Stranger things: the beginning of the end.

      21 марта 1986 года.       Семь двадцать три утра.       За окном – Хоукинс. Тусклое весеннее солнце едва пробивалось сквозь утреннюю дымку, оседающую на крышах, ветвях и вывесках закрытых магазинов.       Стив вел машину, привычно опираясь одной рукой на руль, а в правой держал уже прохладный, почти ледяной кофе, оставляющий на пальцах липкий след от протекшей крышки. От усталости веки подрагивали. Он зевнул в полный рот, прикрыв один глаз, будто это могло обмануть сон, и краем взгляда скользнул в сторону.       На пассажирском сиденье Робин сражалась с самой собой и с косметичкой. Она поджала ноги, словно пыталась уменьшить площадь своего тела, чтобы сосредоточиться исключительно на лице. В ладони зеркало, в другой тушь, а между колен валялся футляр от губной помады, балансирующий на грани исчезновения под сиденье. Ее брови были сведены, губы поджаты, и каждая кочка на дороге превращалась в потенциальную трагедию для ее века.       — Ты серьезно? — пробормотал Харрингтон, — Это реально тот момент, когда надо рисковать зрением?       Бакли не отвлеклась ни на секунду, повела плечом, чтобы убрать мешающий ремень безопасности, и фыркнула, не глядя:              — Если я не накрашусь сейчас, я буду выглядеть как… я. А я видела свое лицо на прошлогоднем фото. Это травма. Причем коллективная – для всей школы.       Стив фыркнул, улыбаясь краем рта. Его взгляд скользнул в зеркало заднего вида – и остановился.       На заднем сиденье лежала Вайолет. Он сразу понял: не спит. Дыхание слишком ровное. Она утонула в капюшоне, почти до носа, спрятав руки в рукавах и прижав щеку к мягкому, мятому рукаву толстовки. Рядом на полу – ее рюкзак, кусок формы Робин, небрежно брошенный футляр от трубы и нелепый карнавальный колпак с золотыми перьями.       Харрингтон посмотрел на нее пару секунд. Но это все равно слишком долго, чтобы не выдать себя. Он выдохнул, вернулся к дороге. Сменил хватку на руле, сжав пальцы сильнее.       Рядом шуршал пластик – Бакли поправила зеркальце, одним движением убрала выбившуюся прядь за ухо и приподняла бровь.       — Прекрасно, — пробормотала она, заметив его взгляд, и закатила глаза, — Ромео, хватит пялиться в зеркало как одержимый. У нас тут, вообще-то, учебное утро, а не клип Бон Джови.       Стив промолчал. Но угол губ предательски взлетел вверх.       — Господи, — вздохнула Робин, откидываясь в кресле и хлопнув ладонью по бардачку, — Я еле продрала глаза, между прочим. Могла спать как человек. Но нет! Я везу свои духи, свою трубу, свою разбитую надежду и вас, двоих идиотов с утренним сиянием в глазах, на какой-то оркестровый позор с перьями.       Сзади послышался тихий, ленивый шорох.       Картер зашевелилась, приподнялась, потянувшись как кошка, провела ладонью по лицу – от подбородка к глазам, и хрипло, все еще сонно, буркнула:              — Доброе утро.       — Доброе утро, ага, — отозвалась Бакли, разворачиваясь, — Что вы ночью делали, а? Скажи мне, Харрингтон, это правда так сложно: дать человеку поспать? Последний школьный день перед каникулами! Надо было устроить ночной ренессанс?       Харрингтон наклонил голову в сторону, не отрывая взгляда от дороги, и с показным спокойствием бросил:       — Мы готовились. Тест. История. Я был чертовски продуктивен.       Он знал, как это прозвучит. Знал, даже до того, как Робин с прищуром повернула к нему голову и поджала губы, будто прикидывая, стоит ли достать из сумки сарказм покрупнее или обойтись стандартной дозой.       — Продуктивен, — протянула она, — Ну-ну. Обсуждали падение Римской империи? Особенно ее падение… — Бакли качнула подбородком, — …в область декольте?       Стив закусил внутреннюю сторону щеки. Лаконичное «черт» пролетело где-то на краю сознания, но он продолжал глядеть вперед, делая вид, что не слышит никаких подтекстов.       — Вообще-то мы правда занимались, — подала голос Вайолет, — Ну, до тех пор, пока ему не надоело. А потом он стал… ну, знаешь. Харрингтоном.       Стив приподнял брови, усмехнулся в зеркало, уголки губ потянулись в знакомую лукавую гримасу.       — Я, между прочим, участвовал в образовательном процессе. Со всей душой. И очень вдохновенно. Особенно на моменте про Бостонское чаепитие.              Робин с театральной усталостью закатила глаза. Она откинулась на спинку кресла, запрокинула голову и вытянула губы в мученическую линию, будто вот-вот начнет молитву за упокой здравого смысла.       — Настолько вдохновенно, что я уже подумываю сбежать в монастырь. Там хотя бы не флиртуют до завтрака.       Харрингтон повернул руль, сворачивая на главную улицу Хоукинса, где уже начали мелькать знакомые вывески: булочная Мэйбл, пустой газетный киоск, доживающая свой век заправка.              — Просто завидуешь, — заметил он с ленивой уверенностью, слегка сбросив скорость у пешеходного перехода, — У нас с Картер – абсолютный учебный резонанс. Типа химии и биологии в одном лице.       — Это не резонанс, — фыркнула Бакли, — Это гормональная симфония на полной громкости. А я, как бедный тромбон, страдаю в оркестровой яме.              Сзади послышался короткий смешок. Стив в зеркале заметил, как Вайолет зевнула, прикрывая рот рукавом.       — Ты не просто страдаешь. Ты оформляешь страдание в жанре трагедии. С прологом, тремя актами и драматичным антрактом.       Робин повела плечами, будто соглашаясь.       — Кто-то должен, — буркнула она, сцепив руки на коленях, глядя в окно, где мимо проплывали чахлые деревья, — Иначе вдруг кто-то решит, что у меня нет эмоций. А я вообще-то тонко чувствующая натура. Особенно, когда Вики здоровается без улыбки.              Стив хмыкнул. Он знал Бакли. И знал, что вот эти ее «вздохи» и едкий сарказм – это больше, чем просто слова. Это защита. Это ее способ говорить о самом важном, не сказав ни слова напрямую.       — Ну, если она не улыбается, — протянул Харрингтон, — Значит, ты просто не показала ей свои прошлогодние фото.       Робин медленно обернулась. Прищурилась. И с самой мрачной торжественностью произнесла:       — Еще одно слово – и ты узнаешь, каково это: когда тушь не на ресницах, а в сетчатке глаза.              Стив успел только фыркнуть, прежде чем ощутил легкий вес на своем плече. Рука с синим лаком на ногтях. Следом – шорох капюшона, сбившее дыхание рядом с ухом. Картер вынырнула вперед, зацепившись локтем за подлокотник, и одним движением вытащила из его руки стакан с кофе.       — Прости, но мне надо проверить, насколько ты сегодня издеваешься над вкусом, — прошептала она, прежде чем сделать глоток. Нос уткнулся в край крышки, волосы скользнули по его щеке.              Харрингтон перевел взгляд в зеркало. Вайолет поморщилась, глаза прищурились, и выражение лица у нее стало такое, будто она отхлебнула растворитель.              — Ужас. Это не кофе. Это жидкое отчаяние с послевкусием пепельницы.              — Так и было задумано, — пробормотал Стив, забирая стакан и пряча в подстаканник, — Нотки безысходности. Аромат конца недели.              Вайолет снова устроилась на своем месте, скрестив ноги по-турецки. И вдруг, не глядя, выдала:       — Кстати, Бакли. Ты знала, что Вики всегда выходит из столовой позже тебя?       Робин скосила глаза на задний ряд.       — Что?       — Ну да, — пожала плечами Картер, — Ты такая: демонстративный взгляд из-под бровей, тихое удаление в закат. А она сидит и смотрит тебе вслед.       Харрингтон едва сдержал усмешку. Перевел взгляд на Бакли – та выглядела так, будто вот-вот задохнется. Щеки порозовели. Пальцы сжались в кулаки.       — Ты за мной следишь, что ли?! — огрызнулась она, оборачиваясь через плечо.       — Я сижу за тем же столом, гений. Ты замолкаешь до такой степени, что становится жутко. Это уже не просто неловкость – это инсталляция.       Стив украдкой глянул в зеркало – и, конечно, Вайолет все так же склонилась вперед, подбородок опирается на руку, глаза прищурены, взгляд цепкий. Он знал это выражение: Картер фиксировала чужие эмоции, будто они были у нее под микроскопом.       — Это не про Вики, — глухо ответила Робин, — Это… про все остальное.       Харрингтон выгнул бровь, чуть притормозил, когда за поворотом показался очередной стоп-сигнал, и на секунду повернул голову к ней.       — «Все остальное» звучит как мой старый реферат по биологии, — пробормотал он, щурясь на дорогу, — Тот, где я пытался оправдаться за четыре заваленные контрольные. В десятом классе. Без шансов.       Бакли резко повернулась к нему, как будто не веря, что он всерьез начал этот спор.       — Разница в том, что ты был просто ленивым ублюдком, — отчеканила она.       — Был? — Стив театрально изогнул брови, изобразив на лице обиженную невинность, но не успел закончить мысль – локоть Робин уже ткнулся в его плечо.       Харрингтон чуть качнулся вперед и рассмеялся, подхватив момент, словно это был старый, давно отрепетированный танец.       — Знаешь, что? Хватит при ней строить из себя кого-то другого. Просто расслабься и будь собой.       Бакли фыркнула, прищурившись, и в голосе у нее звякнула явная насмешка.       — Боже, ты буквально цитируешь меня. Сознательно.              Стив скосил на нее взгляд, но не успел ответить – сзади послышался смешок, и Вайолет наклонилась вперед, положив подбородок на верх подголовника.              — Серьезно?       Робин кивнула.       — Когда мы с ним работали в «Scoops Ahoy» он думал, что мастерски клеит всех подряд. А сам все время думал о... — она сделала паузу и театрально закатила глаза, — О «вкусах не для всех». Угадай, о ком?       Пальцы сами по себе сжали руль крепче. Стив щелкнул указатель поворота, и перевел машину в соседнюю полосу.       — Бакли, — буркнул он, — Давай не будем. Речь вообще-то сейчас о тебе.       — Именно, Картер, — продолжила она с ехидной полуулыбкой, — О тебе. Выдал: «Некоторые вкусы не для всех. Они не для витрины, не для массовой подачи. Они – особенные. Честные. Насыщенные. И если ты их не понял с первого раза – потом уже поздно».       Харрингтон тяжело выдохнул и прикрыл глаза на долю секунды.       — Ты это запомнила? — простонал он, — Серьезно?       — Я это записала, — невозмутимо бросила Робин,— В блокнот. Раздел: «Гениальное и идиотское от Харрингтона». Это в топе, поздравляю.              — Это вышло случайно, — пробормотал Стив, — Типа, как в кино: откровение, душа нараспашку.       — Очень мило, — вставила Вайолет, протянув руку к его плечу и осторожно сжав ткань рубашки, — Но все это звучит как классическая профдеформация.       Харрингтон скосил на нее взгляд через зеркало заднего вида и криво усмехнулся. Картер смотрела на него с легкой, искренней улыбкой. Он скосил глаза обратно на дорогу – полосы асфальта бежали под колесами, свет рассвета царапал лобовое стекло.       — Ни одного: «О, Стив, как это трогательно», — пробурчал он, театрально вскинув брови, — Ни фанфар, ни оваций. А я, между прочим, старался.       Харрингтон выдал полвздоха для драматизма, приглушил фары, чтобы не слепить встречную машину, и чуть поправил зеркало.       Картер прыснула в кулак: сдавленный смешок вырвался сам собой. Она наклонилась вперед, перегнулась через сиденье и легко чмокнула его в щеку.       — Вот тебе овации, Ромео, — прошептала, прежде чем снова откинуться назад.       Стив тут же расплылся в широкой улыбке. Усталость, висевшая на плечах, немного ослабла. Он прибавил скорость, наслаждаясь звоном момента, в котором все было правильно.       Пока Бакли не вытянулась в сиденье, уткнулась лбом с текло и глухо пробурчала:       — Господи, вы как плохая теленовелла на минималках. Декораций ноль, сценарий писали на салфетке, актеры – с двоечным аттестатом. Она – мозги. Ты – лицо. И Вайолет, несмотря ни на что, осталась. Это почти вдохновляет.       Харрингтон фыркнул и покачал головой. Глаза снова скользнули в зеркало – на мгновение взгляд поймал ее отражение, прежде чем вернуться на дорогу.       — Почти?       Робин вздохнула, не отрывая взгляда от проплывающего мимо обочины леса. Солнечные блики плясали по стеклу, и ее лицо то исчезало в тени, то снова проявлялось.       — Ну да. Если даже ты, Стивен «у меня больше лака для волос, чем мыслей» Харрингтон, вдруг оказался кем-то настоящим, и тебя все еще не сдали в дом для брошенных душ, может, и мне необязательно вечно прикидываться «саркастичной девчонкой с трубой».              — О да, — протянула Картер с заднего сиденья, закидывая ногу на ногу, — Особенно если учесть, что ты не просто не прячешься. Ты маршируешь во весь рост, с флагом драматичности в руках, и все из-за Вики.       Бакли резко выпрямилась и обернулась к ней, вскинув брови:       — Вайолет, с каких пор мы поменялись местами?              — С тех пор, как ты сама выложила мне все.       Стив нажал на поворотник, перестроился. Плавный поворот дороги выкинул их на длинный участок, где утренний туман еще цеплялся за кроны деревьев. В голове всплыл тот вечер.       Прокат. Слабый свет, тусклая лампа над стойкой. Они трое: один за кассетами, другая – на полу, с руками, обхватившими колени. Робин – рядом, но не здесь. Тень вместо человека. Ни ехидства, ни фирменной усмешки. Только нервное и натянутое молчание. Словно каждый ее вдох был выверен, а на груди висела табличка «не трогать, хрупкое».       Харрингтон чувствовал это кожей. Не лез, не полез бы и сейчас. Знал: скажет сама, когда сможет. И сказала. В машине, ночью, на парковке. Голос – севший. Взгляд – усталый. «Мне нравится Вики», – просто, будто вырывала занозу.       А Картер… замерла, словно время застыло. Всего на миг. Потом кивнула. Приняла. Без драмы. Без «чертова извращенка». Осталась. Этого было достаточно.              — Неважно! — отрезала Бакли. Она почти вскинулась вперед, будто обороняясь, — Ты пользуешься моей уязвимостью!              Стив склонил голову вбок, бросив на нее взгляд исподлобья:              — Робин, — произнес он мягко, почти на выдохе, — Это ничего не меняет. Ты ведь сама говорила – молчание делает только хуже. Прятаться не помогает. Особенно от себя.       — Господи, ты опять это. Харрингтон, ты стал ходячим зеркалом. Я что, сказала это один раз – и теперь оно у тебя на постоянке? — пробурчала она, хватаясь за ручку двери, будто ей срочно нужно было открыть ее и выпрыгнуть прямо на бегу, — Это разные вещи. Ты подкатил к девушке и обломался. Подумаешь, ну, чуток задело самолюбие. Но я подкатила «не к той» и в полном игноре.       Стив вырулил на главную. Машина послушно нырнула под тень деревьев. Он перевел взгляд на дорогу, но говорил все так же ровно.              — Знаешь, я бы с тобой согласился, но Вики не назвать «не той».       Бакли, щелкнув крышкой освежителя дыхания с обреченной деловитостью, распылила мятную струю и театрально закатила глаза, упав обратно на спинку сиденья.              — Мы этого не знаем.       Харрингтон сжал руль чуть крепче. На капоте плясали блики от дерева за деревом. Мартовское солнце еще не пекло, но уже настойчиво шевелило воздух в салоне.       — Она перемотала «Беспечные времена в Риджмонт Хай» ровно на 53:05. Пятьдесят три, мать его, ноль пять! — он повернул голову вбок, как будто подтверждение этой информации требовало зрительного контакта, — Кто, скажи мне, останавливает фильм именно на этом моменте?       Вайолет вытянула шею вперед и приподняла бровь.       — Просвети нас, эксперт, — протянула она с тоном, в котором искренний интерес пересекался с открытым весельем.       Стив притормозил у перекрестка, подводя итог целой философии, бросил руку на руль с театральной небрежностью.       — Те, кто любят сиськи! — выпалил он и даже показал куда-то вперед пальцем, как будто направление само придает вес аргументу, — Так устроен мир, окей?       — Фу. Не говори «сиськи», — сморщилась Робин, закрыв лицо ладонью.       — Да ладно тебе! Я люблю сиськи. Ты любишь сиськи…       Харрингтон обернулся, глядя поверх плеча, и поймал взгляд Картер. Она прикусила нижнюю губу, пряча ухмылку, и беззвучно кивнула. Мол, давай, жги, мудрец.       — Продолжай, Харрингтон, — усмехнулась она, подперев щеку, — Нас интересует твой культурный анализ.       Стив сделал глубокий вдох, крепче обхватив руль, будто готовился не просто ехать дальше, а защищать диссертацию по эстетике VHS-эры. Машина мягко покатилась с места, а за окнами пролетели размазанные тени придорожных деревьев и одинокий бумажный стакан, прилипший к забору.       — Слушай… визуальное восприятие – это ведь тоже форма анализа. Почти как трактовка символа в культурном контексте. Особенно если символ… э-э… хорошо освещен, — выдал он с подчеркнутой серьезностью, подбирая слова так, будто имел дело с понятием «бинарная оппозиция», а не с кадром из подростковой комедии.              Бакли завыла. Чистым, оглушительным воплем, от которого птицы могли бы сорваться с проводов. Она метнулась вперед, сжала голову руками, будто пыталась вытряхнуть из себя услышанное:       — Все! Все! Стоп! Он только что назвал женскую грудь культурным символом. Мы погибли. Мы все погибли. Это конец. Вызовите кого-нибудь – кого угодно! Мэра, шерифа, преподавателя этики!       Стив фыркнул. В зеркале отразился профиль Вайолет: волосы, подсвеченные солнцем, будто пропитались янтарем, а бровь была поднята в безупречно выверенной дуге, как будто она репетировала это не раз.       — Ты просто завидуешь, — бросил он через плечо, — Что мы с Картер умеем совмещать романтику и просвещение.       Вайолет изобразила судорожно-вдохновленный жест – ладонь к сердцу, взгляд в потолок, трагический вздох актрисы немого кино.       — Ты это слышала, Робин? — протянула она, с трудом сдерживая смешок, — Он правда сказал это. Романтика и Просвещение. Одновременно. В одном предложении.       Стив усмехнулся и, не сбавляя скорости, наощупь потянулся назад: его пальцы легко нашли ее руку. Ее ладонь оказалась теплой, и она сразу сжала его в ответ. Ему на секунду захотелось выключить радио, заглушить двигатель, оставить машину на обочине – и не ехать ни в какую школу, потому что, черт возьми, ему казалось, что дальше уже не будет лучше.              — Эй, Картер, — проговорил он, не оборачиваясь, — Ты знала, что у тебя бровь идеальной формы, когда ты пытаешься меня подколоть, но не можешь, потому что ты влюблена?       — Ох, Мистер Харрингтон, — произнесла она с выдуманной строгостью, приподняв подбородок, — Вы нарушаете принцип разделения властей. Подмешивать чувства в исполнительную ветвь – рискованный ход.       Стив привычно вильнул рулем, уводя машину в сторону от ямы, которую знал почти наизусть.              — А если провести внеочередную ратификацию? Ну… срочную, по обоюдному согласию.       — Внеочередную? — с показным сомнением переспросила она, — А если я наложу вето?       Харрингтон посмотрел на нее в зеркало, не скрывая ухмылки:       — Тогда, возможно, потребуется чрезвычайная сессия… С мороженым, пледом и поцелуями в лоб. Все добровольно. Все по уставу.       Вайолет подалась вперед, склонила голову к его плечу, коснувшись его щеки теплом дыхания:       — Только с поправкой о мятном с шоколадной крошкой, — прошептала она, — Без нее ни один акт примирения не будет иметь юридической силы.       Стив кивнул, не отрывая взгляда от шеренги припаркованных машин впереди. Как будто только что поставил подпись под самым важным законом в своей жизни. Все было странно правильным – от того, как ее пальцы скользили по его ладони, до того, как солнце отражалось в зеркале заднего вида, высвечивая пыль в воздухе. Пока Картер была рядом, пока голос Бакли справа бурчал что-то язвительное о «розовых очках», он чувствовал, что живет. Не выживает. Не играет роль. А просто – живет.              — Если вы, придурки, сейчас обменяетесь еще парой юридических метафор, — простонала Робин, резко отрываясь от окна и картинно облокачиваясь на подголовник, — Я вылетаю из машины. Прямо сейчас. На ходу.       — Это угроза или акт гражданского неповиновения? — пробормотала Вайолет, ни на секунду не выходя из роли.       — Это карма, Картер. Проклятие. Я просто хотела вернуть Харрингтона к жизни после его фееричного позора с русскими. А теперь у меня дуэт конституционных романтиков с правом голоса и чувством стиля.              Харрингтон свернул на стоянку, машина чуть качнулась на повороте, и рассветный свет снаружи вспыхнул на лобовом стекле золотым бликом.       — Мы можем быть трио, — лениво бросил он, — У нас с Вайолет – риторика, у тебя – труба. Вместе идем к мировому господству.       — Убейте меня, — простонала Робин, запуская пальцы в волосы, — Или хотя бы выдайте беруши. Я сегодня надела штаны в цвет орекстровой формы, чтобы впечатлить Вики, а вы тут рассуждаете о мороженом как о способе дипломатии. Мне стыдно за всех нас.       — А по-моему, звучит как потенциал для новой политической теории, — хмыкнула Картер, — Доктрина Бакли: любовь, тревожность и сарказм – основа стабильных союзов.       — Эта доктрина хотя бы основана на реалистичных ожиданиях, — парировала Робин, и в голосе прозвучало что-то слишком острое, — Не у всех есть взаимность и кофе по утрам. Некоторые из нас просто надеются, что их хотя бы заметят.       Стив бросил быстрый взгляд вбок. Лицо Бакли было закрыто тенью, но напряжение в ее позе читалось слишком легко. Он на секунду перевел взгляд на зеркало, потом обратно на дорогу. Машина почти остановилась у дальнего угла стоянки.       — Робин, ты же сама все видела, — произнес он, тише, — Я вначале вообще не знал, что с собой делать. А Вайолет… ну, прости, но она ведь была влюблена в меня с первого семестра.       Тишина продержалась не дольше секунды.       — Ты, придурок, — взвыла Картер, и в тот же миг по его сиденью прилетел удар сзади, весьма выразительный.       Харрингтон тут же закашлялся от смеха, пытаясь не врезаться в ближайший бордюр. Машина остановилась у дальнего угла стоянки.              — Это был секрет? Серьезно? Я думал, что Мэйфилд уже всех поставила в известность.       — Ты труп, — прорычала Вайолет.       Стив втянул воздух, выпрямился и чуть сбавил тон, давая себе секунду, чтобы подобрать нужные слова.       — Просто иногда надо идти на риск. Даже когда страшно, особенно – когда страшно. Потому что если все кажется безнадежным, то, может, именно это и есть тот самый поворот, который приведет туда, куда тебе на самом деле надо, — он перевел взгляд на Картер и позволил себе небольшую, осторожную улыбку, — Даже если попутчики странные, кофе – отвратительный, а дорога – как лабиринт.       Он заглушил мотор. Парковка медленно оживала: школьные автобусы, двери, голоса, зевки, шорох рюкзаков, вся эта утренняя рутина, из которой собиралась большая, беспокойная симфония подросткового мира.       Бакли шумно выдохнула:       — Отлично, Харрингтон. Свою поэзию оставь для любителей драм.              Она резко подалась назад, сгребла трубу, мешковатую форму и идиотский колпак. Перед тем как выйти, буркнула:       — Увидимся в столовой.       Дверь хлопнула, и Робин, волоча футляр за собой, почти театрально прошаркала прочь, будто репетировала выход со сцены. Но Стив все равно заметил: когда Бакли миновала скамейку, ее взгляд все же мелькнул в сторону главного входа.              — Говорит, что прикидывается язвительной трубачкой, — пробормотал себе под нос, — А сама сверяет маршрут Вики с точностью до секунд.       — По-другому никак, — пробормотала Вайолет.       Картер выбралась из машины с мягкой, сонной неохотой, натянула кофту и подняла глаза к небу. Скомкала рукава кофты, натянула капюшон.       Стив вышел следом, захлопнул свою дверь и на секунду остался стоять рядом. Его взгляд скользнул по ней: по капюшону, по этой странной, небрежной грации в движениях, по плечам, в которых застыли и упрямство, и что-то неуверенное. Он почти мог угадать, о чем Картер думает, просто глядя на то, как она топчется на месте, как избегает смотреть прямо на него.              Харрингтон потянулся, чтобы коснуться ее щеки, может, поцеловать в висок. Вайолет в тот же миг вывернулась, отступила чуть в сторону и начала смотреть по сторонам.       Стив шумно выдохнул, скосив глаза к небу:       — Ну, началось...       — Ага, началось, — буркнула она, не отрывая взгляда от толпы, — Я берегу свое место невидимки.       Харрингтон хмыкнул, немного наклонив голову, и произнес с ласковой издевкой:       — А если кто-то увидит, что ты… допустим…проявляешь нежность к своему парню?       Картер вжалась в капюшон, спрятала руки в рукава, будто могла спрятать не только смущение, но и саму возможность быть уличенной в чувствах. Потом всплеснула руками и прижала ладони к лицу, как будто пыталась стереть Стива Харрингтона с поверхности мира.       — Тише, — прошипела она сквозь пальцы, — Здесь, между прочим, сотни глаз и ушей. А я, может, все еще притворяюсь, что не встречаюсь с героем городских слухов.       Стив усмехнулся краем рта, облокотился на дверь, и, склонившись ближе, начал перечислять:       — Вижу ли я тебя у своей машины по утрам? Вижу. Появляешься ли ты с рюкзаком, по весу сравнимым с учебной библиотекой? Ага. Пихаешь ли в карман мои ключи, будто мы женаты уже три года? Сто процентов. Думаешь, никто не догадывается?              Вайолет опустила руки, щеки багровые. Сделала вид, что смотрит куда-то в сторону, но взгляд все равно в какой-то момент скользнул обратно к нему.       — Догадываться – одно. Видеть, как я тебя целую на школьной парковке – совсем другое.              — Ну так пусть это будет слух номер сто три, — протянул он с ленивой уверенностью, проводя рукой по волосам, — Все равно они там вечно что-то додумывают. Может, хотя бы раз попадут в точку.       Стив уже набрал в грудь воздух, чтобы добавить еще какую-нибудь дурацкую шутку: такую, что обычно выбивает из нее вздох, закат глаз и легкий смешок. Но не успел.       Ее лицо переменилось: взгляд ушел в сторону, за его плечо, и внезапно стало понятно, что Картер больше не здесь, не в этом разговоре. Харрингтон машинально проследил за ее глазами, а потом обернулся, и все стало ясно.       Макс.       Вышла из автобуса с тем выражением, которое могло бы заставить даже грабителя сменить маршрут. Лицо вниз, наушники соскользнули с одного уха, она шагала с той характерной, угловатой решимостью, словно хотела прорваться сквозь утро, не задев ни одного живого человека.       — Она избегает меня, — выдохнула Вайолет, и Стив едва уловил дрожь в ее голосе, — Я уже несколько недель пытаюсь с ней поговорить, как раньше. А в ответ только молчание. Или «все нормально» – с той интонацией, где слышно, что все вообще не нормально.              Харрингтон отвел взгляд, сцепил руки за головой, потом провел ладонью по лицу. Он знал этот сценарий. Знал его слишком хорошо. И в отличие от школьной драмы, этот спектакль Стив бы с удовольствием проигнорировал – если бы не знал, чем он может кончится.              — Ты точно так же бегала от меня прошлым летом, — напомнил.       — Я знала, что ты это скажешь.       Харрингтон облокотился локтем о крышу машины, плечо расслабленно опустилось, взгляд стал мягче. И, как всегда в такие моменты, Стив не смог не усмехнуться, не добавить что-то совершенно неуместное.       — Ну конечно ты знала. Ты же умная. И, если уж быть честным до конца, твои психологические баррикады, по-моему, выдержали бы осаду римской армии. А я ведь тогда только-только собрал свою самооценку обратно по кусочкам.       Картер фыркнула, скрестив руки на груди.       — Ценное наблюдение, Мистер Харрингтон. Спасибо.       Стив ухмыльнулся чуть шире, лениво наклонился вперед, и с тем же нахальным блеском в глазах выдал:       — Если бы не знал тебя, я бы подумал, ты специально раздражаешься, чтобы выглядеть еще горячее. Такая себе стратегия, но работает, черт подери, каждый раз.       Вайолет прищурилась, наклонив голову, словно взвешивала, стоит ли обрушить на него взгляд убийцы или просто проигнорировать. Но вместо этого тяжело выдохнула, почти устало, словно он был последней каплей в переполненном утреннем терпении.       — Стив. Почти восемь утра. Ты и в это время – слишком ты. Это вообще законно?       — Прости, виноват, — он пожал плечами, — Побочный эффект от пробуждения рядом с самой красивой девушкой Хоукинса. Даже если мы лежим в разных углах кровати и между нами конспекты по истории, атмосфера все равно… знаешь, накаляется.              Картер закатила глаза так выразительно, что, казалось, она на секунду вступила в контакт с высшими силами, прося их о терпении.       — До вечера, Харрингтон, — бросила Вайолет, поправив рюкзак на плече.       И пошла прочь, волосы качнулись на ветру, кеды глухо стучали по асфальту. И вроде все как обычно: утреннее школьное марево, тормоза автобусов, чужие крики, кто-то снова уронил коробку с ланчем, где-то неподалеку залаяла собака. Обычный школьный двор. Но Стив не двинулся с места. Стоял, не отрывая глаз от ее спины, будто пытался взглядом притянуть ее обратно.       Зуд под ребрами нарастал, то самое чувство, которое он научился распознавать. Харрингтон не мог отпустить ее просто так.       Стив оттолкнулся от машины и выпрямился, громко хлопнув ладонями по крыше, чтобы привлечь внимание, вдохнул поглубже – и крикнул:       — Картер! Если ты сейчас уйдешь, не повернешься, не поцелуешь меня и не зафиксируешь это утро – считай, ты нарушаешь Конвенцию об Утренней Привязанности! Я, может, и не Джордж Вашингтон, но, черт, клянусь, целуюсь я лучше, чем он когда-либо воевал!       Вайолет застыла. И секунду казалось, что не повернется. Что уйдет – гордая до кончиков пальцев, упрямая, с горящими щеками и зажатой зубами нижней губой.       Но Картер развернулась. Свет утреннего солнца, пробившийся сквозь голые ветки старого клена у края парковки, поймал ее лицо, и высветил все: приподнятые брови, уголки рта, готовые выдать полулыбку, и ярость, которая так и не сумела задушить нежность.       — Ты невозможен, — выдохнула она, подойдя ближе, шаг уверенный, взгляд цепкий, — Просто… невозможен.       Харрингтон усмехнулся, склоняя голову набок. Его рука скользнула по крыше машины, искал опору, чтобы не шагнуть навстречу еще ближе.       — И все-таки возвращаешься, — протянул он с легкой насмешкой, — Значит, голос разума проиграл все дебаты. Да здравствует уличная демократия.              Вайолет подошла вплотную. Схватила его за ворот рубашки. И прежде чем Стив успел вставить очередную глупость, а он уже подбирал фразу, Картер потянулась и поцеловала его.       Ладони легли ему на грудь, будто искали ритм его сердца. И нашли. Харрингтон не сразу осознал, как его пальцы уже скользнули ей на талию, как другая рука пробралась под капюшон, запуталась в волосах.              Стив потерялся в этом дыхании, в этом касании, в этой утренней тишине, которая вдруг стала громче всех школьных автобусов, ругани на парковке и мелкой суеты, застывшей на периферии. Он держал ее так, будто мир мог развалиться прямо сейчас, и его задача была удержать хотя бы этот момент.              В ту самую секунду, когда ее пальцы вцепились сильнее в ткань его рубашки, Харрингтон снова, отчетливо, почти физически услышал это признание, которое Вайолет когда-то выдохнула у видеопроката. То самое «Я люблю тебя». Настолько честное, что у него тогда свело живот.       Стив обнял ее крепче, хотел, чтобы это утро, этот вкус, этот момент прожили вдвое дольше. Хотел прошептать что-то глупое, вроде «Можем поехать за мороженным», или: «Давай просто сделаем вид, что сегодня воскресенье и вернемся в постель», как рядом вдруг послышался хруст гравия под шинами и резкий скрип тормозов, из тех, что мгновенно возвращают в реальность.              — Ну, если вы закончили обмениваться ДНК и личным пространством, — раздался голос, слишком знакомый, слишком громкий, слишком... Дастин, — У нас там, вообще-то, мероприятие.       Харрингтон отпрянул, выдохнув с досадой и повернув голову. И, конечно, да, кто еще мог появиться именно в эту секунду, как не он, их подростковый министр внутренних дел и главный нарушитель романтических настроений.       Велосипед, словно сброшенный с боевого вертолета, лежал боком поперек стоянки. Рюкзак, раздутый до границ физики, вот-вот грозился взорваться. А кепка на голове Хендерсона сидела так, будто он вышел прямиком из штаб-квартиры Вселенского Совета Без такта.       — Да ты издеваешься, — пробормотал Стив.       — Вай, — выдал Дастин с тяжким, почти трагическим вдохом, — В какой, интересно, версии школьной хартии ты получила индульгенцию на флирт с Харрингтоном в учебное время? Потому что, поверь, в моей редакции такой поблажки нет.       Стив, прислонившись к дверце и не торопясь отрывать ладонь от ее спины, медленно приподнял бровь.       — Ты теперь составляешь школьную хартию?       — Что? Нет, — буркнул Хендерсон, закатив глаза и раздраженно поправив ремень рюкзака, который вот-вот окончательно слетит с плеча, — Но прямо сейчас, пока вы тут обмениваетесь… чем бы вы ни обменивались, в актовом зале разворачивается событие вселенского масштаба: учителя, ученики, директор, барабаны, черлидерши, гора плакатов и, да, чертов финал по баскетболу.              С этими словами Дастин резко ткнул указательным пальцем в сторону Картер, не столько с упреком, сколько как маршал, вызывающий солдата в строй.       — Ты обещала. Ты идешь. И нет, наличие свидетеля твоего морального падения рядом с тобой не освобождает от общественного долга. Даже если ты вот так... — он сделал круговое движение рукой, намекая на ее подозрительно тесную дистанцию со Стивом, — Практически вросла в него.              Харрингтон опустил взгляд, заметив, как Вайолет мимолетно переместила руки в карманы и сделала шаг назад, будто почувствовала, что момент действительно выходит из-под контроля.              — Иду, иду, — пробормотала она, Щеки горели, хотя Картер упрямо делала вид, что ничего не произошло. Все в ней: походка, манера убирать прядь волос за ухо, даже то, как она расправила плечи, кричало о том, что она хочет сохранить лицо, но при этом не собирается прятаться.              Стив посмотрел на нее и усмехнулся:       — Ты была уверена, что никто не заметит?       Вайолет скосила на него глаза из-под капюшона:       — Хендерсон не считается. Он как погодный фон – громкий, но постоянный. Мой режим невидимки при нем все еще в силе.       Харрингтон сделал полшага ближе, понизил голос, чтобы слова были слышны только ей, чтобы пробрались под кожу, остались где-то в глубине, между сердцебиением и дыханием.       — Ты сияешь. Особенно когда злишься. Неважно, кто смотрит.       Дастин закашлялся с демонстративным возмущением. Жестикулируя, он сделал шаг между ними, физически пытаясь отделить одно от другого.       — Боже, Стив! Мне не нужно это знать. Мне нужно, чтобы она через семь минут сидела в ряду B, место 12, хлопала, когда назовут Лукаса, и не смотрела на баскетбол как на орудие геноцида гуманитариев.              Картер коротко рассмеялась, с той особенной хрипотцой, от которой у Харрингтона всегда теплело под кожей. Вайолет выдохнула и кивнула, словно сдаваясь.       — Ладно, координатор моральной поддержки. Ради Синклера – и только ради него, — сказала она, поднимая руки в примирительном жесте.       Стив фыркнул, выпрямляясь.       — Удивительно убедительно, — усмехнулся он, — Никто же не думает, что тебе просто интересно.       Картер бросила на него взгляд, на этот раз с искрой, затаив улыбку на губах.       — А тебе?       Харрингтон мельком глянул на часы. До начала смены оставалось пятнадцать минут – ровно столько, чтобы доехать до видеопроката, наткнуться на вечно угрюмого Кита и, возможно, снова выслушать монолог о технике безопасности. Или, вариант для гурманов, новую версию корпоративного устава с подпунктом «никаких посторонних в подсобке». Хотя Стив подозревал, что Кит сам в глубине души понимал, как смешно это звучит. Особенно после того, как застал его с Вайолет на коробках с кассетами, и сделал вид, что не заметил.       Харрингтон пожал плечами, лениво, с нарочитой небрежностью, за которой, он знал, Картер давно научилась видеть больше.       — Кто-то же должен делать настоящую работу. Видеокассеты, знаешь ли, не рассортируются по разделам «боевик», «ужасы» и «трогательная хрень» сами. Хотя, если Кит сегодня снова притащит свои бумажки, я сворачиваю лавочку. Куплю тележку с хот-догами, прицеплю к ней магнитофон и поеду покорять мир. Или, черт возьми, стану рок-звездой.       — Трус, — бросила Вайолет, отворачиваясь, и направилась к Хендерсону.       — Удачи с Кларк, — отозвался он ей вслед.       Стив провожал взглядом не просто фигуру в капюшоне, а что-то большее – движение, перемену, ту самую тихую революцию, что разыгралась в ней за последние месяцы. Картер шла рядом с Дастином, слушала его бурную речь с приподнятой бровью и держащейся улыбкой, кивая то в такт, то от скуки, то от искреннего интереса.       Вайолет засунула руки в карманы, рюкзак болтался на одном плече и норовил сползти. Приобняла Хендерсона за плечи, а тот жестикулировал как безумный капитан на палубе тонущего корабля, и она ему подыгрывала. Раньше бы отвернулась. Или просто исчезла.       А теперь – нет.       Теперь Картер смеялась. Флиртовала – не только с ним, но и с самой жизнью, с ее хаосом, с теми вещами, которые еще недавно казались ей неподъемными. И Харрингтон это знал, потому что слышал от нее самой: летом Вайолет бы ни за что не позволила себе прикоснуться первой. Ни за что не сказала бы вслух, что скучает. Не поддразнила бы. Не играла бы в это с ним – открыто, с риском, с блеском в глазах. В ней было столько новой, незнакомой свободы – и она ей шла.       Картер больше не пряталась – не в тенях, не в тишине, не в чужих разговорах, где раньше растворялась без следа. Словно все то, что прежде было заперто внутри, теперь вырывалось наружу.       С каждой неделей, с каждым спором и острым словом, с каждым быстрым поцелуем за углом видеопроката – Вайолет становилась ближе.       Становилась светом. Теплым, упрямым и слишком ярким, чтобы его не заметить.

