолько естественным, что не требовали объяснений.       — Кино. Ты обещала. Я пришел напомнить.       Его голос прошел по ней, как будто звук имел форму. Где-то в солнечном сплетении стало слишком тесно. Картер моргнула, отвела взгляд и с усилием заставила себя дышать ровно.              — Тебе, наверное, стоило подождать... ну, не знаю… день? — выдохнула она.       Стив повернул голову в сторону кухни, ни капли не смутившись. Глаза проскользнули в коридор, и он бросил фразу в воздух:       — Добрый вечер, Дэвид. Миссис Картер.       Она обернулась – и, конечно, они были там.       Отец – с глазурью на щеке, вилкой в руке, замер в полуприседе, как будто пытался слиться со стеной. Мать – аккуратнее, как всегда, но с той же искренней увлеченностью: кружка в руке, взгляд – сверхвнимательный.              — Серьезно?.. — прошипела Вайолет.       Дэвид, не мигая, изящно поднял вилку, как будто кивком признавая поражение. Эмили сначала пошатнулась влево, потом вправо, словно сомневалась, стоит ли бежать – и, в итоге, втянула мужа за собой обратно за угол.       Харрингтон еще не успел повернуться обратно, как из кухни донесся бодрый, до боли знакомый голос:       — Верни ее хотя бы к одиннадцати, Стив! И на этот раз – без апокалипсиса!              — И без полиции, если можно, — добавила мама чуть тише, с той особой интонацией, в которой она пыталась совместить иронию, заботу и приличие.       Харрингтон сдержанно усмехнулся и снова кивнул в сторону кухни:       — Разумеется, Миссис Картер. Весь вечер – по инструкции.       Картер на ходу сунула ноги в кеды, один зацепив пяткой, другой – ударив носком об косяк. Не дожидаясь, пока родители продолжат спектакль, захлопнула за собой дверь.       — Кино, да? — голос ее прозвучал чуть выше, чем хотелось. Она выпрямилась, сложив руки за спиной, — Прямо сейчас?       Стив на секунду задумался, прищурившись и глядя на нее с таким видом, будто перед ним открытая книга, и он дочитывает знакомый абзац. И слегка наклонил голову, уголки губ дернулись в улыбке.       — Завтра ты бы передумала, — сказал он спокойно, — А послезавтра – решила бы, что это бессмысленно. А сегодня ты не успела придумать отговорку.       Вайолет сдвинула брови, взгляд стал колким, губы чуть поджались.       — Отговорку?       Харрингтон пожал плечами. Его глаза сверкнули, и в этом было нечто более искреннее, чем насмешка – он знал, что задел ее, и сделал это не из вредности, а чтобы достать до самой сути.       — Ну да. Я же тебя знаю. Спряталась бы у себя в комнате. А мне снова пришлось бы лезть к тебе в окно. Только на этот раз, возможно, с веревкой и альпинистским снаряжением.              Стив хмыкнул, а Картер не смогла удержать улыбку. Хотела пошутить в ответ, но язык вдруг стал тяжелее, чем хотелось бы.       — То есть ты совсем не знал, что сегодня…       Харрингтон изобразил полное недоумение: брови приподняты, ладони раскрыты, шаг назад, как будто он и впрямь не понимает, о чем речь.       — Среда? — и тут же, не выдержав, усмехнулся.       Вайолет покачала головой, закатив глаза. Он был невыносим. Упрямый. Слишком уверенный. Но Стив пришел. И это значило больше, чем она могла признать вслух.       — Ты издеваешься.       Харрингтон снова подошел ближе и, не говоря ни слова, легко стянул с ее плеча невидимую пылинку, с той особенной осторожностью, которая всегда казалась ей неуместной в нем. Но именно из-за этого касания по спине будто пробежал электрический импульс, а дыхание стало на полтона короче.       — Постоянно, — добавил он лениво, с такой изысканной беззаботностью, что ее пальцы непроизвольно сжались в кулак. Хотелось ткнуть его по ребрам. Или поцеловать. Или все сразу.       Стив протянул руку, открыто, ладонью вверх. Картер смотрела на его ладонь чуть дольше секунды. А потом, не думая, все-таки вложила свою. И почувствовала, как его пальцы сразу же переплелись с ее.              — Пошли уже, Вайолет, — произнес он, с лукавой тенью в голосе, — Кино в обычную среду не ждет.              — Я правда не думала, что ты придешь, — проговорила она тихо, будто слова не предназначались для улицы.       Харрингтон обернулся, и в его взгляде уже не было иронии. Только что-то нежное, почти серьезное. Он сжал ее руку крепче.       — А я не думал, что ты все еще сомневаешься во мне.              Они дошли до машины. Небо над ними было ровным, темно-синим, с остатками золотого света на горизонте. Мягкий вечерний ветер тронул ее волосы, и Картер, не отпуская его руки, прошептала:              — Но все равно ждала.       Стив открыл перед ней пассажирскую дверь.       — Я знаю.

***

      Свет в зале погас мгновенно, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Первые ноты аудиодорожки прорвались сквозь шум зала, и Стив понял: это будет странный вечер. Он знал это с самого начала. С того самого момента, как она остановилась у кассы, коротко бросила взгляд на расписание и, не сомневаясь ни секунды, ткнула пальцем:       — Вот этот.       «Гремлины». Ну, конечно. Из всех возможных фильмов этого лета – «Назад в будущее», «Безумный Макс», тот же «Кокон» – Вайолет выбрала именно этот. Чертову кукольную комедию с хрипящими монстрами и хаосом в кадре. Харрингтон поморщился, но промолчал. Потому что в этом выборе было что-то слишком знакомое. Черта, которую он давно уже научился в ней узнавать: стремление нырнуть туда, куда другие не заглядывают. Смело, без вопросов. Словно ей всегда заранее известно, где именно – центр гравитации.       Теперь же Стив сидел, вытянув ноги вперед, растянувшись в попытке занять пространство, которое сопротивлялось. Его локоть лежал на подлокотнике, и каждый раз, когда Картер тянулась за попкорном, она задевала его рукой. Не глядя, вытаскивала по горсти и с той же точностью закидывала зерна в рот. Бросала, будто у нее был навык, отточенный годами.              На экране один из гремлинов – мерзкий, чешуйчатый, с глазами, полными веселья и злобы – визжал, засовывая голову в микроволновку. Второй, с сигарой, раскачивался под неоновым светом, словно был завсегдатаем дешевого бара. Харрингтон моргнул, отвел взгляд и краем глаза поймал ее реакцию – тихий смешок, легкий, будто случайно сорвавшийся. Звук, в котором теплилось то, чего он не слышал с тех пор, как все пошло наперекосяк. Стив не смог не улыбнуться.              Каждый ее вдох, каждое движение плеча были доказательством: все это – не зря. Сделка с Бертоном, риск, чертовы нервы – все это имело смысл, если Вайолет сегодня рядом, если она смеется.              Но даже сквозь карикатурный визг, сквозь шум зала, в котором подростки щелкали банками и закидывались попкорном, он услышал это – тяжелый, глухой откат изнутри. Воспоминание. Рация, зажатая в ее побелевших пальцах. Спокойный до равнодушия голос Макса, вынырнувший из электрического хрипа, с тем самым бархатной оттенком, под которым скрывалась беспощадная сталь. Харрингтон помнил каждую интонацию. Как эти слова резали по живому. Как ломали ее – трещина за трещиной, будто она была фарфоровой.              Стив ведь стоял рядом. Слишком близко, чтобы не чувствовать, но и вмешаться не мог. Руки были сжаты так сильно, что ногти врезались в ладони. Взгляд метался между ее лицом и источником боли. Он думал, что все. Что Картер уже не вернется. Что больше не поднимется, не выпрямит плечи. Что ему предстоит приложить титанические усилия, чтобы вернуть хотя бы ее тень.              Но сейчас. Сейчас Вайолет сидела вот так. Всего сутки спустя. В этом странном полумраке, где на экране гротескные монстры устраивали фарс, а Харрингтон пытался разглядеть в ее профиле следы этой ночи. И не находил.              Стив скосил взгляд на коробку с попкорном, что стояла у нее на коленях. Половина уже исчезла. Знал, что часть пропажи – его заслуга. В каждый второй захваченный кулак он вкладывал напряжение, которое не мог сдержать иначе.       Харрингтон потянулся за очередной порцией и промахнулся – пальцы коснулись ее бедра. Прислушался – не к фильму, не к залу. К ней. Ждала ли этого? Заметила?       Заметила.              — Это по «классике»? — выдохнула она, не отрываясь от экрана, — Или просто плохо целишься?              Стив выдохнул, и уголок губ качнулся. Медленно, с театральной ленцой, он продолжил движение – ладонь скользнула по горячей коже, нащупала попкорн, захватила. Ее колено сдвинулось на миллиметр, словно рефлекторно отозвалось на движение его руки.              — А ты как думаешь? — ответил он, склоняясь к ней ближе.       До него донесся слабый аромат шампуня – этот легкий, грушевый, упрямо въевшийся в память запах, который теперь включал в голове какой-то странный рефлекс, как у собаки Павлова: сердце замирает, мысли отключаются.       Картер не двигалась, оставаясь в позе полной, нарочитой расслабленности – спина полулежа, плечи расправлены, будто это был самый обычный вечер. Самое обычное кино. Будто не было даты. Не было смысла. Не было дня рождения, вычеркнутого из реальности.       На экране раздалось мерзкое хихиканье гремлина, зал вспыхнул неестественным светом – горящий бар, тени и гримасничающие морды монстров в панике.       — Напомни-ка, — протянула она, повернувшись к нему, — Почему ты вообще согласился на это? Мы ведь могли бы выбрать «Назад в будущее».       Харрингтон усмехнулся уголком рта, потеребил запястье.       — Видел уже. — отозвался он с ленивым равнодушием, но внутри отозвалось что-то глухое, почти осязаемое.       Картер сузила глаза. В ее взгляде было что-то колюче-подозрительное. Нос чуть сморщился, губы сжались.              — Когда?       Стив почесал затылок, откинулся глубже в кресло, опустил глаза. Картина всплыла сама: кислый привкус, громкий смех, дрожащие стены и Бакли, говорящая какую-то несуразную ерунду с абсолютной серьезностью. Тогда все еще было почти весело – даже под угрозой смерти.       — Мы с Робин… — выдохнул он, — Прятались в кинотеатре в Старкорта. Хендерсон с Эрикой носились где-то, искали батарейки, а мы, под «русским допингом», вдавленные в кресла, ржали, разбирая каждую фразу Марти.       Харрингтон опустил взгляд вниз, к собственным рукам, лежащим на подлокотниках. С каждым словом воспоминание становилось все ярче, плотнее, будто пленка, смотанная в рулон где-то в чертогах памяти, вновь развернулась перед ним.       — Бакли устроила целую философскую лекцию. Я даже, кажется, комментировал… И ел попкорн из мусорки.       Фраза прозвучала с коротким фырканьем. Он резко оборвал себя, словно слова начали тянуть за собой что-то, к чему не был готов прикасаться. Секунда – и воздух вокруг как будто сгустился, стал липким, заторможенным.              Стив посмотрел на Вайолет – профиль вычерчен будто скальпелем, волосы растрепались у виска. Пальцы на коленях сжаты, белые костяшки. Взгляд намертво приклеен к спинке кресла перед ней. И он вдруг понял – она провалилась туда, куда Харрингтон сам боялся смотреть. В ту самую точку, где ее пальцы сжимали рукоять топора, где чужой голос говорил из ее горла, а кровь билась пульсом в ушах.              — Картер… — начал он, но она не отреагировала.       Стив сжал зубы, подавляя раздраженный вздох. Хотелось вытянуть ее из этой тьмы. Хотелось встряхнуть, обнять, сказать что-нибудь идиотское, чтобы вернуть обратно, туда, где был свет и попкорн.       Харрингтон почти протянул руку. Почти. Но вместо этого, чертыхнувшись, сунул ладонь в коробку и, прицелившись, бросил ей в щеку одну пушистую кукурузину. Попал точно.       Ее реакция была мгновенной – Вайолет вздрогнула, моргнула, словно изнутри выключили аварийное освещение. Внутренний черно-белый фильм оборвался. И мир снова стал цветным.       Она повернулась, глаза ярко сверкнули в полумраке. Щека напряглась, брови сошлись. И голос, тот самый, который он обожал до боли в груди, прозвучал хрипловато, но с искрой:       — Какого черта?       Стив растянул губы в самой безобидной, самой невиноватой улыбке, какую только умел выдать, приподняв руки в жесте сдачи:       — Диверсия. Научно доказанный способ спасения из чертогов разума.       Картер молча опустила руку в коробку, взгляд пронзительный, будто сейчас она сделает что-то безумное. И глядя ему прямо в глаза, метнула все содержимое ему в лицо.       Харрингтон фыркнул, зажмурился, но одну кукурузинку все же поймал языком и довольно чмокнул. Остальные рассыпались по поло, щекотали шею.       — Пять баллов, — хмыкнул он, качнув головой, — Скажи честно: метала в кого-то до меня?              — Как ты догадался? — прошипела Вайолет.        