***

      Спортзал дрожал от шума. Пол под ногами отдавался глухой вибрацией, будто здание дышало, напрягаясь под весом сотен голосов и фанатского рева. Перекрытия гудели, стены словно стонали – Хоукинс буквально трещал по швам от того, сколько подростков, пота и адреналина в него втиснули.         Картер вжала локти в бока, стараясь сохранить равновесие на узкой ступеньке. Сесть было невозможно: внизу плотная толпа, сбоку плотная толпа, и даже за спиной кто-то нависал, пахнущий сигаретами, будто в спортзал случайно занесло работника автомастерской. Рядом теснились Дастин и Майк – подпрыгивали на носках, словно могли разглядеть больше, если вытянутся повыше.         Внизу черлидерши закручивали хореографию до предела: звонкий, идеально синхронный номер, с такими прыжками, от которых у нормального человека что-нибудь бы точно хрустнуло. Помпоны мелькали, юбки колыхались в такт барабанам, лица сияли фальшивыми улыбками, в которых было больше напряжения, чем радости.              Над ними висел гигантский транспарант: «Тигры Хоукинса – непобедимы!», и Вайолет невольно скривилась: размашистые буквы съехали, налезали друг на друга, и выглядело это скорее, как угроза, чем поддержка. Угроза проигравшим, угроза своим, угроза здравому смыслу.               — Ну, ты знаешь, — начал Хендерсон, надуваясь с важным видом, — Если бы Сьюзи играла в оркестре, он звучал бы как голливудский саундтрек. Она бы уже перекроила партитуру, переделала трубы, вычислила лучшую акустику… и, возможно, получила бы за это свою медаль. На уровне штата. Не меньше.       Он говорил громко, чтобы перекрыть рев зала, и при этом размахивал рукой, едва не ударив Уиллера по носу. Тот лишь скосил глаза и шагнул ближе, словно специально наступая на ногу Картер. Она, шипя отпихнула его, не отрывая взгляда от сцены.       Слева – оркестровая группа. Глаза выхватили знакомую фигуру почти сразу. Робин. Стояла по стойке смирно, будто удерживалась на месте усилием воли. Труба в руках казалась чужой. Форма сидела на ней плохо: ткань морщилась на плечах, складки собирались у локтей. Но Бакли держалась гордо, без движения, и в этом было что-то обреченное.              Рядом – Вики. Безмятежное лицо, идеальная осанка, руки двигаются точно и безошибочно. Ни взгляда в ноты, ни напряжения. Движения отточенные, безупречные, и все это с каким-то отстраненным величием. Ни эмоции, ни сбоя. Легкость, за которой пряталось безразличие.              Робин скосила на нее глаза. Та встретила ее взгляд. Полсекунды. Тишина между нотами. В следующую долю мгновения Бакли с расширенными от ужаса глазами отвернулась. На лице промелькнула паника, похожая на обморок, до которого осталось два вдоха.          Картер сжала губы. Робин безнадежна. И если она продолжит в том же духе, то Вики примет ее за сумасшедшую.       — Ну… у Оди, — сказал Майк, с трудом подбирая громкость, — Не было бы этих проблем. Она просто… захотела бы – и все играло бы как надо.       Уиллер мял край рукава, водил ногой по полу. Нервничал, как всегда, когда упоминал Джейн.        — Я не утверждаю, что моя девушка лучше твоей, — буркнул Дастин, сделав вид, что не услышал, — Просто Сьюзи сертифицированный гений.         — Ты же помнишь, что Одиннадцать дважды спасла мир? — парировал Майк, вскинув бровь.         — Зато у тебя тройка по испанскому, — Хендерсон развел руками, как будто этим подводил финальную черту.        Вайолет повернулась к ним.       — Вы как два старика из супермаркета, спорящих у полки с техникой, — протянула она устало, — Только у вас вместо газонокосилок – девчонки с гениальностью и телекинезом. Вопрос, конечно, фундаментальный. Но предлагаю ничью. Все победили. Все проиграли. Мир очищен от идиотизма. Можно жить дальше.               — Это было... оскорбление? — Хендерсон неуверенно хмыкнул.              — Типа того, — бросила Картер и снова вернулась к сцене.         Бакли замерла в той же позе. Казалось, чем громче становилась музыка, тем больше она сжималась внутрь себя, пытаясь остаться невидимой, при том, что стояла на виду у всех. Она не играла – она держалась. За трубу, за стойку, за остатки самообладания. А Вики рядом была идеальна – и в этом была главная проблема.       Робин снова посмотрела на ее флейту. Взгляд полный беззвучного, болезненного запроса, почти пронзил Вайолет. Бакли словно ждала, что инструмент выдаст что-то: звук, эмоцию, реакцию. Но флейта звучала хладнокровно, красиво – и совершенно пусто. Честнее любой реплики.          Картер невольно поежилась.        В зале взорвался финальный аккорд номера. Черлидерши рванули вверх в каскаде движений, ленты закружились над головами, кто-то завизжал, вспыхнули вспышки на фотоаппаратах. Финальный бросок – и девочка взлетела в воздух, замерла там, вытянутая, сияющая, как звезда перед падением. И мгновением позже – плавное, точное падение в руки команды. Безупречное завершение.               И сразу же – внезапная, режущая тишина. Марш оборвался, зал застыл, выдохнув вместе с музыкой. Где-то хрустнула банка, кто-то кашлянул. Мгновение спустя микрофон хрипнул и ожил, ведущий бодро, почти искусственно весело объявил:          — Встречайте наших Тигров!       Оркестр ожил, барабаны загремели, духовые рванули вверх. Мелодия сменилась, теперь в ней слышались нотки старого военного парада, победа, фанфары.        Вайолет, краем глаза, заметила движение среди тесной толпы. Кто-то пробирался между рядами, толкаясь локтями, не желая ни извиняться, ни останавливаться.       Наушники. Рюкзак, закинутый на одно плечо. Нахмуренные брови и вечный, колючий взгляд, будто каждый встречный уже чем-то виноват.       Макс.       Она не сказала ни слова, не посмотрела ни на одного из них. Подошла, встала рядом, будто вся эта утренняя сцена уже прописана в ее графике, будто у нее здесь зарезервированная ячейка – шестая ступенька сверху, третья справа.               Картер скосила на нее взгляд, чувствуя, как напряжение от появления Мэйфилд тут же отразилось на плечах Уиллера и Дастина.               — Привет.         — Ага, — последовало спустя секунду.       И этого было достаточно. В ее сегодняшнем состоянии это было почти признание, почти рукопожатие. «Ага» – валюта, которую Вайолет была готова принять без сдачи.       По трибуне прокатилось одобрительное жужжание. Картер обернулась на площадку, и с замиранием сердца увидела Лукаса.        Он шел вровень с командой, плечо к плечу, подбородок высоко, грудь расправлена. Лицо – спокойное, ровное, даже радостное. Улыбка была искренней, без привычного скепсиса. Без той быстрой усмешки, с которой он обычно парировал шутки Хендерсона. Ни следа прежнего Синклера, того, что с жаром спорил, у кого имя стерлось первым на аркадном табло. Ни одного признака того мальчишки, что исходился на шуточки с полуслова. Только чистая форма, вычищенные кроссовки и отблеск прожекторов на номере спины.        Вайолет нахмурилась. Кто-то словно подменил его, бесповоротно – стер одной рукой, нарисовал другой.       Макс не шевельнулась. Стояла каменной фигурой, руки глубоко в карманах, взгляд, мимо, будто ее здесь вообще нет. Не аплодировала. Не слушала. Даже не смотрела в сторону команды.        Слева снова донеслась музыка: оркестр сменил ритм на что-то торжественно-мелодичное, и в свет рампы шагнул капитан команды.       — Ох, только не он, — пробормотал Хендерсон, наклонившись вперед. Он поморщился, словно укусил лимон, и скрестил руки на груди, — Сейчас начнется великое обращение от святого Джейсона – пастора из рекламы хлопьев.         Вайолет косо взглянула на него, усмехнувшись. Ее внимание снова вернулось к сцене, на того, кто, кажется, каждый свой шаг репетировал у зеркала. Карвер вышел так, будто и впрямь рожден был с микрофоном в руке: осанка безупречная, улыбка ровная, плечи квадратом, каждый локон на месте.              — Доброе утро, школа Хоукинса! — прокричал он, взмахнув рукой, как дирижер на кульминации.       Джейсон начал двигаться по площадке, как по алтарю, не спеша, с благоговением, словно ожидал, что пол под ним будет освещаться с каждым шагом. Его голос, ровный и чересчур чистый, вырывался из колонок с такой гладкой уверенностью, будто встраивался прямо в головы присутствующих.               — Прежде всего я хочу поблагодарить каждого из вас, — продолжал Карвер, размахивая рукой так, будто благословлял зал, — Без вашей поддержки нас бы здесь не было. Похлопайте сами себе!       Толпа предсказуемо и бессодержательно загудела в ответ. Кто-то даже попытался вскрикнуть что-то восторженное, но получилось нарочито и плоско, как дешевая попытка поймать дух момента.              Картер закатила глаза. Все это было… слишком гладко. Улыбки. Правильные слова, сказанные в нужной последовательности, чтобы вытянуть бурные аплодисменты.         Джейсон, не сбавляя темпа, с выражением благородного вдохновителя благодарил всех подряд: тренера, черлидерш, редакторов школьной газеты, поваров столовой и тех, кто «вдохновляет Тигров становиться лучше» каждый день. Он говорил с таким жаром, что, казалось, вот-вот начнет светиться изнутри. Даже признание в любви своей девушке выдал с тем же фальшиво-искренним выражением, и это вызвало у Вайолет что-то между усмешкой и тошнотой.       Отводя взгляд, Картер скривила губы, боялась, что если еще немного задержится на этом спектакле, то начнет чувствовать вкус дешевой карамели на языке.          Справа мелькнуло движение. Лукас обернулся и скользнул глазами по трибуне. Его взгляд на мгновение замер на Мэйфилд. Он неуверенно поднял руку и помахал, как бы наугад, словно сомневался, увидит ли в ответ хоть тень реакции.               Но Макс не дрогнула. Она отвернулась с такой молниеносной четкостью, будто заранее прорепетировала этот жест в уме. Ни взгляда, ни вздоха – только спина и профиль. Ни тени раздражения, ни боли. Мэйфилд смотрела мимо, словно Синклер был не человеком, а фоновым объектом: рекламный баннер с лозунгом, на который давно перестаешь обращать внимание.       Карвер тем временем шагнул ближе к центру. Сделал паузу, как истинный знаток драматургии, и, понизив голос, заговорил с той интонацией, которую обычно используют в церковных речах на поминках.               — Знаете. Я думаю, что выражу общее мнение, — произнес он, — Хоукинс пережил тяжелый год. Столько потерь. Иногда я задаюсь вопросом: Сколько еще мы можем выдержать?          Рядом кто-то шумно выдохнул. Несколько человек в толпе потупили головы, будто действительно вспоминали.         — В такие мрачные дни нам нужно во что-то верить. — продолжал Джейсон, оборачиваясь к товарищам по команде, — Вчера, в перерыве, когда счет был против нас, я сказал ребятам: «Вспомните Джека. Вспомните Мелиссу. Хезер. И, конечно, нашего героя, шерифа Хоппера».       Вайолет не сводила взгляда с Карвера, хотела разглядеть, треснет ли на его лице маска. Но та держалась: гладкая, безупречная, даже в паузах между словами.       Все это было неправильно. Эти слова. Эти интонации. Эта сцена. Люди хлопали, кто-то даже притворно всхлипывал. Но никто, никто, не понимал, о чем Джейсон на самом деле говорит. Для них это были просто имена. Части трагедии, которые теперь удобно встроились в школьный фольклор.         Макс подалась к ней, наклонилась, и с такой злостью, что воздух между ними задрожал, прошипела:         — Ради этого мы здесь?       Вайолет выдохнула, повернув к ней голову. Мэйфилд не ждала ответа. Ее плечи дрожали, губы были плотно сжаты, щеки вспыхнули от гнева.               — Тебе не противно? Серьезно? Ты же была там. Он управлял… — она запнулась, глотнула воздух, стиснув челюсть, — А теперь мы стоим тут и слушаем этого придурка, который считает себя голосом города, раздает благодарности и лепит речи под оркестр.       Макс отстранилась, сунула руки в карманы и начала раскачиваться с пятки на носок. Она не просила поддержки – она констатировала факт: все это – пошло. Грязно. Невыносимо.         А Карвер вещал. Его голос становился все громче, все напыщеннее. Словно каждым словом он забивал гвоздь в крышку памяти.         — …мы обязаны помнить всех наших друзей, погибших в том пожаре. За что они погибли?! — рявкнул он, — Чтобы мы продули какой-то школе лузеров!?       Толпа ответила вспышкой: грохотом одобрения, рваным криком «НЕТ!», в котором не было ни капли понимания, что именно происходит. Джейсон не моргнул. Публика – топливо для его речи, а трибуны – резонатор.               — Так давайте выиграем ради них! И мы одержали победу!               Зал будто разорвался. Под ногами задрожали половицы, на трибунах заорали, кто-то прыгнул, махая курткой. Оркестр выстрелил трубами, и в барабанах бухнула такая сила, что вибрация прошла сквозь подошвы.              Внутри Вайолет кто-то выключил звук. Мир снаружи кричал, визжал, хлопал, ликовал, но до нее доходил лишь низкий гул. Сердце стучало где-то в горле. Дыхание казалось слишком громким.               Мэйфилд покачала головой, скривив губы.                — Победа. Прекрасно. Только какой ценой?         Карвер не останавливался. Он был в ударе – это было видно по тому, как взмахивал рукой, как его голос раз за разом становился пронзительнее.         — Мы порвали этих слабаков у них же дома! — орал в микрофон так, будто от этого зависела судьба нации, — Мы не сдались, когда все шло против нас! И сегодня. СЕГОДНЯ! — выкрикнул Джейсон, откидываясь назад, — Мы завоюем чемпионский кубок!       Словно по команде, все вокруг ожило еще сильнее. Девчонки из чирлидинга высоко подпрыгнули, хлопали в ладоши. Один из трубачей оркестра отбросил свой инструмент, чтобы просто вскинуть руки к небу, и духовые запели победный мотив, обволакивая все пространство в фанфарный угар. Картер сжала кулаки.         Карвер действительно сделал это. Взял кошмар, тот самый, что сидел в ее снах, прятался в коридорах памяти, и переделал его в пафосный гимн. В вдохновляющий сценарий. В удобный текст: без монстров, крови и паники. Только «погибли герои», только «мы – молодцы», только победа под аплодисменты.         Вайолет опустила взгляд. Мир вокруг бурлил, кричал, обнимался, будто это финал фильма, а не фарс. И чем больше они кричали, тем сильнее внутри поднималось то чувство, что все это – ошибка. Мерзкая, липкая ошибка, замотанная в мишуру и залитая золотым светом.         Картер коснулась груди, пальцы нащупали кулон под тканью толстовки. холодный металл, будто отвечал ей своим немым, неподвижным присутствием. Он не требовал ничего. Не звал к борьбе, не просил внимания. И именно это, на удивление, удержало ее в реальности. Напомнило, где она. Кто она.         Шум вокруг стал глухим. Внутри появилось тихое сопротивление. Будто тонкая линия, вычерченная на песке: вот здесь заканчивается внешний мир. А вот здесь – Вайолет.        — Ну, мать твою, — выдохнул Дастин, провел руками по лицу, словно смывая все услышанное, — Его бы на телевидение, честно. Час новостей или собственную секту. Он умеет.       Макс скрестила руки на груди, взгляд стал жестким, почти остекленевшим.       — Он бы и занялся, если б не вырос в этой дыре. Тут из трагедии делают слоган, а из смерти – шоу.          Майк наклонился ближе, перекрикивая музыку:       — Он себя вообще слышит? Он понимает, что несет?               Вайолет стиснула зубы до хруста. Ей казалось, что сейчас все внутри просто… лопнет. Словно в груди надулся воздушный шар, и Джейсон, как насос, вбивал туда все новые порции лжи. «Вспомним павших», «порвем слабаков», «мы – герои». Каждое слово – как шип. Как пощечина тем, кого уже не вернуть.           Картер медленно повернулась, взгляд метнулся вниз по рядам, словно искал что-то, за что можно зацепиться, чтобы не захлебнуться в этом золотом абсурде. Робин.       Та стояла среди оркестрантов, труба опущена, пальцы сжаты на клапанах. Их взгляды встретились, и мир на секунду замер. Бакли качнула головой, словно тоже не верила, что все это происходит взаправду. В глазах была глухая злость. Такая же, что бурлила сейчас у Вайолет под ребрами.              Картер кивнула в ответ. Робин отвела глаза, и в этом было больше бессилия, чем злости.               — Я не собираюсь участвовать в этом цирке, — отчеканила Мэйфилд, — Ни на секунду.       Вайолет успела увидеть, как Макс развернулась на пятках и пошла вниз по лестнице, сквозь ликующую толпу. Ее рыжие волосы мелькали среди пестреющих футболок, и исчезли за чужими спинами, оставив после себя тишину.          — Понятно, почему она ушла, — промямлил Хендерсон, потирая лоб, — Если бы он озвучил еще одно имя… я бы сорвался. Закричал. Прямо в микрофон.         — И знаешь, он бы даже не заметил, — процедил Уиллер, — Подумал, что это аплодисменты.       Картер перевела на них взгляд. Ребята будто сжались, стали меньше, уже не подростки, а тени себя прежних, в зале, который превратился в фарс. Она кивнула, и едва слышно пробормотала:       — Я… пойду.         Никто не стал задавать лишних вопросов. Они и сами хотели бы уйти, но все еще ждали, может, Карвер споткнется на слове, может, представление закончится, и можно будет дернуть к выходу без риска получить толпу фанатиков в спину.         Лукас был один, окруженный людьми, которые, казалось, не замечали, что он не с ними. Кто-то хлопал его по плечу, кто-то смеялся, а Синклер, будто стоял в другой реальности. Улыбка на его лице казалась неестественной, словно нарисованной.       Вайолет уловила его короткий, болезненный, полный какой-то раздавленной вины взгляд. И Лукас отвел глаза. Слишком быстро. Словно испугался, что она увидит то, что он сам не хотел признавать.               Картер двинулась к выходу. Узкий проход между рядами, ступени вниз, плечи, сумки, локти. Вокруг было шумно, душно, тесно, словно стены спортзала начали дышать и теперь вот-вот схлопнутся.       Наконец – дверь. Она толкнула ее сильнее, чем нужно, и вывалилась в прохладный коридор, где пахло пылью и старой краской.               Вайолет не оборачивалась.       Шла вперед. Стены коридора, яркие, с обновленной краской, казались чужими. Лампы над головой мигали, а где-то вдалеке тикали часы. Все это не походило на место побед. Это была школа в своей настоящей сущности – тоскливое ожидание конца. Или начала. Или хотя бы внятного объяснения.         Путь до кабинета истории Картер знала до последнего шороха. Каждый изгиб, каждый закоулок, ту самую плитку у двери, которая скрипела, если наступить не по центру. И все равно, именно у поворота на южное крыло она замедлила шаг. Почти против воли. Рефлекс. Или, может, инстинкт.         Шкаф с трофеями.         С начала этого учебного года Вайолет проходила мимо сотни раз. Полированный стеклянный саркофаг для школьных достижений. Медали, грамоты, выцветшие страницы с подписями и нелепыми заголовками из «The Hawkins Middle/High Hawkeye». Внутри всегда царил странный порядок, будто кто-то пытался сохранить здесь время. Экспозицию обычно выстраивал Мистер Дэвис, или старшеклассники-волонтеры, у которых не хватило смелости отказаться.         Но теперь – взгляд зацепился. За одно фото. Одно лицо.       Макс Бертон.         Снимок был новым. Макс с медалью на шее, в майке с номером, с растрепанными волосами и растянутой футболкой, словно его вырвали прямо с финишной черты. С идиотским выражением: смесь растерянной гордости и «вы что, серьезно?». Победитель. Школьный забег на короткую дистанцию. Шесть месяцев до исчезновения.       Картер застыла.       Черт. Конечно. Конечно, они вернули его туда. Снова поставили на свое место, как музейный экспонат, как кусок истории, которую можно разглядывать. Будто не его забрали из этой реальности, не утащили туда, откуда Бертон уже не мог вернуться.       Да и не хотел.       Вайолет неосознанно сжала лямку рюкзака. Пальцы побелели от усилия.        Думала ли она о нем? Еще как. Прокручивала в голове десятки раз, что будет, если снова сможет его увидеть. Ожидала всплеска: ярости, боли, слез. Но сейчас... Ничего. Или почти ничего. Словно чувства сгорели, выгорели, оставив после себя пепел и легкий озноб. Теперь Макс казался сном, тем, что видишь в детстве, пугающим, но неуловимым, от которого просыпаешься с пустотой в горле, не понимая, что именно потерял.       Картер шагнула ближе. Скользнула пальцами по краю витрины. Холодное стекло не дрогнуло.                За фото – лето. Слепящее солнце. Звук стартового пистолета. Беговая дорожка. Летящий Бертон, будто у него за спиной крылья. И солнце. И ее смех, вперемешку с голосами. И момент, когда все это закончилось.         Рука дрогнула. Вайолет убрала ее. Никаких «если бы». Никаких попыток удержать.         Не трогай. Не открывай эту дверь.       Развернулась и пошла прочь. Коридор гудел пустотой, шаги отдавались гулко и неестественно громко. Школа стала декорацией, а она – актрисой, забывшей текст, но все еще идущей по сцене. Или, может быть, уже вышедшей за кулисы, но так и не решившей, возвращаться ли обратно.       Кабинет истории был впереди, уже почти у цели, и в груди снова отозвался знакомый укол: не из-за фото, не из-за Карвера с его пустыми речами. И даже не из-за всего этого убогого спектакля в спортзале.       А из-за нее.       Миссис Кларк.              Черт бы ее побрал.         История Америки. Гордые лозунги, президенты с деревянными улыбками, экономические схемы, притянутые за уши. Будто они имеют хоть каплю значения, когда ты уже знаешь, что существует другой мир. Что за обычной реальностью – другая, гораздо темнее, и хрупкость правды, не просто философия, а факт.       Но Картер не сдастся. Просто не имеет права. Потому что Стив не сдавался, даже когда уже еле держал глаза открытыми, и все равно сидел с ней до трех ночи, подперев щеку кулаком и читая вслух про экономику послевоенной Америки. И если Харрингтон выдержал это, то она тоже может.       Если бы кто-нибудь спросил, что удержало ее от полного краха, Вайолет бы не стала говорить пафосные вещи. Не назвала бы силу воли, веру или принципы. Нет. Ответ был простой. Стив. Его рука, сжимавшая ее в темноте, голос с хрипотцой из-за бессонной ночи, дыхание у уха, когда он читал вслух параграф про «Доктрину Монро», а потом, не выдерживал и целовал в шею, между строк.       Накануне все было на грани сна.              Поздний вечер. Тусклый, уставший свет настольной лампы. Комната в полумраке, завалена учебниками, исписанными карточками, его курткой на спинке стула. Картер сидела на кровати, поджав ноги, в футболке с выцветшим логотипом, которую Стив с совершенно серьезным лицом назвал «самым эротичным предметом гардероба в истории США».              Харрингтон лежал поперек матраца, раскинувшись как после тяжелого боя, одна рука свесилась вниз, а другая закрывала глаза, выглядел он так, будто позировал для постера «Сплю, потому что сверг империю».       — Стив, — пробормотала она, постучав карандашом по его бедру, — Когда была подписана Декларация независимости?       Харрингтон медленно открыл один глаз, зевнул так, будто вытягивал себя обратно в реальность, потянулся, выгибая спину и с ленивой грацией опустил руки за голову.       — Тысяча семьсот семьдесят шестой. Четвертое июля. Америка подожгла фейерверки и ушла в самостоятельную жизнь без алиментов от Британии.       Вайолет закатила глаза, но в уголках все же мелькнула тень улыбки.       — Ты… почти романтик. Очень своеобразный.       Стив поднялся на локтях и перевел на нее взгляд. В полумраке его лицо казалось мягче обычного, черты расслаблены, но в уголках рта притаилась та самая ленивая полуулыбка, от которой ее сердцебиение начинало сбиваться.              — Я романтик, когда хочешь ты. А сейчас – по совместительству, репетитор.              Харрингтон сдвинулся ближе, опершись на ладони, и коротко поцеловал ее в щеку. Затем его ладонь почти невесомо скользнула по ее колену, словно невзначай, но Картер знала, что не случайно.              — И, между прочим, твой парень, — добавил он шепотом.              Ладонь медленно двинулась вверх, вдоль внутренней стороны бедра. Стив будто проверял, сколько контроля у нее осталось. Мышцы живот напряглись, ее дыхание стало короче, взгляд все еще был прикован к конспекту, но слова вдруг перестали складываться в предложения.       — Если не прекратишь, — выдавила Вайолет, сжав карандаш в пальцах, — Я завалю тест. И обвиню тебя в диверсии.              — Да пожалуйста, — прошептал он, наклонившись к ее плечу и оставив на коже теплый, неторопливый поцелуй, — Я с радостью сяду в изолятор. И с удовольствием повторю преступление.       Картер сглотнула, заставляя себя вернуться в реальность. К датам. К параграфу. К тесту.       — Три причины Бостонского чаепития, — выдохнула она, не отводя глаз от учебника.       Харрингтон провел пальцами по ее волосам, убрал прядь за ухо. Затем осторожно прикусил мочку, как делал всегда, когда хотел сбить ее с мысли.              — Потому что налоги – зло, и… чай был дрянью, — пробормотал он, — Представительство в парламенте отсутствовало, и колонисты взбесились. Ну и британцы были засранцами.       Вайолет зажмурилась, прикусила губу, но не отодвинулась. Она все еще держалась. Почти.       — Стив, — прошипела, но даже для себя прозвучала неубедительно.       — Ммм? — он уже целовал ее шею, будто между строк.       — Ты мешаешь.       — Ты позволяешь, — заметил Харрингтон, с той самой усмешкой, в которой всегда пряталась капля вызова.       Картер действительно позволила. Позволила ладони скользнуть под футболку, позволила пальцам исследовать изгиб ребер. Позволила себе потерять несколько секунд, слушая, как он шепчет про «самый позорный чай в истории». Но все это происходило на грани: между ее разумом и его теплом. Между настоящим и слабой попыткой в него не провалиться.       — Если бы я была на месте этих колонистов, — пролепетала она, продолжая читать, — Я бы не устраивала чаепитие. Я бы просто разнесла все к черту.       — Именно поэтому, — прошептал Стив в ее волосы, зарываясь в них носом, — Ты страшнее всей армии США. И, между прочим, гораздо привлекательнее любого генерала.       Вайолет ткнула его в грудь учебником, но улыбка все-таки прорвалась.       — Ты обещал быть репетитором, а не похотливым выпускником.       — Я не похотливый, — с наигранной обидой ответил он, сцепив руки за головой, — Я мотивированный. Это важное педагогическое качество.       Харрингтон ухмыльнулся, бросил на нее ленивый, полусонный взгляд снизу вверх, с той самой искрой в глазах, от которой внутри у нее все перевернулось.       — Стив, — устало выдохнула Вайолет, наконец отрывая взгляд от параграфа и в первый раз за долгое время глядя ему прямо в глаза, — Мне реально нужно сдать этот чертов тест. Иначе неуд. И пока каникулы.       Его лицо стало серьезнее. Харрингтон сел ровнее, несколько раз провел ладонью по подбородку, словно обдумывал план военного наступления, а потом, резко хлопнув себя по коленям, широко расправил плечи:              — Окей. Ты – Джордж Вашингтон. Я –... какой-нибудь заплутавший тип, который случайно попал на заседание Конгресса. Давай, мистер генерал, убедите меня, что революция – это не просто плохой день у налоговой.       — Какой же ты… — фыркнула она, — Хорошо.       Картер поднялась. Кровь зашумела сильнее, чем хотелось бы, возможно, из-за него, возможно, от напряжения, которое скапливалось весь день. Она встала перед ним, уперлась ладонью в бок и подняла подбородок:       — Я – Вашингтон, идейный вдохновитель и будущая икона валюты. И я говорю: с нас хватит. Мы устали быть донорским организмом Британской короны. Мы хотим дышать, решать и, желательно, платить меньше налогов за чай, который, между прочим, все равно дерьмовый.       Стив встал с кровати, будто по команде. Его осанка стала преувеличенно прямой, руки он сложил за спиной, как строгий профессор в университете XVIII века. Только насмешка в глазах выдавала его с головой.       — Великолепно, Мистер Президент, — торжественно произнес он, выдержав паузу, — А теперь объясните мне, что такое Билль о правах.       Вайолет сделала шагнула к нему. И каждый шаг был не про роль, а про то, чтобы снова понять, что она стоит твердо, что она все еще на ногах.       — Это документ, который впервые разрешил людям открыто не соглашаться. С властью. С законом. С правилами. И с тобой, особенно с тобой, если ты в очередной раз тронешь меня, когда я читаю про сражение при Саратоге.       Харрингтон усмехнулся, в его лице мелькнуло что-то хищное. Он потянулся к ней, обвив руками ее талию и притянув ближе, будто именно в этот момент Конституция позволяла ему нарушить все дистанции.       — Только в рамках Первой поправки, — пробормотал он, касаясь губами ее шеи, — Все строго по закону.              Картер расхохоталась. Сначала тихо, почти себе под нос, а потом громче, потому что сдерживаться уже не имело смысла. Смех был не столько от его слов, сколько от того, как сильно ей сейчас хотелось чувствовать себя живой. Настоящей. Стив возвращал ей это ощущение, прямо сейчас, в полутьме, среди разбросанных книг, недопитой кружки и ощущения, что все вокруг может рухнуть в любую секунду.       Поздно ночью, когда комната утонула в полной тишине, и единственный свет исходил от настольной лампы, Вайолет сидела на полу. Рядом – стопка конспектов, в руке – остывший кофе. Она перечеркивала даты, подводила стрелки, составляла цепочки. Карточки шуршали под ее пальцами, но мысли были где-то между цифрами и дыханием Харрингтона.       Он спал с растрепанными волосами, как ребенок, которому, наконец, дали выспаться. На него было невозможно злиться. Даже когда мешал. Даже когда провоцировал.       Картер смотрела на него, и где-то в животе, под слоем тревоги, вспыхнуло тепло. Слишком важное, чтобы его отрицать. Ради него она не облажается. Не даст Кларк повода поднять бровь. Получит это дурацкое, но победное «удовлетворительно». И вычеркнет из памяти все эти проклятые даты, войны, договоры, как страшный, но пережитый сон.       Теперь, стоя у двери кабинета, Вайолет уже не чувствовала прежней злости. Сердце билось ровно, мысли не метались. Внутри было собранное, выверенное молчание. У нее был вектор. Вес, который уравновешивал все. Она держалась на пересечении боли и упрямства, и это, как ни странно, приносило покой.       Стив не спас ее, она и не нуждалась в спасении. Он, в очередной раз, стал той точкой опоры, которая не давала ей рассыпаться, когда все остальное кренилось.       Вайолет втянула воздух, задержала дыхание – и вошла.