Следующий снаряд прилетел мгновенно – ее ладонь метко отправила новую порцию зерен в него. Стив едва успел отклониться – попкорн пронесся мимо, но один кусочек все же предательски завяз в волосах. Теплая крупинка пощекотала висок. Харрингтон с перехватил коробку, выудил из нее горсть и со всей точностью швырнул обратно – прямо в плечо Вайолет.       Она фыркнула и тут же рванула упаковку к себе. Губы сжались в тонкую полоску, но в глазах плясал тот самый блеск – острый, дерзкий, тот, от которого у него всегда щелкало внутри.              И все понеслось.       Без нужды в словах, без бурного хохота – только быстрое дыхание, тихие смешки, сбивчивые движения. Кукурузные хлопья летели короткими залпами, оседали в волосах, сыпались за шиворот, шуршали под сиденьями. Краем уха Стив услышал хихиканье откуда-то сбоку, чей-то раздраженный вздох, но шум зала был как сквозь вату – мир сузился до нее, до света на ее лице и этого хаоса из попкорна.              — Эй! Потише там! — послышалось из-за спины, с тем хрипом, который бывает у тех, кто выкурил не одну пачку за вечер, — Это, черт возьми, кинотеатр, а не зона боевых действий!              Они оба моментально замерли. Из динамиков донесся мерзкий визг гремлина, и вспышка ярко-зеленого света осветила ее озорной и раскрасневшийся профиль.       — Ладно, сдаюсь, — пробормотал Харрингтон, подняв руки в нарочитом жесте капитуляции, будто сдает позиции на поле боя. Картер прищурилась, качнула головой – и этим молчаливым жестом дала понять, что верит ему ровно на ноль процентов.       Не давая ей времени на ответную атаку, Стив ловко выхватил у нее коробку и придвинулся ближе. Все произошло будто само собой – его рука уверенно легла за ее спину. Ему не нужно было разрешение – он знал, что можно.              Вайолет прижалась к нему, словно тянулась назад к точке равновесия, туда, где под его рукой все снова обретало порядок. Ткань ее водолазки была прохладной, но кожа под ней постепенно нагревалась, будто эмоции, спрятанные глубоко внутри, прорывались наружу.              Харрингтон знал, что выглядел сейчас чертовски самодовольно. И, откровенно говоря, ему это нравилось. — Успокоилась? — пробормотал он в ее волосы, слегка повернув голову.       Картер шумно выдохнула, словно хотела сказать что-то язвительное, но передумала. Вместо этого уложила щеку на его грудь и замерла, как будто нашла временное укрытие от внутреннего шторма.       — Я просто хочу досмотреть фильм, — прошептала она.       — Ага, — протянул Стив, положив подбородок ей на макушку, окончательно занимая территорию, — Чувствую, как тебя сотрясает жажда гремлинской драматургии. Прямо вся вибрируешь от желания вскрыть подтексты.       Вайолет в ответ молча ткнула локтем ему в бок. Харрингтон хмыкнул, сделал обиженный вид и даже демонстративно фыркнул носом, будто его глубоко ранили.       — Давай-ка разберемся, — заговорил он чуть громче, ловя в полумраке отблеск ее взгляда, — Ты же на этого очкастого поставила. Он зацепил тебя, признай.              — Он – единственный, у кого есть хоть зачатки интеллекта, — буркнула Картер, прижимаясь к нему плотнее, — Даже если мозг у него размером с вишню.              Стив скривил губы в насмешливой улыбке. Он откинулся на спинку кресла, и лениво, кончиками пальцев, чертил круги по ее плечу. Вроде бы безобидный жест, небрежный, но кожа под тканью отзывалась теплом, тонкой дрожью, будто под ней пульсировало нечто живое, электрическое.              — Интересный выбор, — произнес он, прижав подбородок к ее виску, — Только скажи честно… тебе когда-нибудь нравились занудные типы в очках?       Вайолет не отреагировала, но угол губ все-таки дрогнул – Харрингтон уловил это движение периферийным зрением. Нижняя оказалась зажата зубами, словно она сдерживала усмешку. — Мне нравятся те, кто знает, когда заткнуться.       Стив зарылся носом в ее волосы, снова вдохнув тот самый грушевый запах, который сбивал с толку, мешал думать и, если честно, не оставлял ему ни единого шанса.       — Тогда считаю это очередным признанием.       Ее плечо вздрогнуло от смешка. Картер пыталась не выдать себя, спрятать улыбку за ровным дыханием и приподнятым подбородком, но Харрингтон чувствовал это так же отчетливо, как тепло ее плеча рядом. Скользнув ладонью ниже, он нащупал ее пальцы и переплел их со своими. Ее рука, без колебания, сжалась в ответ.       Стив опустил взгляд – на их руки, которые теперь были единым контуром. Потом – вверх: по ее тонкому запястью, к дуге плеча, к светлой линии шеи, выхваченной хаотичным мерцанием. Каждый новый отблеск добавлял чертам что-то новое – то упрямство, то мягкость, то печаль, которую Вайолет носила слишком часто, чтобы Харрингтон не смог различить их сразу.       — Эй, — негромко позвал он, не отрывая взгляда. Его губы почти касались ее уха, — Ты все еще хочешь досмотреть?              Ответа не последовало. Ее глаза остались прикованы к экрану, но Стив видел, как брови сдвинулись к переносице. Картер слышала.              — Харрингтон, клянусь Богом, — выдохнула она сквозь зубы, — Если ты скажешь еще хоть одно слово…       Он уже знал, что скажет Вайолет. Заметил, как напряглось ее плечо, как на лбу появилась небольшая морщинка, и, не дожидаясь финала фразы, наклонился ближе, ухмыльнувшись:       — …то ты поцелуешь меня. Прямо как в прошлый раз. Все логично.       Этот удар попал точно в цель – щеки Картер вспыхнули. Она резко повернулась, и в ее взгляде метались сразу десятки чувств: злость, азарт, стыд, растерянность. Словно Вайолет в одно и то же время хотела его ударить, обнять, провалиться сквозь землю и остаться навсегда рядом.       — Какой же ты… — начала она, сдавленным полушепотом, — Самодовольный, упрямый...              Стив поднял их сцепленные руки, позволив себе сжать ее ладонь.              — Тогда объясни, почему ты до сих пор держишь меня?              Картер опустила глаза, на секунду затаив дыхание, будто только сейчас осознала, что так и не отпустила, не спряталась за щитом привычного отстранения.       — То, что я… сижу так, — пробормотала она, глядя на их переплетенные пальцы, — не значит, что я…       — …вот-вот меня поцелуешь, — закончил за нее Харрингтон.              Вайолет зарычала сквозь зубы, так тихо, что это почти слилось с дыханием, и мгновенно приподнялась. Прежде чем Стив успел среагировать, ее губы мягко, будто мимолетный порыв ветра, коснулись его щеки. И в этом прикосновении была щепотка уязвимости, которую она редко позволяла себе показывать. Но для Харрингтона это был удар током. Внутри что-то оборвалось. Кислород встал в горле, сердце пошло вразнос.       — Доволен? — голос прозвучал у самого уха.       Стив медленно повернулся к ней, щурясь, словно собирался что-то взвесить. Притворно поджал губы, дернул бровью.       — Не уверен, — протянул он, — Слишком… целомудренно. Особенно, если вспомнить, что буквально вчера ночью мы…       — О, ты решил мне напомнить? — перебила Картер, сжимая его пальцы сильнее, и Харрингтон заметил, как волна румянца снова пошла вверх по шее, — Хочешь устроить из этого представление?       Стив наклонил голову, будто размышляя, но взгляд – изучал ее, ловил, впитывал каждый миллиметр лица. И только потом, с тем самым медленным, наглым изгибом губ, прошептал:       — Вайолет, если бы я хотел шоу, я бы сидел в первом ряду.              Картер закатила глаза с такой искренностью, что он хрипло рассмеялся, и тут же склонился ближе, почти инстинктивно, прижимаясь лбом к ее макушке.              — Чего ты добиваешься? — спросила она глухо.       — Думаю, — выдохнул он в ее волосы, прикрывая глаза, — Я уже своего добился.       Вайолет снова прильнула к нему. Рука скользнула за спину, обвивая его талию, будто их оставили здесь, вдвоем, посреди кинотеатра, затерянных среди чужих лиц и вспышек на экране.       — Великолепно. Харрингтон снова победил. Заслуженный титул драматурга месяца, — пробурчала она с нарочитой серьезностью, медленно водя пальцами по складкам его поло, — Что теперь?       Стив сдвинул подбородок, чтобы прижаться к ней еще ближе.       — Для начала – досмотреть это. Хотя бы попытаться.       — Фильм не так уж и плох, — пробормотала Картер.       Харрингтон тихо хмыкнул, не столько в ответ, сколько ее голосу рядом, вибрации от ее дыхания, и все это неожиданно успокаивало.       Гремлины визжали, прыгали, устраивали хаос на экране, но они сидели в полном покое, будто были отрезаны от внешнего мира стеклянной капсулой, где каждый вдох становился эхом другого.              Иногда Стив ловил себя на том, что не слышит ни единого слова из фильма. Его внимание скользило по кончику ее уха, по тонкой линии ключицы, по изгибу шеи, где даже через ткань водолазки угадывалось сердцебиение, на плавную дугу губ, затихших в мягкой полуулыбке.       Все остальное отступило – и день, и тень, и даже остатки боли в ее взгляде. Ушло напряжение, исчезли мысли. Осталась только странная, почти непривычная тишина – как затаенный остров посреди шторма.       Когда на экране пошли финальные титры и зал озарился мягким, приглушенным светом. Вайолет шевельнулась первой, медленно выпрямляясь. Провела ладонями по рукавам, встряхнула волосы и наклонилась чуть ближе, глядя на него сверху вниз.              — Пошли? — хрипло спросила она.       — Пошли, — отозвался Харрингтон, нехотя поднимаясь и, не отпуская ее руки, мягко подтянул за собой.       Они вышли последними. Холл кинотеатра встретил их вспышками света, запахами карамели, горячей кукурузы и дешевого пластика, голосами подростков, столпившихся у афиш, визгливыми обсуждениями сцен. Где-то рядом щелкали рычаги автоматов, кто-то жевал с открытым ртом, кто-то ругался, кто-то смеялся слишком громко.       Мимо с визгом промчалась троица детей – гремлины на максимальной громкости. Один, в нелепо растянутой майке, ковылял вразвалку, подражая походке Гизмо. Второй, завывая истерично-гремлинским фальцетом, размахивал руками. А третий, держа над головой почти пустой пакет чипсов, орал что есть мочи: «НЕ КОРМИТЕ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ!» – и вся эта троица, свернув в поворот у автоматов, едва не впечаталась в Стива.       Он успел сделать шаг назад и инстинктивно выставил руку, в то же мгновение развернувшись к Картер.       — Цирк, — пробормотал он, провожая взглядом убегающих.       — Но зато весело, — отозвалась она с легкой усмешкой и неуловимым блеском в глазах.       Они пошли вдоль ряда игровых автоматов. Яркие неоновые огни вспыхивали то розовым, то ядовито-салатовым; из динамиков играла бессмысленная 8-битная мелодия. Вайолет вдруг сбавила шаг, и Харрингтон, чуть не столкнувшись с ней, едва успел притормозить. Она замерла возле стеклянного автомата с попкорном, уставившись на подсвеченную чашу, где в замедленном вращении плавно перемешивались золотистые хлопья.              — Ты правда ел попкорн из мусорки? — спросила она, как будто между делом, не отрывая взгляда от вращающихся зерен.              Стив громко выдохнул, закатив глаза, и слегка подтолкнул ее локтем в бок.       — Я был под кайфом, — сказал он с показной обреченностью, — А до этого мы не ели почти два дня. Так что да, ел. Из мусорки. Не горжусь. Но выжил. Почти героизм, если подумать.       Картер хмыкнула. Брови сдвинулись, словно внутренне отмечала его слова на полях. Ее взгляд стал серьезнее, как будто в голове начали сшиваться нестыковки.       — Дастин ничего не говорил про это, — пробормотала она, уже тише, как будто разговаривала больше с собой, чем с ним, — Сказал только, что вас с Робин держали где-то, в какой-то камере. И все. Без деталей.       На секунду все вокруг будто выцвело – гул затих, голоса слились в белый шум. Харрингтон приподнял подбородок. Внутри начало сжиматься что-то старое, скомканное и пыльное, что он прятал в дальний угол собственной памяти.              — Тогда у тебя все лицо было… — она не закончила, но Стив знал, к чему все ведет, — Я помню.       Харрингтон застыл. Плечи будто сами сдались. Вся тяжесть, которую он таскал внутри, давно, упрямо и молча, наконец нашла выход. И осела. Прямо в ключицах, в позвонках, в груди.              — Что с тобой сделали? — выдохнула Вайолет, голос дрогнул. В нем был этот плотный, невысказанный ком, застрявший где-то у самого горла.       Стив провел языком по внутренней стороне щеки, сглотнул. Глаза скользнули в сторону, на пол, на визжащих детей. И только потом коротко кивнул.              — Ну дали пару раз по роже, — он усмехнулся, — Знаешь ли, у русских особенный метод допроса.       Картер медленно подняла взгляд. Пальцы осторожно потянулись к нему, задержались в его волосах, и извлекли оттуда одинокую, застрявшую после их «войны» воздушную кукурузинку. Вайолет посмотрела с на нее неожиданным вниманием, будто в этом пушистом зернышке было зашифровано нечто важное.       — Судя по твоему лицу тогда… парой они не ограничились.              — Ты что переживаешь за меня? — спросил он, склонив голову набок.       Ее веки медленно опустились и поднялись снова, словно каждый миг приходилось заново убеждать себя, что можно говорить вслух. Пальцы на секунду дрогнули, попкорн почти выскользнул.              — Да.       И все.       Никаких оправданий, никаких оборотов, чтобы сгладить – одно простое слово, и в нем вдруг было слишком много уязвимости.              — Было бы странно, если бы я не волновалась, правда? — пробормотала она, уголки губ дрогнули, выдавливая из себя подобие улыбки.       Картер почесала лоб, затем привычным жестом заправила прядь за ухо, но тут же передумала и вернула ее обратно. Ее дыхание стало чуть глубже, и голос прозвучал тише, чем прежде, но куда тверже:              — Учитывая, — выдавила она, расправляя плечи, — Что я пару дней назад… призналась тебе в любви.       Мир рухнул в абсолютную тишину.       Харрингтон на секунду выпал из реальности. В голове – чистый лист. Мозг запоздало вернул его в тот самый вечер, в салон его машины, в ее дыхание, застрявшее между словами. Тогда у него словно земля под ногами сдвинулась – а теперь та же дрожь вернулась.       Картер стояла перед ним – не дыша, с багровыми щеками, с этой прямой, почти вызывающей стойкой, будто бросалась в бой.              Стив раскрыл рот, уже был готов напомнить ей о своих чувствах. Но все, что он успел, это вдохнуть перед тем, как ее глаза внезапно метнулись мимо его лица, куда-то за его плечо.       — О, господи, — выдохнула она.       Харрингтон машинально обернулся – и едва не выругался вслух.       У входа в холл, среди ярких витрин, пульсирующего неона и звука из игровых автоматов, стояла Тэмми Томпсон. Загорелая, светло-желтый топ, джинсы на высокой талии, завитые волосы, уверенная походка. Она скользнула взглядом по толпе – и глаза остановились ровно на нем.       Стив замер. Чувство от неловкой встречи с прошлым, обрушилось на плечи: не катастрофа – но определенно не в нужное время. Он выпрямился, и прикрыл собой Вайолет, словно мог этим защитить ее не столько от Тэмми, сколько от мысли, которая только что висела в воздухе между ними.       — Ты вернулся к ней на выпускной? — ее голос раздался чуть сбоку, глухо, будто Картер не хотела спрашивать, но не могла не, — Ну, после...       Стив развернулся к ней. Воспоминание ударило без предупреждения: сверкающие платья, липкий запах лака, суета у входа в зал. Как мчался по коридорам в поисках. Вайолет. Как нашел. Поцеловал. И… исчез. Потому что струсил. Испарился – с перманентной дырой внутри, через которую ускользало все важное.              — Нет, — выдохнул он, глядя ей прямо в глаза, — Я не вернулся.       Слова повисли в воздухе, среди гулкого шума холла. Где-то за спиной мигал автомат с конфетами, рассыпая свет по плитке пола, а из-за кассы доносился визгливый смех девчонок с бликами от сладкой газировки на губах. Но для Харрингтона все это стало белым шумом.       Взгляд Картер скользнул снизу вверх, из-под полуприкрытых век, и в этой тени ресниц он понял: Вайолет не верит.              — Но ты же пришел с ней. Логично было бы… — она повела плечом, словно пыталась избавиться от назойливой мысли, — Не знаю. Извиниться. Проводить. Что угодно.              Стив коротко фыркнул, больше в себя, чем в ответ. Ее слова задели, но не за то место, где обычно растет вина.       — Картер, — он сделал шаг ближе, и теплый свет от попкорницы полоснул по его лицу, — После того как я вышел из зала, мне было не до Томпсон. Ни на секунду.       Вайолет кивнула. Линия челюсти стала резче, зрачки на мгновение сузились.       — Понятно, — произнесла она и, прикусив щеку, вдруг добавила, — Это как-то связано с тем, что ты с ней спал?       Харрингтон моргнул, и казалось, даже это движение далось через силу. В черепе стояло глухое эхо. Ладонь потянулась к затылку.              — Откуда ты вообще… — не договорил. Потому что черт возьми. Картер не могла это просто так узнать.              Все между им и Тэмми держалось в серой зоне, вне школы, вне репутаций. Не было этих дурацких «передай записку» или шепота в раздевалке. Несколько вечеров, пара утренников молчания, и все.       Вайолет хмыкнула, будто уловив его внутренний крик.              — Билли.              Стива будто ударили в солнечное сплетение. Веки дернулись, руки до этого поднятые в неуклюжем жесте самообороны, бессильно опустились вдоль тела.       — Ты обсуждала меня с… с Харгроувом? — голос сорвался, вопрос сам по себе был абсурдным, как ночной кошмар, в котором вдруг появляется Билли с докладом о твоей личной жизни. Харрингтону захотелось выругаться. Или поехать к Харгроуву и доломать ему нос.       Картер перекрестила руки на груди. На лице играла усмешка, но в глазах – ничего, кроме усталости.       — Ага, именно. Мы устроили чаепитие. Пока Истязатель щекотал нам мозги, я решила поболтать о твоих подвигах.              Харрингтон сглотнул. Горло перехватило. Гул ламп, мелодия из игрового автомата – все вдруг стало слишком громким.       — И что он тебе сказал? — выдохнул он. Не знал, зачем спрашивает. Не хотел знать. Но не спросить – не мог.       Вайолет отвела взгляд. Скользнула глазами по полу, по шумной толпе, словно искала там правильный ответ. Прикусила губу, будто слова Билли все еще отдавали горечью на языке.       — Что-то вроде: «Пока ты тусовалась с детьми в подвале, он развлекался с Томпсон».       Стив на секунду закрыл глаза. Слова крутились на языке – объяснение, шутка, может, даже извинение, но язык предательски не слушался.       — Расслабься, Харрингтон, — пробормотала Картер. И прежде, чем он успел как-то среагировать, метнула в него зернышко.       Стив поймал шарик на лету. Его пальцы сжались. Он усмехнулся краем губ, видя, как ее взгляд цепляется за его реакцию.              — Очевидно, теперь моя очередь, — добавила она и, слегка склонив голову, позволила волосам упасть на лицо, скрывая ту самую полуулыбку, которую Харрингтон только учился распознавать.       — Очередь? — переспросил он, подняв брови, и наклонился ближе, будто хотел лучше расслышать или просто быть ближе к ней, к этой новой, неожиданно легкой Вайолет.       — Ну да. Раз уж ты принял моих тараканов, — Вайолет кивнула куда-то в сторону фойе, где все еще маячила спина Тэмми, — Мне придется принять твоих. Даже если один из них – Томпсон.              Стив выдохнул, стиснув зубы, чтобы не выдать то, что его на самом деле пронзило. Эта фраза была обронена мимоходом, почти небрежно, но она ударила точно, глубже, чем, наверное, хотелось Картер. В ней звучало: я вижу тебя всего, и все равно выбираю. И от этого внутри все затихло, будто он ждал этого намного дольше, чем признавался даже самому себе.              Харрингтон протянул к ней руку, крепко сжав ладонь. Пальцы обвили ее, не давая ни секунды на колебания. Ее тепло обожгло, словно все в нем только и ждало этого касания.       — Пошли, — коротко бросил он и повел вперед, не оборачиваясь.       Свет автоматов полосовал лица мимо проходящих подростков, вспышки экрана мигали на их щеках, воздух был наполнен запахом сладкой ваты, перегретого масла и чужих разговоров, но все это для Стива стало лишь фоном. Только пульс, стучащий в висках. Только ее ладонь.       Уже снаружи, под вечерним небом, воздух оказался на порядок тише. Слабый ветер, запах озона и далекие всплески моторов – город отступил на несколько шагов назад.       Харрингтон отпустил ее руку только у машины, вдохнул чуть глубже, обогнул капот и, наклонившись внутрь, будто невзначай спросил:       — Ничего не хочешь сказать?       Гравий жалобно заскрипел под чьими-то подошвами. Стив не обернулся – знал, что это она. Краем глаза видел, как ее тень легла на капот.              — Ты о чем?       В бардачке – хаос. Пальцы лихорадочно перебирали квитанции, какой-то сломанный брелок, чек из бензоколонки, пока, наконец, Харрингтон не нашел то, что спрятал туда всего пару часов назад.       Он развернулся, не говоря ни слова. Протянул ей подарок.       Картер, удивленно моргнув, приняла его. Взгляд метнулся от его лица – к маленькому свертку в ладонях, потом обратно, и снова вниз. Стив почти слышал, как в ее голове с бешенной скоростью перекатывались мысли, наползали одна на другую, путались.       Вайолет развязала тесемки с осторожностью человека, который открывает что-то слишком личное. Сузила глаза, заглядывая внутрь, и... застыла. Плечи вздрогнули, дыхание стало короче, словно на миг остановилось. Картер вытянула из мешочка тонкую цепочку. Кулон в форме цветка качнулся на ее ладони, блеснув в мягком свете фонаря у выхода из зала.              — Но… сегодня же обычная среда, — прошептала она, не отрывая взгляда. Рот приоткрылся, словно все еще не верила, что это – ей. И что все это всерьез.       Стив закатил глаза с преувеличенной обреченностью и потер переносицу.       — Господи, Картер, — пробормотал он с тем же выражением, когда Вайолет в очередной раз упрямо отказалась принимать очевидное, — Хватит ломать комедию.       Ее пальцы перебирали украшение, проверяли его на ощупь, как будто от этого кулон мог стать менее реальным. И только потом, тише, чем обычно, с хрипотцой, как будто голос вылезал изнутри, где-то из глубины груди:       — Спасибо… Это… фиалка?       Харрингтон пожал плечами, будто выбор был случайным, будто он просто ткнул пальцем в первую попавшуюся подвеску на витрине. И все же угол его рта предательски дрогнул, выдавая: нет, не просто. Никогда не просто, когда дело касалось ее.       — Единственное, что было. Ни оконных рам, ни пчел. Что поделать – символизм пришлось адаптировать, — усмехнулся он, проведя ладонью по затылку.              — Очень смешно, — буркнула Вайолет, поднимая на него взгляд, — Ты прямо…       Стив не дал ей договорить. Поднял руки и обрамил ее лицо ладонями. Пальцы прошлись вверх к вискам, заправили непослушные пряди за уши, задержались.       — Картер, — прошептал он, глядя в ее глаза, — Дай мне, черт возьми, сделать хоть что-то правильно. Хоть раз.       Вайолет моргнула. Ресницы дрогнули. Плечи сдали назад, дыхание сбилось с ритма. И в следующую секунду ее взгляд побежал по его лицу: останавливался на бровях, ресницах, задержался на рту.              — Ты уже делаешь, — выдохнула она, — Всегда делал.              Харрингтон больше не ждал. Притянул ее ближе. Ее губы были мягче, чем он помнил. Податливые, живые, немного солоноватые от попкорна и колы. Ладонь соскользнула к ее затылку, и, зарывшись в ее волосы, сжалась, вбирая в себя ощущение реальности – ее кожи, тепла, присутствия.       Картер взялась за его запястья, потянулась ближе. Угол его рта дрогнул – не улыбка даже, а что-то ближе к облегчению. Все шло по знакомому сценарию, но ощущалось – как премьера.              Стив прикусил ее нижнюю губу – легко, почти игриво, зная, чем это закончится. И, конечно, услышал: едва слышный, еле уловимый выдох, короткий, как шелест страниц, как щелчок замка, открывающего не дверь, а ее. Он ждал именно его. Его любимый звук, ее непроизвольная реакция, от которой у него каждый раз сжималось где-то под ребрами.              Вайолет раскрылась ему, и Харрингтон, не раздумывая, углубил поцелуй, прочитывая каждый ее отклик кожей, пальцами, телом, будто это была карта, по которой он шел вслепую, но знал маршрут наизусть.       Ее ладони медленно скользнули вверх по его предплечьям. Одна из них добралась до его шеи, остановилась на теплой коже под воротом, вторая – пробралась к плечу, вцепилась,       Все напряжение, все, что жило внутри него последние недели, растворилось вымывая изнутри все, что когда-то мешало дышать – не только из мышц, но из самой памяти. Внутри него прокручивалась лента старого, потрепанного пленочного фильма. Кадры. Сцены. Ошибки. Перемотка назад. И вот – момент, к которому все шло. Их точка сборки.              Где-то позади, в кинотеатре, продолжали кричать гремлины, фонарь мерцал над парковкой, а в воздухе ощущался запах бензина, теплого металла и июля. Но Стив теперь точно знал: все вокруг – было частью одной большой, странной, сбитой, но чертовски точной схемы.       Потому что Картер выбрала именно этот фильм.       Потому что Харрингтон согласился.       Потому что Бертон, ублюдок с нюхом на слабости, сунул ему в руки ту самую карту, от которой он чуть не отказался.       Но теперь Стив сыграл.       Сыграл ва-банк. Ради нее.       И, черт побери, ради себя тоже.