***

      Иногда ей казалось, будто после особенно важного теста у школы появляется новое, едва уловимое эхо, живущее где-то в черепной коробке. Оно шло с ней по пятам, отражаясь от стен, подкрадываясь со спины. Ни крики в коридоре, ни визг петель на шкафчиках, ни рваный смех за углом: ничто не заглушало его. Оно жило в висках, вибрацией, в которой слышались отдельные слова: «Саратога», «Декларация», «Билль», «оппозиция». И между ними – безэмоциональный голос Кларк:              — После занятий. Подойдешь. Узнаешь, насколько ты себя переоценила.       Ответить хотелось, коротко, жестко, с ударением на каждый слог. Но язык будто прирос к небу, а челюсть онемела от напряжения. Картер поднялась и вышла, будто с поля боя. Внутри уже не пылало, а дымилась тлеющая равнина, и на ней все еще шло сражение.       Тест не закончился со звонком. Он остался в теле: в плечах, поднятых к ушам, в пальцах, стиснутых до побелевших костяшек, в пояснице, ноющей от долгого сидения. Он шел с ней, цеплялся за щиколотки, хрустел между позвонками, шептал в затылок, как призрачная вуаль, которую не сбросить. Как привязанный груз.       — Потому что налоги – зло, а чай был дрянью, — выдохнула она в пол.       Харрингтон. Конечно. Он продолжал жить в ее голове: как звук, как движение, как послевкусие. Его комментарии, обрывки фраз, глупые интонации, карикатурные образы – все возвращалось, всплывало между мыслями. Стив будто бродил по ее мозгу, расставлял акценты, шептал под черепом, даже не спрашивая разрешения.              Я, между прочим, участвовал в образовательном процессе. Очень вдохновенно. Особенно на моменте про Бостонское чаепитие.       Неуместный смех подкатил к горлу, как икота. Но Вайолет его проглотила. Позволила себе только полусмиренную улыбку. Не время. Не место.              Левая стена коридора – как всегда: шкафчики, облепленные наклейками, пара замков, задушенных в жвачке, надписи фломастером, скрытые под слоями попыток отмыть. Справа – плакаты с лозунгами: «Быстрее! Выше! Сильнее!», «Кровь сдавай – оценки поднимай!» и, конечно, местный гимн лицемерия – портрет Джейсона Карвера с натянутой улыбкой и напыщенными фразами: «Чемпион. Лидер. Пример».       Ниже – любимое: «Тигры Хоукинса: вера, сила, честь».       Ну да. И расчет, не забудьте про расчет.       Картер уже собиралась свернуть за угол, когда взгляд зацепился за фигуры у стены. Макс и Лукас. Почти касались друг друга, но между ними зиял целый гулкий коридор: в осанке, в недосказанности, в том, как каждый из них стоял, будто на краю.       Мэйфилд опиралась на одну ногу, будто готова в любой момент сорваться в бег. Плечи приподняты. Ладони в карманах. Волосы: сбитый узел, выбившиеся пряди кололись в воздухе, как антенны, ловящие электричество. Весь ее вид кричал: «не подходи».       Ссутуленный Синклер стоял прямо перед ней, на полшага ближе, словно надеялся сократить дистанцию, но не знал, можно ли. Лукас ковырял носком кроссовки плитку у ног, движения механические, будто так можно было отвлечься от собственной боли.       — Тебя как будто нет здесь больше, — он сглотнул, — Ты как призрак.       Мэйфилд отступила на шаг назад, уткнулась лопатками в холодную плитку стены. Свет сверху дернулся, замигал, и вдруг стал резче, будто специально высвечивал все мелкие детали на лице: напряженную челюсть, тонкую складку между бровей.       — Призрак, серьезно? — она вскинула бровь, и подбородок пошел вверх. Знакомый до тошноты жест. Вайолет видела его сотни раз. За ним всегда шел укус.              Мимо прошел какой-то парень, задел Синклера плечом. Тот даже не дернулся, будто закостенел, прирос к полу.       — Макс, — выдохнул он, — Я знаю. Что-то не так.       Мэйфилд закусила губу, глаза метнулись в сторону, потом снова вернулись к нему.       — Ну да, — ее голос хлестнул с такой иронией, что Картер невольно задержала шаг, — Со мной что-то не так, Я же бросила тебя.       — Я не это...       — Лукас, — перебила она, — Пойми. Люди меняются. Вот и все. Я изменилась. Все просто.              Макс оттолкнулась от стены, ноги на секунду пошатнулись, но она моментально восстановила равновесие. Порывом сунула руку в карман, нащупала что-то и вытащила: смятый лист бумаги, заломанный, как старый билет в один конец.              Коротким движением Мэйфилд вложила смятый листок в ладонь Синклера, словно передавала горячий уголь, от которого хотелось избавиться как можно быстрее. Его пальцы машинально сомкнулись, будто ловили то, что уже ускользает.              — Удачи.              Макс повернулась на пятке, шагнула к двери женского туалета и скрылась за ней. Та захлопнулась с глухим, почти стерильным щелчком, как финальная точка, после которой уже нечего добавить.              Вайолет замерла в полутени, словно прилипла к плитке вместе с тенью от ближайшего окна. Дышала поверхностно, боялась спугнуть то, что происходит перед ней. Лукас застыл посреди коридора. Рука с листом все еще была вытянута вперед, пальцы неестественно напряжены, как у человека, который держит не бумагу, а артефакт, способный что-то разрушить или вернуть. Он даже не пытался разжать ладонь.       Лицо неподвижное, будто вырезанное из воска, но Картер видела, как медленно напрягалась челюсть, как тонкая складка между бровей становилась глубже. Свет подчеркивал серые круги под глазами и тонкую, свежую царапину у виска. Такие не бывают просто так. Такие либо говорят о падении, либо о бессонной ночи, в которой все ломается внутри.              Синклер выдохнул, и этот приглушенный звук, словно из глубины, ударил Вайолет под ребра. Это был не просто выдох, а тот, после которого либо уходят, не оборачиваясь, либо делают шаг вперед, несмотря ни на что.              Но Лукас все-таки поднял голову. Глаза встретились.       В этом коротком, почти случайном моменте было больше смысла, чем в десятках чужих исповедей. Он ничего не говорил. Она – тоже. Но Картер сразу поняла: он знал. О потере, которую нельзя назвать вслух. О боли, которую носят глубоко, под кожей. О беззвучной попытке сохранить то, что уже стало прошлым.              Вайолет качнула головой в сторону выхода во внутренний двор. Матовое стекло, в котором размыто блестели солнечные блики. Металлические перила. Полоска света на полу, отрезающая остальное здание от мира.       Синклер поймал ее взгляд, проследил за ним. Потом снова посмотрел на нее. Не говоря ни слова, шагнул за ней.       Дверь жалобно заскрипела и выпустила их в яркое, почти летнее тепло. На крыльце пахло пылью, горячим бетоном, бензином от припаркованного где-то поблизости грузовика и дешевым школьным мылом, которое казалось вечным и вездесущим.       Картер устроилась на краю ступеньки, ближе к перилам, поджала ногу под себя и уперлась локтем в теплый металл. Подняла ладонь к глазам, щурясь, солнце било прямо в лицо, не давая ни малейшего шанса спрятаться. Она водила рукой туда-сюда, подбирая ракурс, словно искала тот единственный кадр, который стоило бы запомнить.              Лукас задержался на секунду в дверях, прежде чем спуститься следом. Сел ниже, ближе к основанию ступеней, вытянул ноги, положил руки на колени. С виду: расслаблен, будто впитывает жаркий день. Вайолет не купилась: по глазам было видно, что он все еще там, внутри, в том коридоре, у стены.              За углом что-то грохнуло – пустая банка, видимо. Скрежетнула брошенная цепь велосипеда. Далеко на улице заныли тормоза старого автобуса.              Синклер поднял лицо к небу, прикрыл глаза. Свет пробивался сквозь ветви клена, оставляя на нем ломаные, словно рваные, тени.              — Жарковато, — бросил он, как бы между прочим.              — Угу, — кивнула Картер, — Для весны – чертовски.       Вайолет краем глаза отметила, как его кроссовки бессмысленно чертят полукруги в пыли: жест ребенка, застрявшего в своих мыслях. Казалось, Лукас старается не шевелиться, чтобы не вспугнуть ту бурю, что крутилась у него внутри.              — Я, кстати... был у Стива, — сказал он так тихо, что она едва расслышала.       Картер вскинула бровь, затем с ленивой осторожностью, повернула голову. Глаза сузились.              — Что значит «был»?       Синклер отвел взгляд, будто внезапно нашел что-то ужасно важное среди щебенки у основания стены. Пальцы дрогнули, провели по шнурку на кроссовке. Словно только этот жест удерживал его на месте.              — Просто заходил... несколько раз, — пробормотал он, — Поговорить.       Вайолет моргнула. Дважды. Откинулась назад, положила ладонь на перила, ощутила их прохладу через тонкую ткань рукава. Перебросила ногу через ногу. На губах заиграла полуулыбка.              — Ты. И Харрингтон. Болтали, значит.       Лукас пожал плечами, его лицо скривилось, то ли от солнца, то ли от собственных слов.       — Он... ну, умеет слушать. Особенно тех, кто... — он запнулся, нащупывая слова, — Кто немного не от мира сего. Таких, как ты.       На лице Картер промелькнула ухмылка. Она резко выдохнула носом и откинула голову, глядя в небо, сквозь листву просвечивала слепящая белизна.       — «Таких, как ты», — повторила она, — Великолепно. Ты только что звучал как Стив в свой самый самодовольный день.              Синклер нахмурился, машинально провел рукой по затылку. Было видно, что хотел что-то сказать, но слова застряли.       — Я не это имел в виду… — начал он, но быстро сбился, — Просто ты ведь была... ну, сложной. А Харрингтон умудрился найти к тебе подход.              — Господи, если бы Стив тебя сейчас слышал, то его итак безграничное эго взлетело бы до небес, — бросила Вайолет, сдерживая смех, — Хотя нет, сперва покрутил бы пальцем у виска, а потом с абсолютно серьезным лицом спросил, какую часть его потрясающего обаяния ты решил перенять.       Лукас коротко хмыкнул, склонил голову, будто признал поражение. Откинулся назад, прислонился спиной к ступеньке. Тени на его лице стали резче – солнце перешло в зенит.       — Я просто делал все, как советовал Харрингтон, — тихо произнес он, — Не давить. Не задавать лишних вопросов. Не жалеть. Я принес ей эту дурацкую шоколадку, которую она любит. Предложил вместе пересмотреть пару старых боевиков. И… ничего.       Синклер наклонился вперед, оперся локтями о колени, пальцы сцепил в замок. Поза стала угловатой, неуютной, словно сам не знал, как удержаться в собственном теле. Глаза уставились в потрескавшийся бетон под ногами.       — Раньше она хотя бы злилась, — хрипло добавил он, — Кричала, спорила. А теперь… будто ничего не осталось. Только пустота. Смотрит сквозь меня. Скейтборда я у нее в руках не видел уже… не помню, когда последний раз.       Картер вздрогнула. От тишины, что зазвенела в ней. Скейт был для Мэйфилд языком, эмоциями, переведенными в скорость и движение. Когда она молчит – это плохо. Когда не катается – это хуже.              — Со мной Макс тоже почти не разговаривает, — прошептала Вайолет, глядя за его плечо, — Недели две. Может, три.       Картер опустила взгляд на колени, пальцы зацепились за край джинсов, шероховатая ткань терлась о кожу, и это движение напоминало перемотку – назад, к дням, когда все не казалось таким хрупким. Когда Мэйфилд была рядом, хоть и с зубами наружу.       — Я смотрю на нее… и будто себя вижу. Зеркально. Только темнее. Это даже пугает, если честно.              — Но ты ведь вернулась, — тихо напомнил Лукас.              — Да, — согласилась она, — Но не сразу.       Вайолет мотнула головой, волосы скользнули на лицо. Картер не спешила убирать прядь, только спустя пару секунд, без особого интереса, заправила ее за ухо.       — Может, ей тоже нужно это время, — она повела плечом, сбрасывая с себя то, чего уже не могла изменить, — Твое терпение – это здорово, правда. Но оно не волшебное. Не всегда что-то лечит.              Синклер не стал спорить, но пальцы сжались сильнее, и руки побелели в суставах.       — Когда Макс бросила меня в последний раз, — выдохнул он, как будто слова обожгли изнутри, — Я даже не злился. И не обиделся. Я просто… охренел. Каждый раз это были крики, ссоры, смех. А тут – ничего. Пустота.       Лукас однобоко усмехнулся. Губы изогнулись в подобии улыбки, но взгляд остался тяжелым, застывшим. Вайолет знала эту маску: это не про веселье. Это – про то, как не дать себе раскиснуть.       — И вот я не знаю, что хуже, — продолжал он, — Когда тебе в лицо кидают: «Ты придурок», или когда тебя просто... вычеркивают. Как будто не существовал никогда.              Картер сдвинулась ближе, наклонилась вперед, локти легли на колени. От злости, которая росла внутри тело будто собиралось в комок.              — Мы ничего не знаем, Синклер. Ни ты, ни я. Почему Мэйфилд так себя ведет, что у нее внутри. Может, она скучает по Оди. А может… просто вымоталась.       