***

3 октября 1985 года.       Гостиная в доме Байерсов напоминала музей памяти, в котором начали спешно гасить свет. Все, что некогда жило здесь – книги, пластинки, магнитофон – теперь хранилось в коробках, словно в капсулах времени, на которых маркером торопливо писали названия. На подоконниках – ничего, кроме пыли. Полки, где раньше стояли винилы и комиксы, оставили после себя бледные прямоугольники на стенах.       Картонные контейнеры заполнили почти все пространство, как будто вытеснили воздух, оставив только запах бумаги, скотча и резины. У двери они громоздились в шаткие башни. Вдоль стен стояли плотной линией, надписи на них пестрели: «КУХНЯ – НЕ ПЕРЕВОРАЧИВАТЬ», «ОДЕЖДА», «КОМИКСЫ», «ПЛАСТИНКИ», «ОДИ – НЕ ТРОГАТЬ».              Под книжной полкой, где когда-то стоял трофей Уилла за «Лучший рисунок недели» и стопка старых винилов, теперь сидели Макс и Лукас.              Мэйфилд поджала ногу. Щека измазана в пыли, на коленях – скомканная обертка от жвачки, которую она механически мяла пальцами. Синклер откинувшись назад, крутил в руках сломанную фигурку динозавра. Между ними – коробка, на боку которой неровно, с нажимом и гордостью, выведено: «НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ». Вайолет видела, как Макс минут десять назад писала эти слова, высунув язык и морща лоб, будто это было не просто хранилище – а манифест.              Теперь она служила свалкой для мелочей, которым не нашлось места: корпус рации без кнопки, половина шахматного коня, детская варежка, которую Мэйфилд достала из-под дивана.       Картер наблюдала за ними из угла комнаты. Наполовину заполненный контейнер стоял у ног. В нем: постеры, открытки, мелкие сувениры. На коленях лежал свернутый плакат, с изломанными краями и кусками старого скотча. Она осторожно подгибала угол, приклеивая новый слой ленты, ловко обходя трещины пальцами. Клетчатая рубашка все норовила съехать с плеча, и Вайолет время от времени машинально поднимала ее обратно.       В двух шагах от нее – Дастин. В окружении своего личного арсенала: провода, винтики, две батарейки разных размеров, пластмассовая крышка без назначения. Он держал разобранный фонарик, бил его ладонью и приговаривал сквозь зубы что-то вроде: «контактный узел», «магнитный резонанс», «Авраам Линкольн, даруй мне свет».              Макс, будто ощутив прилив сил, резко вскочила. С шорт осыпалась пыль, она отряхнулась, прямо актриса перед выходом на сцену. Лукас, будто по невидимому сигналу, поднялся следом. Между ними вспыхнуло короткое напряжение, взгляд – и все стало ясно: сейчас начнется спектакль.       — Turn around…. Look at what you see … — напела Мэйфилд, запрокинув голову назад, вытягивая руки в разные стороны, как будто вбирала в себя свет сквозь окна.       Синклер, пританцовывая влево, перешел на припев, глядя на потолок, как будто там был телесуфлер:       — In her face…The mirror of your dreams…       Макс хохотнула, подхватила край его футболки и закружилась, увлекая его за собой. Лукас запнулся, сделал пару движений, похожих на танец робота, подмигнул ей и добавил жест, похожий на взмах крыльев. Где-то между зомби и уточкой.       Хендерсон с тяжелым вздохом шлепнул фонарик на колени и закрыл глаза. Он резко мотнул головой, словно у него в ухе застряла песчинка здравого смысла, и срывающимся голосом выдал:              — Заткнитесь уже.       Синклер, покачиваясь из стороны в сторону, поднял брови и растянул рот в лукавой усмешке:       — Только, если подпоешь нам.       Мэйфилд развернулась на пятке, щелкнула пальцами и наклонилась к Дастину, словно маня его на сцену, где он был самым ожидаемым персонажем.       — Ну же, Дасти-Бан, спой вместе с нами.       Хендерсон закатил глаза, шумно втянул воздух, сцепил руки на груди и выпрямился с выражением оскорбленной добродетели.       — Эта песня... — процедил он, словно каждое слово давалось с боем, — ...Предназначена исключительно для ушей Сьюзи. И только Сьюзи!              Макс и Лукас переглянулись – один приподнял бровь, другая изогнула губы в зловещую ухмылку. На мгновение повисла торжественная тишина, как перед салютом, а потом они взорвались хором, громче, чем раньше, и с такой искренней страстью, будто пели гимн своего собственного безумия.              Картер не удержалась. Потянулась к своему рюкзаку, чувствуя под пальцами шершавую, чуть нагретую ткань. Потянула молнию и, не отвлекаясь от сцены перед собой, вытащила фотоаппарат. Все происходило на автомате: взмах руки, нажатие – и вспышка ослепила комнату.              Мэйфилд и Синклер тут же обернулись. Макс – с широко распахнутыми глазами, подняв руку, как дирижер. Лукас вытянул губы трубочкой, щелкнул пальцами, глядя в объектив так, словно позировал для постера о легендах рок-н-ролла.              На заднем плане – Дастин, в образе безумного ученого, держащий фонарик над головой и вопящий нечто, отдаленно напоминающее проклятие на древнеэллийском. Лицо перекошено, волосы растрепаны, и он явно не в настроении позировать для ее архива.       Снимок медленно выехал из слота. Вайолет подцепила его двумя пальцами и начала аккуратно махать – наблюдая, как на белой поверхности проступают тени, очертания, фрагменты веселья. Мгновение в чистом виде.       Картер уже потянулась убрать фото в карман рюкзака, как клапан сам откинулся. И – с легким шелестом, будто кто-то в ней шепнул «смотри» – изнутри выскользнула тонкая пачка других фотографий. Они осыпались на пол как колода, раскрываясь веером воспоминаний.       Первая – Хендерсон на заднем дворе. Защитные очки съехали на кончик носа, губы поджаты, лицо серьезное до трагичности. Он держит молоток над куском обугленной породы – обломком той самой «кометы». Надпись внизу: «Дастин. Великий крушитель комет. 1:0 в пользу науки (и Мэйфилд)».              Следующая – Уилл, Оди и Майк, развалившиеся на старом диване в подвале Уиллеров. Повсюду – чипсы, исписанные листы, карандаши, кубики. На одном из листов жирно выведено: «Кампания: Глаз Льда. НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ КОРМИТЬ КУБЫ!». Байерс, взволнованно жестикулируя, объясняет что-то. Уиллер, прикрыв лицо ладонью, кажется, переживает очередной провал. Джейн смотрит на игральный кубик с подозрением, будто он только что оскорбил ее вслух. Подпись под снимком: «Гений, драматургия и деструктивная магия».              Дальше – Мэйфилд, Синклер и Бакли на вершине холма. Робин, с отверткой в одной руке и сломанным магнитофоном в другой, что-то с жаром объясняет, ее волосы развеваются на ветру. Макс стоит с перекрещенными руками, жуя леденец и смотря на Бакли с таким выражением, будто уже придумала 13 способов, как все пойдет не так. Лукас, прищурившись, наблюдает за голубями вдалеке через бинокль. Внизу размазанной надписью: «Церебро 2.0. Ремонтные работы».              За ними – Стив. Солнце жарит дорогу, асфальт поблескивает, а он сидит прямо на обочине, в тени от низкой кривой ивы. Волосы взъерошены, словно их таскали ветром или руками – возможно, ее. Брови сведены, но в уголках рта играет улыбка. На щеке – след растаявшего мороженого – ее работа. Харрингтон смотрит прямо в объектив. Его ладонь тянется к ней – будто вот-вот затащит за кадр, к себе. На фото угловатым почерком Стива выведено: «мятное мороженое – оружие массового флирта». В углу отпечаталась подушечка ее пальца.              Вайолет машинально потянулась к кулону на шее. Металл был прохладным, почти ледяным, и прикосновение к нему вернуло дыхание, которое она даже не заметила, как задержала. Пальцы сжались. Уголки губ приподнялись.              После дня рождения все в ней будто переключилось. Мир не стал другим, но она сама начала звучать по-другому – громче, глубже, мягче. Как будто внутри стало больше воздуха. Улыбки теперь находили ее чаще, и она перестала бояться собственного отражения в чужих взглядах. Он, Харрингтон, словно вытянул ее наружу. Из тени, в которой она привыкла прятаться, – в пространство, где ее видели.              Ее пальцы дрогнули, когда Картер нехотя отложила снимок в сторону. Следующий был последним.       Крыльцо ее дома. Доски выгорели от солнца, ступени неровные, краска облупилась, и все это выглядело так по-летнему, что защемило сердце. Уилл, Оди и Майк сидят рядом, слишком близко друг к другу, каждый тянет руку к пакету чипсов, из-за чего их пальцы сплетаются в какой-то хаотичный клубок. Кто-то смеется – это видно по открытому рту Уиллера, по прищуренным глазам Джейн.              Хендерсон лежит внизу, спина на досках, футболка с динозавром задралась до пупка, одной кроссовки нет, другая вот-вот сползет с пятки. Мэйфилд, склонившись к нему, тянет за шнурки с таким лицом, будто пытается обезвредить бомбу. Синклер прикрывает лицо ладонью, словно уже знает развязку и заранее сдерживает смех.              На перилах – Стив. Ловко балансирует, раскачиваясь, будто проверяет, на сколько сантиметров можно приблизиться к падению, прежде чем сорваться. В воздухе – крышка от газировки, он только что бросил ее. Вайолет наклоняется к нему, тычет пальцем ему в бок, и он, судя по выражению лица, абсолютно к этому не готов. Робин в углу кадра – в прыжке, пытается поймать ту самую крышку, вытянув руку с ловкостью баскетболиста.              Внизу фото – надпись: «Август 1985. Дэвид Картер».              Картер задержалась. Снимок будто обжигал. Он был не просто последним в очереди – он был последним вообще. Печатью, финалом, закрытой дверью в лето, которое теперь жило только в нем.              Вайолет не помнила, когда отец успел сделать этот кадр – возможно, никто и не знал, что Дэвид в тот момент был с камерой. Но он видел больше, чем все они. Иногда – даже раньше, чем они сами.              Снаружи кто-то крикнул:       — Эй! Кто еще не утащил свою долю?              Это был Джонатан. В голосе – та самая легкая натянутость, которая появляется только на двадцатой коробке и после третьего «я сейчас». Байерс говорил сдержанно, но по тембру было ясно: еще одна минута – и он пойдет за каждым персонально.       Макс первой кивнула Лукасy, и они синхронно потянулись к коробкам. Мэйфилд шлепнула Синклера по локтю, тот крякнул, но сдержался от комментариев. Дастин отложил фонарь, громко вздохнув – и это «уф-ф-ф» было таким театральным, что Картер невольно усмехнулась.       Вайолет аккуратно собрала снимки и спрятала их в боковой карман рюкзака. Полароид полетел туда же. Закрыла клапан. Повесила лямку на плечо.       Коробка на коленях, поначалу казавшаяся вполне подъемной, неожиданно оказалась куда тяжелее – и при попытке встать вес резко потянул вниз. Картер качнулась, но поймала равновесие, напрягла руки, и медленно выпрямилась. Сделала шаг. Затем еще один. Тело вспомнило, как двигаться, а разум – как не думать. Она влилась в ритм остального дома.       Коридор превратился в узкий рукав, забитый коробками, рюкзаками и чьими-то торчащими локтями. Кто-то кого-то случайно толкал, кто-то нарочно пихал плечом, кто-то шипел сквозь зубы, не переставая смеяться. В воздухе смешались пыль, картон и легкий, горьковатый запах духов – возможно, Джойс оставила этот след, проходя с посудой.       — Осторожно! — прозвучал ее голос, и Картер повернула голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Миссис Байерс пробегает мимо к выходу.       На улице свет был ярче, чем внутри, и Вайолет прищурилась. Солнце било под ресницы, играло в волосах бликами. Фургон у тротуара, массивный, белый, с криво наклеенной надписью «RENT-A-TRUCK», ждал, как огромный зверь с открытым брюхом. Внутри – уже половина вещей.       Картер пошла грузовику, чувствуя, как коробка тянет плечо вниз, а ремень рюкзака давит на ключицу. Вокруг суетились фигуры, будто кто-то нажал на перемотку. Лукас, присев на корточки, подбирал отлетевшую крышку, но тут же пошатнулся, когда мимо бесшумно скользнула Оди, неся в руках моток веревки.       Джейн бросила короткий кивок, не замедляя шага подошла к Уиллу. Тот, сидел у бордюра, придерживал ящик и время от времени бросал на Джейн быстрые взгляды, словно сверялся с ее ритмом.       Нэнси, нахмурившись, снова и снова сверялась с каким-то списком, не отрывая взгляда от бумаги. Ее губы беззвучно шевелились, словно она пыталась вспомнить, что именно уже загружено. Джойс металась между коробками, раздавая указания, тут же извиняясь, поправляя, помогая, затягивая скотч.       — Там стекло, Джонатан! — крикнула она, резко обернувшись на сына, что в этот момент, стоял на коленях в кабине грузовика и пытался аккуратно уложить коробку поверх двух других.       — Я держу, мам, держу, — отозвался Байерс и поправил хват, держа груз на весу, и кивнул, будто успокаивал не ее, а саму себя.              В нескольких шагах от них Хендерсон, балансируя с ящиком, вытянул руки в стороны и, как настоящий клоун из цирка, встал на одну ногу. Он скорчил преувеличенно серьезную мину, закусил губу, будто подавляя смешок, и подался вперед, будто намеревался пронести коробку по канату.       — Не урони! — окликнул его Уилл,       — Это же комиксы! — проворчал Дастин, едва не спотыкаясь.       Майк вышел из дома с ящиком в руках. Футболка прилипла к спине, а волосы спутались на лбу. Он шагнул через порог, будто прорывался сквозь шторм, и, задыхаясь, бросил в пространство:       — Это коллекция!       Вайолет наблюдала это почти сквозь стекло. Все происходящее напоминало театральную репетицию, где каждый знал свою роль, но эмоции просачивались наружу, нарушая ритм. Фон замыливался: хлопки дверей, шелест картона, щелчки застежек.       Когда последняя коробка с характерным глухим стуком встала в угол фургона, все замерли. Байерс-младший обтер лоб тыльной стороной руки, Оди сжала плечо Джойс, что-то прошептав, а Джонатан, опершись на борт кузова, вдруг выпрямился и начал всматриваться в толпу. Его глаза сразу нашли Нэнси – она, будто почувствовав взгляд, уже шла к нему. Их руки сомкнулись между движениями, без слов.              Миссис Байерс шагнула вперед, обвела двор взглядом, словно пыталась навечно зафиксировать его в памяти – облупившуюся краску на крыльце, залатанную дыру в стене, провисшую веревку у забора. Все это она будто впитывала глазами, собирая в себя до последней мелочи. Губы дрогнули, и Джойс сдавленно выдохнула:       — Пора.       Дастин, как по команде, вышел из тени машины и направился к Уиллу. Он врезался в него объятием, с неожиданной силой, будто боялся, что если отпустит – все исчезнет.       Щеки моментально Байерса вспыхнули, и он быстро провел тыльной стороной руки по глазам, стирая слезу.       — Ты чего…       — Просто... молчи, — прошептал Хендерсон, зажмурившись, — Ты всегда будешь самым крутым из нас. Черт, Уилл.       Дастин отпрянул так же резко, как подошел, но не раньше, чем спрятал в карман Байерса что-то вроде крошечного устройства, с пестрыми проводками и криво вкрученной антенной.              — На удачу, — пробормотал он, отворачиваясь, — Но, если взорвется – я не виноват.       Макс почти вприпрыжку преодолела оставшиеся до Оди шаги. Обняла резко, цепко, будто держалась за спасательный круг. Плечи задрожали, и Картер заметила, как по щекам побежали слезы – быстрая исповедь, пронзительно искренняя. Джейн сжала ее в ответ.              Синклер подошел неспеша, почти неуверенно. Он замер напротив Уилла, будто что-то взвешивал – и вдруг шагнул вперед хлопнул его по плечу. Быстро, почти буднично, но в этом было больше близости, чем во всех словах за последние дни. Байерс кивнул, будто сдерживал что-то, что поднималось изнутри медленно, неумолимо.       Уиллер держался до последнего, словно надеялся, что, если подождать, прощание обойдет его стороной. Губы сжаты в тонкую линию. Но когда шагнул к Оди, все в нем изменилось. Он протянул руки, коснулся ее пальцев, затем ладоней. Наконец, склонился и прижался лбом к ее. Джейн закрыла глаза, подбородок задрожал, и по щеке скатилась тонкая, одинокая слеза.              Все происходящее казалось Вайолет сном – расплывчатым, наполненным золотым светом, тенями, запоздалыми голосами. Вокруг кто-то всхлипывал, кто-то обнимался, кто-то утирал лицо рубашкой. Но она видела только их двоих – Уилла и Оди.       Сердце билось в горле, дыхание сбилось, а пальцы сжимали лямку рюкзака, будто от этого зависело равновесие. Все обострилось – каждый звук, каждый порыв ветра, каждая пылинка, пляшущая в солнечном воздухе, вдруг стали важными.       Картер подошла. Байерс поднял голову и встретился с ней взглядом. Его губы дрогнули, словно он вот-вот скажет что-то, но мысль оборвалась еще до слов. Джейн рядом, плечи высоко подняты, будто она пыталась унять дрожь. Вайолет поняла – она держится изо всех сил.              И тогда Картер, не произнося ни слова, сделала еще один шаг – и обняла их. Обоих. Так, словно хотела удержать их здесь, в этом дворе, в этой секунде, в этой версии мира, которая вот-вот уйдет.               Уилл застыл, но через миг его рука легла ей на спину. Оди почти сразу уткнулась лицом в плечо, судорожно вдохнула резко, и прижалась к ним с неожиданной силой, словно хотела раствориться между ними.              — Спасибо, — прошептала Вайолет сорванным голосом, — Вам… за все.       Байерс крепче прижал ее к себе, а Джейн, сжав губы, сделала короткий вдох, будто именно он спас ее от рыданий. Картер позволила себе остаться в этом на несколько секунд дольше, чем следовало. Закрыла глаза. Прислушалась к себе. К тому, как тело впитывает все: этот момент, тепло, дрожь в чужих руках, тишину, что наступает между словами.       Когда они разомкнули объятие, Вайолет полезла в рюкзак и аккуратно достала снимок. Тот самый. С крыльцом. С крышкой от газировки в воздухе. С шнурками, с чипсами и смехом, замершим в кадре. Протянула Уиллу.              Он взял фото обеими руками, как нечто бесценное, боясь согнуть или испачкать. Вгляделся. Щеки залило тенью, губы задрожали, он сжал челюсть, сглотнул, и, не отрывая взгляда от фотографии, хрипло выдохнул:              — Ты… правда хочешь, чтобы он остался у нас?       Картер улыбнулась и покачала головой:       — Я сделаю новый. Когда вы приедете. Или… когда мы опять будем все вместе.       Оди взяла снимок из рук Байерса и провела по краю пальцем, как по строчке письма, которое не решалась прочесть вслух. Подняла глаза. Взгляд был прямой, будто сквозь, будто Джейн пыталась передать то, что не в силах была выразить словами.       — Мы повесим его, — сказала она, глядя в упор, — На холодильник. Чтобы он был первым, что мы видим утром.       И тогда ком подступил к горлу у самой Вайолет. Она отвернулась на секунду, прикрыла глаза – и, сжав губы, пробормотала:       — Хорошо.       И в эту хрупкую, почти стеклянную тишину вдруг ворвался голос Дастина:       — ОБЩИЕ ОБНИМАШКИ!!! — выкрикнул он, не дожидаясь ни логики, ни сигнала. Его голос сорвался на высокую ноту, и в ней прозвучало все сразу: испуг, восторг, прощание, невыносимая попытка удержать то, что уже ускользает.       Картер вздрогнула, резко повернув голову. Остальные тоже обернулись: Уилл моргнул, будто очнулся от наваждения, Оди удивленно повела бровью, а Мэйфилд шагнула вперед – первая, быстрая, как всегда, словно боялась, что иначе не успеет.       Хендерсон, сияющий слезами и запыхавшийся, уже тянул Лукаса за рукав – тот хмурился, пытался было отмахнуться, но в конце концов только криво усмехнулся, покачал головой и позволил себя втянуть. Уиллер сжал губы, закусил их, оглянулся на Джейн, на Байерса, потом опустил плечи и двинулся за остальными.              Они обнялись – кто-то за шею, кто-то за плечи, кто-то слишком крепко, кто-то неуверенно. Макс прижалась лбом к чьей-то груди, спрятавшись от мира за чужим дыханием. Дастин хлюпал носом, всхлипывая навзрыд, но все еще пытался выдать это за смех. Майк гладил Оди по спине, вжимая ее в себя и шмыгая носом. Синклер неуклюже приобнял Уилла и что-то тихо говорил, шептал, будто заклинал его не раствориться, а тот кивал и позволял слезам течь свободно.              Глядя на них, у Вайолет запершило в горле. Все это было не про прощание. Это было про память. Про ниточки, что держат, даже если не видны. Про то, что уже не забрать – потому что стало частью нее.       Про то, что остается.

***

      Картер захлопнула дверцу машины, задержала дыхание и на пару секунд застыла, уставившись на здание. «Family Video». Все та же вывеска, потускневшая от солнца, буквы немного облупились по краям, а «Y» едва держалась на одном гвозде. Место выглядело так, будто его упрямо отказывались забыть. Сколько раз она проезжала мимо и думала: «Ну и как тут вообще еще бизнес держится?».       Сегодня – держался. Более того, внутри что-то происходило. Сквозь стеклянные двери, затуманенные пылью и следами чьих-то рук, Вайолет разглядела знакомые очертания.       Стив сутуло стоял у стойки, с вцепившись в собственную шею. Он переминался с ноги на ногу, бросал косые взгляды на суетившуюся Робин. Та была полной противоположностью: живая, подвижная, то постукивала ручкой по ладони, то крутила ее пальцами, как барабанную палочку. Ее локоть опирался на прилавок с уверенностью человека, который уже подписал контракт – теперь просто ждет печать.              За стойкой – незнакомец. Худощавый, высокий, почти неестественно вытянутый, с небрежными волосами, торчащими в разные стороны, будто их раздувал вентилятор. Футболка с логотипом фильма ужасов, кажется, «Кошмар на улице Вязов», ворот растянут до безобразия, но выглядело это так, будто именно так и должно быть. На груди поблескивал бейдж: Кит. Он держал в руках лист бумаги, возможно, расписание смен или опросник, и смотрел на парочку перед собой с выражением, в котором одновременно читались скука и готовность уничтожить их одним вопросом о втором зомби слева в «Ночи живых мертвецов».       Позади него громоздились стеллажи с видеокассетами: сплошной хаос, но классифицированный. Сбоку – табло с расписанием смен, а чуть ниже – самодельный картонный стенд с броскими надписями фломастером: 3 фильма = 2 доллара! и Верни в срок — получи леденец! Похоже, сладости тут приравнивались к общественной ответственности.       Картер медленно выдохнула, расправила плечи и, сделав шаг вперед, вошла внутрь. Колокольчик над дверью издал резкий писк, и ее тут же окатил поток ледяного воздуха. Кондиционер, судя по всему, работал на пределе своих возможностей и даже в теплый день октября не мог справиться с нагрузкой. Свет из ламп под потолком падал неестественным серовато-зеленым оттенком, словно кто-то забыл поменять лампочки лет десять назад.       Слева тянулись стеллажи, аккуратно размеченные табличками: Боевики, Семейное, Ужасы, Новинки. У торца – поникший постер «Назад в будущее», край отслоился, и скотч держался исключительно из упрямства.       Вайолет юркнула между секциями, прошмыгнула мимо полок с «Рэмбо: Первая кровь 2», «Коммандо», «Гремлинами». Остановилась в глубине, будто действительно заинтересовалась разделом. Выбрала кассету наугад.       «Безумный Макс 3: Под куполом грома». Обложка – поцарапанная, углы облупились, но Тина Тернер в своих стальных доспехах все еще смотрела с нее, как командир варварской армии. Картер перевернула коробку, сделала вид, что читает аннотацию, но взгляд снова и снова возвращался к стойке.       — Мы с Робин, — протянул Харрингтон, по-прежнему теребя ворот своей рубашки, — Ну, мы типа как… сработались. Если нужны люди, которые не устроят пожар в первую неделю, то… ну…       Он покосился на Бакли и пригнул голову, словно подставлялся под возможный удар.       — Или хотя бы те, кто не путает клубнику с вишней, — бросила она, закатив глаза и ткнув ручкой в сторону Стива, как учитель указкой в нерадивого ученика.              — Это не я путаю! — вспыхнул Харрингтон и повернулся к ней, — Там были косточки! В мороженом! И я до сих пор уверен – это ненормально.       Робин только фыркнула, не удержав усмешки, и повернулась к Киту:       — Он, кстати, до сих пор думает, что «Шоколадный шторм» – это настоящее погодное явление.       Вайолет едва не рассмеялась вслух. Она прикрыла рот кассетой, пряча улыбку. Образ Тины Тернер, которой будто вручена роль телохранителя ее эмоций, только усилил желание прыснуть от смеха. Картер подалась назад, скрываясь между стеллажами.       Кит вдруг поднял взгляд, щелкнул пальцами, возвращая внимание в нужное русло. Потом, не меняя выражения лица, резко указал пальцем на Бакли.       — Три любимых фильма.       Бакли будто включилась – спина выпрямилась, подбородок вскинулся. Голос стал твердым:       — «Квартира». «Скрытая крепость». «Дети райка».       Парень одобрительно кивнул, словно подтверждая прохождение тайного обряда.       — Можешь прикасаться к полке с Куросавой, — произнес он с невозмутимостью, будто вручал орден.       Потом его палец перескочил на Харрингтона.       — Теперь ты. Время пошло.       Стив моргнул, словно ему потребовалось время, чтобы осознать, что его тоже потянули в этот странный ритуал кинофильтровки.       — Я?.. Фильмы?       — Что непонятного? — сухо бросил Кит, щурясь, как будто потерял терпение еще до того, как Харрингтон открыл рот.              Стив поднял руку и стал водить пальцем в воздухе, будто перебирал невидимые карточки с названиями, плавающими в голове без всякого порядка. Он прищурился, прикусил губу, хмыкнул.              — Ну, я… я не знаю, это… «Зверинец» – точно.       Харрингтон перевел взгляд на постер с «Назад в будущее», повел глазами влево – к полке, где стояли кассеты «Охотники за привидениями», а затем, зачем-то, запрокинул голову и уставился в потолок, как будто искал там нужную пленку, свисающую на нитке.       Щелчок – громче и резче. Кит приподнял бровь и, не отрывая взгляда, поднес два пальца к глазам, затем указал ими прямо в лицо Стива.       — На меня смотреть, Харрингтон.       Тот моментально сфокусировался на парне. Плечи немного опустились, будто понял: отлынивать не выйдет, придется играть по правилам.       — Ладно... — пробурчал он, звуча одновременно и смиренно, и с оттенком обреченности, — «Звездные войны».              — Новая надежда.       Стив нахмурился, как будто услышал диагноз на латыни.       — Чего?..       — Какая это часть, Харрингтон? — уже раздраженно произнес Кит, каждый слог – с нажимом.       Стив моргнул, растерянно взглянул на менеджера, приоткрыл рот, и закрыл, словно в голове заело катушку с правильным ответом. Он сжал губы, пожал плечами и неуверенно выдал:       — Ну… там, где все начинается. Лазеры, принцесса, этот парень в маске с дыханием, как у пылесоса. В общем… первые.       — Восхитительно конкретно, — съязвил Кит, скрестив руки, — Прямо как краткое описание в «ТВ-гиде».       Пока Харрингтон продолжал метаться в воспоминаниях, беспорядочно извлекая образы световых мечей и принцесс, Вайолет заметила, как Робин вдруг бросила взгляд в ее сторону. Он скользнул по полкам, зацепился за секцию новинок и, остановившись, поймал Картер точно за руку. И она кивнула.       Бакли приподняла уголок губ и вновь вернулась к действительности, где Стив все еще лихорадочно пытался спасти свою репутацию.              — Ну, еще был этот робот… такой, маленький, весь дребезжит, — бормотал он, щурясь, — И другой, золотой, высокий, как лампа, с глазами, как у фена...       — Харрингтон, — прервал Кит, — Все. Хватит. У нас уже есть один сотрудник, который уверен, что «Касабланка» – это шампунь от перхоти. Второго я просто не вынесу.       Парень резко повернулся к Робин, и его движение будто поставило точку в этом разговоре. Кит уже принял решение.              — Говорила: после трех?              — Угу, — кивнула она, — После школы. До закрытия, если надо, останусь.              — Выходишь в понедельник.       Потом его взгляд медленно упал на Стива. Он не спешил говорить, выдержал паузу, словно наслаждаясь этим молчанием.       — А ты… — Кит подчеркнул каждое слово, — Никогда.       Харрингтон вскинул брови. Рот приоткрылся, но прежде, чем он успел издать хоть слово, ленивый, голос Бакли врезался в паузу.       — Я бы на твоем месте не торопилась с выводами.       Менеджер неохотно повернулся к ней. На его лице появилось выражение человека, которому предложили нечто странное, но потенциально интересное. Глаза сузились, словно кто-то активировал в нем скрытую команду «внимание».              — Это еще почему?       Эта фраза была не просто вопросом – это был вход, закрытая дверь. И у Робин, судя по блеску в глазах, уже был ключ.       Бакли не спешила отвечать. Она крутанула ручку между пальцами, снова и снова, будто прокручивала у себя в голове шестеренки, которые вот-вот встанут в нужное положение.       — Вкус у него плебейский, — медленно проговорила она, делая вид, что задумалась, — Но у дурня есть и другие качества.       Стив повел плечом. Он приподнял бровь и хрипло усмехнулся, слегка скосив взгляд в сторону.       — Это ты сейчас мне комплимент сделала или диагноз поставила?       — И то, и другое, — бросила Робин, не скрывая полуулыбки, — Он все еще умеет притягивать девчонок. Даже когда у него в руке мороженое с косточками.       Кит скривился. Щека дернулась, будто он вот-вот сплюнет от внезапного привкуса уксуса. Он подался вперед, нависнув над прилавком, уставился на Бакли исподлобья, с таким видом, как будто она предложила ему вместо зарплаты платить комиксами.              — А меня это почему должно волновать? — спросил он с нарочитой скукой, словно каждый его день начинался с предложений сомнительных экспериментов.       Робин сделала медленный, почти театральный шаг ближе к стойке, перевела взгляд на кассеты, словно прикидывала стоимость каждого фильма не по жанру, а по эмоциональному весу. Пальцы мягко легли на край.              — Потому что только своей рожей он может сдать больше кассет, чем твой стенд с надписью «АКЦИЯ». Проверим?       Кит прищурился, глядя на Робин так, будто пытался определить, насколько далеко она готова зайти и, не меняя выражения лица, бросил:       — И как же?       Вайолет инстинктивно сжала коробку с «Безумным Максом» чуть крепче. Кассета, до этого казавшаяся легкой, вдруг потяжелела в руках.       Бакли обвела взглядом помещение: полки с затертыми этикетками, потрепанный плакат «Остановится только смертью», выцветшие буквы на табличке «Новинки недели» – все это будто служило ей декорацией для реплики, которую она собиралась произнести с точностью выстрела.       Робин наклонилась к прилавку и понизила голос до полушепота, нарочно громкого, чтобы все услышали, особенно та, кому следовало.       — Если он сумеет сдать хотя бы одну кассету, используя… свои сильные стороны, — взгляд скользнул по полке с новыми поступлениями, — Ты берешь его.              Парень повернул голову, проследив за ее взглядом, и наткнулся глазами на Картер. Она замерла. Глоток воздуха застрял в горле. Он слегка улыбнулся и повернулся к Стиву.              — Харрингтон. Вперед.       Тот застыл на месте. Посмотрел сначала на Кита, потом на Бакли, в глазах – смесь ужаса, недоверия и раздражения. Он медленно втянул воздух сквозь зубы.       — Робин… Ты вообще в себе?       — Полностью, — отрезала она. Подбородком кивнула в сторону Вайолет, как будто представляла участников шахматной партии, — Клиентка на месте. Претендент готов. Хочешь работу? Действуй.       Все трое замолчали. Тишина в магазине вдруг стала осязаемой, даже кондиционер, дующий из-под потолка запахом старого пластика, будто стих. Флюоресцентный свет мигнул, и в этом приглушенном полумраке Харрингтон повернулся к Картер. Их взгляды встретились. Все вокруг исчезло: таблички, витрины, полки с фамилиями режиссеров, даже менеджер, тяжело опершийся на ладонь, и Бакли, стоящая как режиссер в тени за кулисами.              Вайолет склонила голову набок, приподняв бровь. С тихим насмешливым звуком Стив выдохнул, словно сам себя тормозил, на губах появилась та фирменная ухмылка, с полудетским вызовом, который все еще почему-то работал.              — Окей, — бросил он через плечо.       Кит фыркнул, скрестив руки, будто только что запустил монетку в игровой автомат – и теперь оставалось ждать, выпадет ли джекпот. Робин вскинула бровь и наклонилась к стойке, устроившись поудобнее, словно собиралась наблюдать за представлением в первом ряду. Она знала. Чертова Бакли всегда знала, как выйти из любой ситуации.       Харрингтон шагнул в проход между полками. Двигался медленно, с той самой характерной, будто нарочно развалистой походкой, которую Картер выучила наизусть.       Стив остановился у стеллажа небрежно облокотился локтем на край, будто это была барная стойка, а не отсекающая грань между «новинками» и «боевиками». Пальцы лениво скользнули по кассетам. Его глаза пробежались по обложкам – «Кокон», «Гремлины», «Остановится только смертью», но, как Вайолет уже и ожидала, задержались на ней.              — Безумный Макс, — произнес он, — Жаркий, дикий, с взрывами на заднем фоне. Самое то, если хочется поговорить о выживании. Или о том, кого первым скидывают с грузовика, когда начинается резня.       Картер фыркнула. Его тон, эта подача, как будто они только что случайно столкнулись, как будто она не знает, как он целует, как дышит, как спит.       Вайолет медленно отвернулась, сделала шаг вбок, к другой полке. Она провела взглядом по ряду кассет – «Полет навигатора», «Назад в будущее», «Флэшданс», но внимание ее было приковано к другому. К тому, как Харрингтон без слов отразил ее движение, не прерывая импровизированную партию.              — Вообще-то, мне нужно что-то на вечер, — сказала Картер рассеянно, как будто действительно выбирала, — Чтобы можно было спокойно досмотреть до конца с...       — С парнем? — спросил он без удивления, с той самой вызывающей интонацией, в которой уже звучал намек: «Да ладно, серьезно?»       Вайолет повернулась к нему и кивнула, почти лениво:       — Ага.       Губы Харрингтона дернулись, он прикусил край нижней, как будто боялся, что слишком рано рассмеется. Двинулся вперед с таким точным расчетом, что Картер почувствовала его шаг прежде, чем Стив оказался ближе.              — Досмотреть до конца? — он вскинул бровь, — До этого попадались скучные фильмы?       Вайолет отвела взгляд, провела пальцами по пластиковым торцам кассет. Холодный ряд оказался единственным якорем, который еще держал ее в реальности. Каждый миллиметр воздуха между ними стал плотнее, теплее, гуще, будто насыщался чем-то невидимым и опасным. Картер знала это состояние.              — Дело не в скуке, — тихо ответила она, — Просто... нам двоим категорически нельзя оставаться наедине.       Его шаг был тише предыдущего, почти неслышным, но резонировал внутри нее. Харрингтон встал вплотную, дышал размеренно, знал, что любое слово может стать спичкой в сухой траве.              — Прямо настолько серьезно? — спросил он, и слова прозвучали не как вопрос. Это – проверка границ.       Колени дрогнули, ей пришлось незаметно переместить вес на другую ногу. Картер шагнула в сторону, мимикрируя под интерес к другой полке, на этот раз, с мелодрамами, где обложки кричали о любви с первого взгляда и слезах под дождем. Ее пальцы пробежались по названиям – «Куда подевался романтизм?», «Свидание вслепую», «Сладкие грезы», но взгляд не фокусировался ни на одном. Потому что Стив был рядом. Слишком близко.       — Мы теряем фокус, — выдохнула она, больше себе, чем ему, и склонилась вперед, будто рассматривала спинки кассет, хотя сознание уже не воспринимало текст.       Харрингтон наклонился к ней ближе, на грани допустимого, как будто их разделял не видеопрокат, а узкий коридор ее дома. Его подбородок скользнул мимо ее виска. Теплый выдох прошелся по ее уху.       — Может, все дело не в фильме, — пробормотал он, голосом ниже, чем следует для общественного места, — А в том, кто смотрит.       Кассета в ее руке едва не выскользнула, и только сдержанный вдох помог вернуть себе контроль. По позвоночнику прокатились мурашки. Те самые, что Вайолет чувствовала вчера, когда Стив не спеша провел пальцами по ее спине.       Картер шагнула вбок. Но воздух все еще пульсировал вокруг нее, словно вибрации остались даже там, где его не было. И она знала: даже если между ними будет стол, океан, чертова Берлинская стена – этого будет мало.              Склонившись к стеллажу, Вайолет изо всех сил пыталась читать – «Женщина в красном», «Любовь и прочие неприятности», «Письма с того света». Но пальцы предательски дрожали. Потому что все тело вспоминало. Потому что она помнила.              Помнила, как вчера его рука скользнула ей на бедро, как он сипло пробормотал в самый изгиб шеи, будто забыл, как говорить: «Я скучал». И как Картер тогда не смогла ответить. Ни словом. Ни взглядом.              — Определились, значит? — его голос вытащил ее наружу. Тот самый хриплый тембр, который она знала лучше всего. Именно этим голосом Харрингтон шептал ей в темноте.       Вайолет медленно выпрямилась, повернулась, чтобы встретить его взгляд. Кивнула.       — Да.       Стив отступил на шаг, будто только сейчас вспомнил, где они находятся. Его лицо расплылось в вежливой, почти нейтральной улыбке. Вокруг все оставалось прежним – лампы под потолком, легкий запах пластика и пыльных обложек. Где-то у выхода хихикнул подросток с прической под Круза. Робин, стоящая у прилавка, закусившая ручку зубами, не отрываясь следила за ними, скрывая ехидство за якобы отсутствующим выражением лица.       Но все это было фоном.       Потому что Харрингтон смотрел на нее. И его взгляд медленно, почти неуловимо, скользнул вниз – к ее шее, к цепочке с кулоном, которую Картер носила не снимая с тех пор, как Стив сам застегнул замочек у нее на спине, на парковке у кинотеатра. Взгляд задержался, потом с усилием вернулся к ее глазам. Но было уже поздно.       — Отличный выбор.       Горло сжалось, узлом, затянутым неосторожным словом. И если бы не «Безумный Макс», который она сжимала в пальцах, Вайолет бы точно вцепилась во что-нибудь: в край полки, в прилавок, хоть в стеллаж с чертовыми документалками. Только бы не поддаться.       В этом его «отличный выбор» звучало все. И вечер. И ночь. И то, как Харрингтон дышал ей в губы, пока расстегивал рубашку. Как покусывал кожу между пуговицами. И как, она дрожащим голосом пыталась напомнить, что родители могут вернуться в любой момент, а он, не открывая глаз, только шептал: «Придумаем что-нибудь». Единственное, что Картер тогда смогла – это оттолкнуть его, только для того, чтобы тут же притянуть обратно, впившись в губы поцелуем, и надеяться, что Стив поймет все, что она не сумела сказать словами.              А сейчас он стоял в двух шагах – нарочито спокойный, усмехающийся, для постороннего глаза почти незнакомец. Для Кита – парень, прикидывающийся, будто флиртует с клиенткой. Для Бакли – бесплатное шоу.       А для Вайолет…       Для нее Харрингтон был стоп-кадром из ее собственной ленты – той, что она бесконечно перематывала в памяти, пока не затерлись цвета. Той, что сейчас снова начиналась с титров.       Они были на ее диване в гостиной. Ковер скрипел от каждой неловкой попытки сдвинуться. Поцелуи сбивали дыхание, пальцы блуждали вслепую, хватались за все подряд: подушки, плед, локоть, лишь бы не потерять друг друга среди этой спешки.       Ее пальцы вцепились в край его футболки. Стив сразу понял – отстранился всего на долю секунды, посмотрел исподлобья, оценивая. Угол его губ дрогнул, он хрипло усмехнулся, перехватил ее руки, будто не доверял ни ей, ни себе.       — А как же родители? — прошептал, поднимая ее запястья вверх, приковывая их к подлокотнику дивана, словно это была часть игры, только их двоих.       Картер уткнулась лбом в его щеку, кожа пахла мятной жвачкой и теплом, и едва слышно выдохнула:              — Хватит издеваться.       Вайолет выскользнула из хватки, пока Харрингтон еще не успел среагировать, и в два движения стянула с него футболку. Та полетела на пол, упала между подушек, пультом и наполовину опустевшей банкой содовой оставив после себя только запах мятной жвачки и чего-то его, родного, уже слишком знакомого.              Реальность вернулась так же быстро, как и ускользнула ранее. Картер двинулась в сторону кассы. Позади послышался знакомый ритм шагов – размеренный, неторопливый, с той ленивой уверенностью, от которой у нее предательски замирало сердце.              Кассета приземлилась на прилавок, и она, не поднимая взгляда от поверхности, сосредоточившись на трещинке в пластике, следила за кассиром, который что-то бормотал себе под нос.       Стив подошел ближе. Его плечо всего в полудюйме от ее. Отдает жаром, как будто за спиной вдруг включили лампу накаливания. Или паяльник. Или ее собственную память.       И в этом чуть громком дыхании, ставшем ей слишком знакомым, снова скользнуло вчера.              Харрингтон вжимал ее в диван, ладонь на ее талии дрожала, будто он не знал – выдержит ли. Его голос был сдавленным, глухим, почти болезненным:       — Я с ума сойду, если сейчас вернется Дэвид…              И она чувствовала – не только его тело, но и внутренний надрыв, и то, как по его коже прошел озноб, когда ее грудь соприкоснулась с ним. Стив был теплым и жадным, и будто бы сам не верил, что все это – на самом деле.              — Имя? — пробормотал Кит, почти зевая.              — Вайолет Картер, — выдохнула она, как будто проговорив свое имя в слух пыталась вновь укорениться в настоящем.       Позволила себе повернуться – всего на секунду, проверяя, остался ли он там.       И Харрингтон остался.       Смотрел прямо на нее, будто точно знал: Вайолет все-таки повернется. Не отрывал взгляда, даже не моргнул. Ни одного движения. Только легкая тень улыбки, еле заметная складка у переносицы, и выровненное дыхание, но Картер все равно слышала, как оно звучало, когда он был совсем рядом.       Когда его волосы падали ему на лоб, и она убирала их ладонью, вдыхая запах его шампуня. Его движения становились рванее, будто он боялся, что все закончится слишком быстро, что кто-то вернется, включит свет, скажет «стоп».              Стив толкнулся в нее, и из ее горла вырвался короткий, сдавленный всхлип. Он замер. Подался ближе, прижимаясь к ней бедрами, словно хотел вжаться под кожу.       — Потише… — прошептал, его губы коснулись ее уха, дыхание обжигало, — Эмили может вернуться с минуты на минуту.              Пальцы медленно скользнули вниз, словно Харрингтон читал ее по незримому алфавиту, и каждое движение отзывалось под ребрами током.       — Если ты будешь так шуметь, — продолжил он, касаясь подбородка, — Мне придется закрыть тебе рот.       И закрыл. Сначала губами – глубоким, напористым поцелуем, таким, что голова пошла кругом. Потом рукой, когда Вайолет уже не могла контролировать свои всхлипы, свои руки, вцепившиеся в его плечи.              — Два доллара, — лениво протянул Кит, — Вернешь завтра до шести. Опоздаешь – прокляну. Вечным спойлером. И леденец не получишь.       — Клиентоориентированность на высоте, — хмыкнула Картер, и протянула деньги, краем глаза проверяя Стива.       Он стоял ближе, чем раньше, и когда она развернулась, его пальцы скользнули по ее запястью.       В этом прикосновении было все: их ночь, их игра, их молчаливое понимание. Его ладонь словно провела по венам ток, который разорвался вспышкой под ключицей. И вдруг – все это: диван, сжатые в кулаке волосы, вздрагивающая кожа, кулон, раскачивающийся в ритме тел, вернулось так резко, что она чуть не выронила кассету.              Вайолет прижала коробку крепче, будто тот кусок пластика мог хоть как-то защитить ее от самой себя. Пальцы дрожали. Воздух казался суше, чем был минуту назад. Все тело звенело от воспоминания.              На негнущихся ногах она двинулась к выходу. Шаг. Еще. Почти дошла до двери, когда за спиной раздался голос Бакли – звонкий, нарочито бодрый, с этой ее вечно обостренной интонацией «я все знаю, но хочу услышать это вслух».       — Ну и? Он прошел отбор? Или тебе все-таки придется искать кого-то менее красивого, но более сообразительного?              Картер замедлилась. Уголок губ дрогнул. Ей самой хотелось услышать ответ.       — Если бы я нанимал по принципу «глянцевый лоб важнее мозгов», — мрачно буркнул Кит, и было слышно, как он щелкнул кассой, — Ты бы тут командовала складом. А этот бы пихал кассеты в попкорн-машину.       Робин, кажется, громко хлопнула по стойке ладонью, как по кнопке «отставить драму».       — Не тяни, давай уже!              — Да черт с вами, — пробурчал тот, и по голосу было понятно, что он уже сожалеет о собственном великодушии, — В понедельник в девять утра. Но чтоб без клоунады. В следующий раз – увольнение без объяснений.       Вайолет наконец позволила себе вдохнуть. И прежде, чем кто-то успел что-то добавить, она выскользнула наружу.       Солнце было раскаленным, не октябрьским, ярким, слепящим. Воздух густой, как расплавленный пластик, прилипал к коже, пах пленкой и бензином. Но он все равно казался легче, чем то, что осталось за дверью.       Картер пересекла стоянку, почти не глядя по сторонам, и, дойдя до машины, бросила кассету на капот. Пленка внутри тихо щелкнула. Она плюхнулась следом, села, вытянув ноги, и почувствовала, как джинсы моментально прогрелись, будто села не на капот, а на жаровню.       Вайолет запрокинула голову, закрыв глаза. Солнце било в лицо, рисовало на веках оранжевые пятна. Металл под ней вибрировал – от тепла, от города, от мыслей. Кулон на шее стал горячим, почти обжигал ключицу. Или это память? Или то, как Харрингтон смотрел? Или то, как его пальцы, едва коснувшись, оставили ожог?       Звякнула дверь. И почти сразу – шаги. Хлопающие кроссовки. Она не открывала глаз, но даже по углу выдоха, по короткому «тцк», которым Стив, вероятно, отреагировал на солнце, сразу поняла – он. Бакли плелась следом, с той своей полуулыбкой, как будто она давно знала, что все обернется именно так. В одной руке – банка «Пепси» со скрежетом колечка, во второй, наверное, затаенное чувство собственного триумфа.              Картер медленно приоткрыла один глаз. Стив подошел к ней, оперся обеими руками о капот и выдохнул так, будто вернулся с войны, а не собеседования в видеопрокате. Он встряхнул волосами и резким, почти нетерпеливым движением, провел пальцами по корням, будто хотел соскрести остатки неловкости.              — Что ты вообще пыталась провернуть, Робин?       Бакли тут же фыркнула, глухо рассмеявшись в банку, а потом громко хлопнула ее о капот.       — Я? Ты сам себя слышал? Даже свои три любимых фильма назвать не смог! Я уже приготовилась подать сигнал SOS – думала, ты сейчас скажешь что-то вроде: «тот, с машиной… и… ну, тем типом с лицом, как у меня по утрам».       — Я нервничал, окей? — буркнул Харрингтон, — Кит смотрел на меня, как будто собирался испепелить силой мысли.       — Ну, так поздравляю, — усмехнулась она, подтолкнув его плечом, — Ты теперь официально безработный с рабочей формой. А вообще, ты должен сказать мне: «спасибо, Робин, ты королева манипуляции, свет моей видеокассетной жизни».       Стив застонал и прикрыл лицо ладонью.       — О боже, умоляю…       — Кит, кстати, чуть не подавился своим «Беру», когда понял, что тебе все же придется дать работу. Я клянусь, в воздухе был тонкий привкус унижения. Почти парфюмированный, — с нажимом протянула она, глядя на Вайолет, явно ожидая одобрения.       Картер, медленно села, отряхнула руку и, прищурившись, кивнула.       — Она права. Ты безнадежен.       Харрингтон обернулся, будто ее слова действительно дали под дых. Поджал губы. Брови метнулись вверх.       — Прекрасно. Просто идеально, — пробормотал он, — Спасибо, Вайолет. Твой стиль поддержки – это как аспирин после лоботомии.              — М-м… надо было соврать? — выдохнула она с той особенной гримасой, которая у нее выходила только когда Картер чувствовала себя пойманной на месте преступления.              Стив с шумом опустился рядом. Склонился ближе, уловил ее взгляд.       — Все нормально?       Вайолет молча пожала плечами, а потом, качнув головой, ответила уже тише:       — Не уверена… Это было странно. Слишком странно.       Словно в подтверждение, воздух вдруг сгустился. И в тот момент, когда она только собралась отвернуться, Харрингтон положил ладонь ей на колено. Тепло от его кожи тут же пробежало по нервам, оставляя за собой слабый зуд.       Большой палец провел по внутренней стороне бедра, и Вайолет с трудом подавила дрожь. Отчасти от его прикосновения, отчасти от того, как ее тело тут же на него отреагировало, будто за эти пару месяцев оно научилось отвечать только на этот ритм.              Стив усмехнулся.       — Ты говоришь так, будто я не умею флиртовать.       Картер бросила на него взгляд из-под ресниц и положила свою ладонь поверх его.       — Я говорю так, будто ты с этим переусердствовал, Харрингтон.       Он коротко хмыкнул, наклонился ближе, словно собирался шепнуть что-то на ухо, но передумал.       — Может быть. Но честно? Твоя реакция того стоила. Даже если мне и прилетит за это.       Стив провел пальцем чуть выше по ее бедру, у Вайолет перехватило дыхание, и она, чтобы не выдать себя, резко выдохнула сквозь нос.       — Я просто подыграла, чтобы ты получил работу.       — Знаю, — негромко отозвался он.       — Ну и правильно, — вмешалась Робин, теперь уже почти нависая с другой стороны капота. Ее бедро прижалось к металлу, банка с газировкой звякнула по крыше, — Если бы я не заметила тебя у «новинок», Харрингтон бы так и остался бы бедным безработным красавчиком с отсутствием перспектив. Он уже смотрел на дверь, как побитый щенок.       — Спасибо, — пробурчал Стив, — Может, еще перескажешь мои школьные травмы?       — С удовольствием. Например, можем обсудить твою физиономию, когда ты подумал, что тебе придется флиртовать с какой-то девчонкой. И только потом понял – это твоя девушка.       Бакли скользнула на капот рядом, закинув одну ногу на другую, и с видимым удовлетворением сделала глоток из банки.       — Кстати, — с усмешкой добавила она, прищурившись, — Как ты здесь оказалась, Картер? Это что – интуиция? Или зов сердца?       Вайолет фыркнула и прикусила нижнюю губу, не давая улыбки расползтись по лицу.       — Он сам сказал, — отозвалась она, будто отмахиваясь, — А я развозила ребят. Решила заехать.       — Правда? — Робин вскинула брови, словно рассматривала под микроскопом не ее слова, а мотивы, — Значит, у нас уже начинается традиция: Харрингтон шепчет – и ты материализуешься на горизонте. Это даже как-то трогательно.       Картер закатила глаза и, не удержавшись, коротко хмыкнула. Она отвернулась, делая вид, что у нее нет времени на такие разговоры, и посмотрела в сторону: над парковкой уже повисала медная дымка заката.       — Мне просто нужно было выдохнуть.       Стив повернул голову, поймав в ее голосе нечто неуловимо честное, и, чуть наклонившись, проговорил тихо, с легкой насмешкой, в которой, впрочем, слышалась настоящая забота:       — Ну? Выдохнула?       Вместо ответа Вайолет протянула руку и взяла у Бакли банку. Сделала глоток – газировка оказалась теплой, пресной, словно лежала на солнце весь день. Не вкус, а наказание. Она медленно протянула напиток обратно, глядя на него краем глаза.              — Давай без этих своих штучек, — отрезала Картер.       — Каких именно? — спросил он с ленцой, знакомой до зубного скрежета, — Тех, из-за которых у тебя язык заплетается?       Вайолет раздраженно выдохнула. Рука сама по себе вытянулась вперед – ткнула пальцем ему в щеку, в ту самую ухмылку, в которой поселилась самоуверенность.       — Тех, из-за которых на тебе вот это лицо. С тем выражением, как будто ты уже знаешь, чем все закончится.       Харрингтон медленно наклонился вперед, так, что их дыхания почти соприкоснулись. Его голос стал ниже, тише, но от этого только опаснее.       — А разве я не знаю? — произнес он почти шепотом, и от его близости у нее снова закололо под ребрами, — Или хочешь оспорить мою статистику?       — У любой статистики есть погрешность, Стив.       Харрингтон усмехнулся, глаза сощурились, уголки губ задрожали от скрытого смеха – он наслаждался этим, ее тонкой атакой, этой борьбой, в которой собирался выиграть.       — А у тебя – очаровательная попытка меня сбить. Такая… полная отчаяния.       — Это не попытка, — сказала она, глядя прямо в глаза, — Это предупреждение.       И Стив, как назло, улыбнулся шире, словно только что услышал самое приятное признание в своей жизни. Пальцы ожили, неторопливо продолжая свой дерзкий маршрут вверх по ее бедру, будто изучал, сколько еще границ Картер позволит ему нарушить.              Ее щеки вспыхнули. От злости на себя, на него, на то, как все это по-дурацки знакомо. Жар хлынул вниз, в живот, распространяясь по телу тяжелой, осязаемой пульсацией.              Вайолет вывернулась из-под его руки с неожиданной для себя резкостью. В одно движение соскочила с капота, отступила на шаг. Сердце стучало где-то в горле. Руки – скрещены, подбородок задран.              — Все, — выдохнула, как приговор, — Закончили.       Глаза Харрингтона лениво скользнули по ней, будто он изучал не возражение, а реакцию.       — Закончили? А по лицу – только начали.              — Лучше бы ты с такой же уверенностью отвечал на вопрос Кита о любимых фильмах, — парировала она, не моргнув.       Стив изобразил обиженное удивление: брови вскинулись, губы чуть приоткрылись, и он театрально вскинул ладони, как будто капитулировал.       — Ниже пояса, Картер. Очень даже.              — Ниже пояса – это когда ты используешь меня в своих целях, — бросила она, — Если бы ты называл фильмы с такой же уверенностью, как клеишься, возможно, и не пришлось бы устраивать этот цирк.              Харрингтон шумно выдохнул. Рука потянулась к ней, словно собиралась стряхнуть с ее рубашки невидимую пылинку. Пальцы зацепили край ткани сбоку и, не спрашивая разрешения, поддели рубашку вверх, обнажив тонкую полоску кожи.              Вайолет сглотнула. Прикосновение обожгло. Ни один нерв не остался равнодушным – пульс отдался в животе, потом стукнул в горло.              Стив прищурился губы подались вверх, в каком-то полусмехе, знакомом до отвращения. Он всегда знал, на какую кнопку нажать. Всегда выбирал момент, когда ее защита ослабнет. И, черт возьми, делал это красиво.              — Это манипуляция. Наглая.       — Да, — Харрингтон кивнул, не меняя выражения лица, — Но ты ведь сама знаешь: она работает.       Как по сигналу, раздался громкий хлопок ладони по капоту. Картер вздрогнула. Робин, как дирижер, закончивший увертюру, со вкусом обозначила финал.       — Ну наконец-то, — протянула она, — Добро пожаловать на уровень «сексуальное напряжение: критическая масса». Где мои бинго-карты, когда они так нужны? У меня, по ощущениям, уже фулл-хаус.       — Бакли, — пробормотал Стив, — Может, а не хочешь… не знаю… сходить за мороженным?       Вайолет повернула голову. Робин сидела на капоте, свесив ноги, будто на трибуне, где вот-вот объявят победителя. На ее лице – абсолютное довольство, смесь любопытства и злорадства, как у человека, заранее знающего финал, но с наслаждением наблюдающего за тем, как остальные доходят до него вслепую.       — Даже не думай, — прошипела Картер, — Не слушай его.       Бакли ухмыльнулась, запрокинула голову и с ленивым видом откинулась на локти. Пальцы лениво барабанили по банке «Пепси».       — Ты меня с кем-то путаешь. Делать два одолжения Харрингтону в день – это уже не шутка, а социальный суицид. Я не настолько отчаянная. Пока что.       Стив, будто между прочим, заговорил снова.       — А если я скажу, что у меня дома лежит Purple Rain? Первый пресс. Из Чикаго. Почти не тронута иглой.       Робин замерла. Банка остановилась на полпути ко рту, взгляд метнулся к Харрингтону.              — Оригинал? — спросила она с такой серьезностью, как будто он только что предложил продать душу за винил, — Из Чикаго? Не радио-версия?       — Прямо из лавки на Лоуренс-авеню, — мягко продолжил Стив, будто выкладывал последнюю карту, — Обложка с кофейным пятном, пластинка будто вчера с конвейера.       Бакли молчала. Глаза прищурены, губы сжаты в тонкую линию, в голове явно шел интенсивный внутренний диалог. И наконец, с каким-то обреченным выдохом, она оттолкнулась от капота и плавно соскользнула вниз, словно двигалась не по собственной воле.       — Робин… — начала Вайолет, шагнув вперед, — Эй. Ты же не…       — Прости, Картер, — бросила та, даже не взглянув в ее сторону, — Я держалась, как могла. Но… это Принс.       Картер почти рванулась за ней, хотела схватить за руку, остановить. Но Харрингтон подтянул ее назад, сжав в пальцах край ее рубашки. Короткое движение, но оно сработало. Она осталась стоять, чувствуя, как от его ладони по спине ползет легкое, раздражающе теплое напряжение.              — Бакли! — попыталась Вайолет снова, — Не делай вид, что ты выбрала музыку! Это же просто…       — Это не просто, — бросила Робин, не оглядываясь, — Это Принс, детка.       Она ушла с таким видом, будто только что выиграла спор века. Походка – чуть в развалочку, как у рок-звезды после удачного сета. Банка в руке, волосы на солнце, выражение лица, словно она не просто получила винил, а вырвала его из лап коллекционера на подпольном аукционе. с достоинством.       Картер смотрела, как фигура Бакли растворяется в солнечных отблесках. Секунду. Другую. Потом медленно перевела взгляд на Стива.              — Как все прошло? С Байерсами? — голос его был мягким, почти не касался воздуха, но в нем было больше, чем просто вопрос. Там пряталась попытка отвлечь. Или отвязать ее от собственных мыслей.       Харрингтон потянул ее на себя, и она позволила – шаг за шагом, ближе. Пока не оказалась между его ног, так близко, что могла бы различить оттенки янтарного в его глазах. Пока не оказалась ровно там, где ей хотелось быть весь этот день. И день до него. И еще… раньше.              — Нормально, — ее взгляд скользнул в сторону, на траву у обочины, — Дастин делал вид, что у него что-то попало в глаз. Подсунул Уиллу свою очередную сумасшедшую штуковину с проводами. Лукас с каменным лицом помогал с перетаскивать коробки, но когда понял, что они закончились избегал смотреть в глаза и Байерсу, и Оди. Макс держалась лучше всех… до тех пор, пока Джойс не сказала, что пора. А Майк... — Вайолет криво усмехнулась, — Майк держался за руку Джейн так, будто ее может унести ветром. Нэнси и Джонатан… я старалась не смотреть в их сторону.              Стив слушал молча, но пальцы, что медленно поднимались по ее талии выдавали напряжение. Он сжал ее сильнее, словно хотел впитать каждое слово, запомнить тембр ее голоса, когда она говорила не про него, а через него.       Картер коснулась его лба своим. Ее ладони инстинктивно нашли знакомую выемку у него на плече, привычно скользнули вдоль ключиц, по коже под тонкой тканью футболки – туда, где уже давно обосновалась память о нем. Закрыла глаза. От яркого солнца. От городского шума. От усталости, прощаний и полупроизнесенных слов.              — Когда фургон уезжал… я стояла с остальными и подумала, ну, знаешь… мне тебя не хватало.       Харрингтон отстранился, и на его лице появилась легкая тень иронии – уголки рта приподнялись, глаза прищурились с тем самым выражением, которое всегда значило: «Сейчас будет откровение».              — Насколько? — спросил он негромко, — По шкале от одного до десяти.              Вайолет улыбнулась краем губ. От него пахло солнцем, нагретым хлопком и чем-то еще: его кожей, знакомым до абсурда запахом, который остался в ее подушке и снах.              — Девять, — прошептала она.              Стив выдохнул. Он прижался к ней щекой, и касался так, будто этот жест был продолжением дыхания. Одной рукой обнял ее крепче, а второй – медленно провел вдоль позвоночника. Пальцы скользнули под рубашку.              — Опять эта чертова девятка.              Картер провела рукой по его волосам: за ухом, вдоль линии волос. Ладонь легла на его затылок, осталась там, чувствуя его дыхание, которое греет ей ключицу. Его губы скользнули по ней, и в груди что-то сжалось, пошло волной вверх, захлестнуло до горла. Тепло, мягко, настойчиво. Пульс подскочил.              На секунду Вайолет снова оказалась во дворе дома Байерсов. Шорох скотча. Скрип дверцы фургона. Голоса, замирающие в горле. Дети, чьи руки держались до боли, потому что знали: завтра они будут в разных точках карты. Прощания, в которых не хватало слов, чтобы остановить неизбежное.       Вайолет знала, что они чувствовали еще до того, как прощалась с Уиллом и Оди. Но теперь, когда ее сердце вцепилось в Харрингтона, ей становилось страшно только от одной мысли, что все хорошее может закончиться слишком быстро.              Картер прижалась ближе, уткнулась щекой в его висок, будто могла в этом движении спрятать то, что собиралась сказать. Слова были рядом, стояли в горле, как что-то живое. Она дышала через него. Говорила – телом. И только потом – голосом.              — Я люблю тебя.       И прежде чем Стив успел ответить, вцепилась руками в плечи, в ткань, в его дыхание. Словно только в его теле было спасение от собственной откровенности. Вайолет уткнулась лицом в его шею, спряталась, будто могла стать частью него – исчезнуть внутри. Закрыла глаза с такой силой, что на веках вспыхнули блики.              Сердце стучало оглушительно. Картер была уверена, он чувствует. Под ладонью, что лежала на ее спине. В пальцах, что до сих пор зарывались в его волосы.       — Не двигайся, — прошептала она, — Просто… пожалуйста, не сейчас.              Харрингтон склонился к ней еще ближе, в каждое движение вкладывал осторожность. Зарылся в ее волосы, нос зарывался в кожу, где кожа была особенно теплой, живой, уязвимой. Вайолет чувствовала, как напряглись его скулы, как дрогнули губы. В нем было что-то невыносимо живое, настоящее – сдержанное пламя, которое искало выход.              — Я не двигаюсь, — выдохнул он, — Я просто… пытаюсь не разлететься к черту.       Его слова будто отдались эхом в ней самой – внутри сдавило, сердце дернулось болезненно, и ей захотелось снова вжаться в него, как можно глубже. Стив потянулся к ее щеке, кончиком носа невесомо провел вдоль скулы и задержался у виска.       Его губы коснулись ее кожи. Но в этом касании было все: неуверенность, признание, будто он наконец позволил себе сделать шаг туда, где давно уже находился. Его голос, тихий, почти шепот, прозвучал не для того, чтобы его услышали, а чтобы Картер почувствовала:       — Я люблю тебя.       Кулон, нагретый за эти несколько минут под октябрьским солнцем, наконец остыл. Металл почти равнодушно касался кожи, как напоминание: все, что горело – теперь внутри.       В них.