Лукас вскинул голову, глаза вспыхнули чем-то резким – не злобой, нет, скорее, отчаянием, переодетым в гнев.       — Но почему она не может просто сказать? Хоть слово. Мы здесь. Мы бы…       — Мы бы что? — жестко перебила Вайолет, но в голосе звучало больше горечи, чем упрека, — Починили бы ее? Макс – не сломанная кукла.       Синклер застыл, словно уперся лбом в невидимую стену. Вдохнул, будто хотел что-то сказать: оправдаться, возразить, объяснить, но ответа не последовало.              — Она хочет тишины, — тихо добавила Картер, — Чтобы мир заткнулся хотя бы на день. Я понимаю, — она запнулась, — Раньше бы поняла. Иногда лучше побыть наедине с собой, чем слышать, как все вокруг пытаются понять, что с тобой не так.              Лукас вытер ладони о штанины, как будто разговор лип к коже, не давая дышать. Глаза метнулись куда-то в сторону, к школьному полю, потом к ступеням, словно искали точку, где все можно начать заново. Колебался всего секунду, потом полез в карман и достал два сложенных билета. Мятые, зеленые, с выцветшей печатью школьного логотипа.       — Сегодня матч, — пробормотал он, протягивая их ей, — Просто… хотелось бы видеть кого-то. Знакомого. Тебя. Может, Стив придет. Он ведь раньше играл.              Вайолет взяла билеты, поглаживая край, словно они мог рассказать ей больше, чем Синклер.       — Уиллер и Хендерсон бросили своего следопыта в самый разгар эпоса? — усмехнулась она.       Лукас хмыкнул, качнул головой, будто знал, что именно это Картер и скажет.       — Финал кампании в «Адском клубе», — сказал он, делая виноватую гримасу, — Сказал, что не смогу. Дастин посмотрел на меня так, будто я похороны испортил. Пригрозил проклятием Векны и вечной неудачей на бросках дружбы.              Картер фыркнула, откинулась на ступеньку, уставившись в небо.       — Значит, Синклер завел новых друзей? — протянула она, прищурившись, — Вот как.       Лукас мгновенно вскинулся, будто попала. Провел ладонью по затылку, выдохнул.       — Нет. Ну... не совсем, — выдал он с натянутым спокойствием, —Иногда хочется хоть неделю прожить без драконов, костей, спасбросков. Просто матч. Счет. Крики с трибун.              Синклер поерзал на месте, будто собираясь с духом, и только потом, опустив взгляд, добавил почти извиняющимся тоном:       — И про Карвера… утром, — начал он, уже тише. — Его речь. Я... хотел сказать, что мне жаль. Он придурок. Если бы я знал. Я бы остановил его.              Вайолет молча кивнула, наблюдая, как на мгновение его плечи расслабились.       — Знаю, — ответила она, — Видела твое лицо.              Лукас слабо усмехнулся и, опершись ладонями о бетон, рывком поднялся на ноги. Что-то хрустнуло в колене, он поморщился и потер сустав.       — Старею, — буркнул, — Или Дасти-Бан все-таки успел наложить свое идиотское проклятье.       Картер фыркнула себе под нос и встала следом. Пыль, прилипшая к ладоням, въедалась в кожу. Она потерла руки, стремясь стереть не столько грязь, сколько сам разговор, ощущение того, что сказала больше, чем хотела. Но осадок остался, словно что-то цепкое, липкое, застряло под ногтями и не собиралось уходить.       Они пошли вверх по ступеням. Каждый шаг отдавался в теле тяжестью, такой, что копится внутри, когда слишком много думаешь и почти ничего не говоришь вслух. Дверь скрипнула, будто в дешевом фильме про подростков и привидений, только здесь «привидения» были с именами, лицами и слишком реальными голосами.              — Тренер, наверное, снова оставит меня на скамейке, — пробурчал Синклер, когда они оказались в пустом коридоре.       Вайолет скосила на него взгляд, губы тронула ироничная улыбка.              — За то, что ты не встаешь по стойке смирно, когда он орет про дисциплину?              Лукас усмехнулся, но уголки губ тут же опали. Он мотнул головой, будто стряхивал раздражение.              — Не только. Я не стою по стойке «смирно», не ору его лозунги, не участвую в ритуале «духа команды». Сегодня вообще выдал: «Не настроен на бой – катись к своим гоблинам». У него пена у рта, Вай. Пена. Как будто мы не в спортзале с дырявой сеткой, а в армии США.              — Замечательно, — хмыкнула она, — «Разделяй и властвуй» в самом тупом варианте.              — Макс бы сказала, куда засунуть его честь команды, — пробормотал Синклер, — У нее это получается лучше всех.              Картер повела плечом, а на губах появилась тень улыбки. Мэйфилд действительно была мастером: пару слов, и человек уже не знал, куда деться. Могла рассмеяться прямо в лицо, закатить глаза, а потом добить фразой, которая будет зудеть в голове неделями.       Они шли мимо шкафчиков, и Вайолет провела пальцами по металлической поверхности. Подушечки скользнули по гравировкам, по выцветшим сердечкам и инициалам, оставленным кем-то давно. Холод металла пробрал до костей.       — И мне бы сказала, — произнесла она негромко, — Хватит таскаться за мной, как тень. Я не потерянная вещь, чтобы меня искали.              Лукас посмотрел на нее сбоку, приподняв бровь.       — Но ты ведь не ходишь за ней.       — Именно поэтому и не хожу, гений, — бросила Картер.       Они свернули за угол, и в лицо сразу ударил тяжелый запах столовой: теплая смесь подгоревшего теста, сладких батончиков и чего-то вареного, что давно следовало убрать с плиты. Вдалеке с грохотом упал поднос, чей-то смех разрезал гул голосов, а возле автомата с газировкой кто-то пнул корпус и в сердцах выругался.       — Харрингтон говорил… — начал Синклер и на секунду запнулся, словно решал, стоит ли продолжать, но все-таки закончил, — Когда Макс уходит в себя, ее не надо тормошить. Надо быть рядом, но не лезть. Как фильм, что идет фоном. Чтобы она знала, ты здесь, и, если что, можно нажать «плей».       Вайолет повернула к нему голову чуть резче, чем планировала, и на секунду их взгляды встретились.       — У него профдеформация. — выдала она, фыркнув, — Теперь я в этом уверена.              Лукас коротко хмыкнул, и их смех вырвался почти синхронно. Он был неровным, таким, после которого в груди остается легкая пустота, будто из глубины вытянули застоявшийся воздух, а не боль.       — Если вдруг выпустят меня на поле… — Синклер слегка повел плечами, как будто разминался, — Попробую сделать пас, как учил Стив.              — Только руку себе не сломай, — отозвалась Картер, скривив губы в тени улыбки.       Они остановились у столовой. Теплый, тяжелый запах еды накатывал изнутри, смешиваясь с гулом голосов. У дальнего окна, среди хаотичного движения людей, сутулясь над подносом, сидела Робин. Она что-то чертила на бумажке карандашом, упрямо щурясь.              — Ну, я пошел — сказал Лукас, чуть отступая, — Еще поброжу. Подышу… пока воздух не стал смесью пота и жареных крыльев.       Вайолет уже толкнула дверь, но обернулась.       — Удачи.              — Увидимся, Вай, — кивнул он, задержав на ней взгляд чуть дольше, — И… спасибо.       Картер ответила коротким кивком и вошла.       Шум обрушился мгновенно: скрежет стульев по плитке, звон вилок о подносы, чей-то хохот, обрывки разговоров, в которых слова налезали друг на друга.       Среди всего этого – Бакли. Плечи подняты, волосы растрепаны, ворот хлопковой рубашки перекошен. Она остервенело вдавливала карандаш в бумажную салфетку, оставляя резкие, ломаные линии, будто хотела выцарапать из них собственные мысли.              Вайолет двинулась между столами, чуть пригибаясь, чтобы пропустить мимо шумную группу с подносами. Под ногами скользила плитка, кто-то за ее спиной резко отодвинул стул, и она увернулась, перехватив рюкзак, чтобы тот не задела чужой локоть.              Когда Картер подошла, Робин, не поднимая взгляда, молча придвинула к ней поднос с унылым набором из высохшей лазаньи, бледной булочки и, скорее всего, теплого сока. Почти жест милосердия, если бы не злость, с которой Бакли вонзала грифель в бумагу, словно пыталась пробиться к подстилающему миру.              — Что-то ты долго, — пробурчала она, и салфетка под ее рукой треснула, прорвавшись под нажимом.       — Тест писала, — ответила Вайолет, рюкзак с глухим стуком упал на соседний стул. Она опустилась напротив и отодвинула поднос к себе, — История.       Робин приподняла голову, нахмурившись, карандаш замер в воздухе. Щеки были розовыми, возможно, от накопившейся фрустрации, кипевшей под кожей.              — Так вы… серьезно готовились?       — Ну… да, — Картер слегка развела руками, подтверждая очевидное.       Бакли вновь склонилась над салфеткой. Линии стали еще злее, будто она переводила на бумагу голос собственного раздражения.       — Ну и как я держалась? — бросила спустя пару секунд, с тонкой, почти неуловимой дрожью в голосе, от которой сразу захотелось сказать что-то не слишком честное, но утешительное.       Вайолет потянулась за пакетом сока. Картон был теплым, будто тот целый день пролежал в рукаве куртки. На полпути она замерла, подняла взгляд.              — На твердую троечку. С очень уверенным плюсом.              Робин закатила глаза и с шумом откинулась на спинку стула, запрокинув голову. Волосы соскользнули с плеч. Ворот рубашки окончательно смялся, как и ее попытки выглядеть невозмутимо. Ее лицо в этот момент могло бы стать постером к школьной трагикомедии.       — Я безнадежна, — простонала она, глядя в потолок.       Сок оказался не просто теплым, он был отвратительно приторным. Картер невольно скривилась, поставила пакетик обратно и, сцепив пальцы, подалась вперед, склонившись над столом.              — Не все так плохо, — заметила она, — Зрительный контакт был, а это – уже победа.       Бакли вздернулась, словно Вайолет случайно наступила на ее нерв, и тут же выпрямилась, будто за ее спиной щелкнул хлыст. Ладони шлепнулись на столешницу, спина напряглась, а в глазах вспыхнуло такое возмущение, что кто-то со стороны вполне мог бы решить, что ее только что обвинили в государственной измене.       — Зрительный?! — взвизгнула она, в голосе паника смешивалась с театральной обидой, — Мы что джедаи? Типа: «Привет, я тут слегка…» ну, ты поняла, а она в ответ: «Сила с тобой, юная падаван»?!       Картер хмыкнула и, откинувшись назад, закинула ногу на ногу. Усмешка заиграла в уголке губ, когда ее взгляд скользнул по измятой салфетке между ними. Бумага была в удручающем состоянии: вся в надрывных линиях, кривых штрихах и пятнах от карандаша, будто кто-то попытался наспех начертить на ней план бегства из собственной головы. Она отодвинула ее в сторону.       — Салфетка не выдерживает твоей драмы, Робин. У нее нервная система послабее твоей.       Бакли сморщила губы, подперла щеку ладонью, и начала ритмично постукивать пальцами по виску, словно отбивая такт собственным мыслям.              — Так я выглядела как идиотка?       — Скорее, как человек, который вышел на каток в кедах и делает вид, что все идет по плану, — поправила Вайолет, — Только очень старалась казаться спокойной. Слишком старалась. А это – видно за милю.              Робин коротко фыркнула, смахнула прядь с лица резким, почти злым жестом, и подалась вперед.       — Я старалась даже не смотреть в ее сторону. Просто делать свое дело. Играть, как все. Но у нее… это лицо…       Бакли вытянула шею, приподняла подбородок и застыла с таким выражением сосредоточенного ледяного спокойствия, что на ее живом, почти постоянно анимированном лице оно выглядело так неестественно, что Картер едва удержалась от смешка. Робин выглядела так, будто репетировала позу для музея восковых фигур, только забыла, что должна дышать.              — Все под контролем. Абсолютно. Как с обложки журнала, — она приподняла брови, имитируя невозмутимость Вики, — Не человек, а живая реклама зубной пасты. Все идеально: ни пятнышка, ни поры.       Вайолет, не спеша, взяла булочку, отломила кусочек и позволила крошкам рассыпаться по салфетке, уже измученной прежними каракулями. И пожала плечами.              — Стерильность – иллюзия. Даже самая лучшая паста иногда оставляет белые разводы на краю раковины. Просто кто-то хорошо прячет свои пятна.       Бакли уже готовилась парировать, губы приоткрылись, но замерла. Лицо побледнело, глаза метнулись в сторону, зрачки расширились. Поднос под ее локтем поехал вперед, с глухим звуком скользнув по столу, чуть не опрокинув пакетик сока, который жалобно качнулся и едва не упал.              Следующее движение было почти театральным в своей панике: Робин без колебаний уткнулась лбом в столешницу, вжавшись в нее так плотно, будто хотела, чтобы древесина распахнулась и поглотила ее без следа. Из-под волос донесся глухой стон:              — Все. Конец фильма. Титры пошли. Где скрипки на заднем фоне? Прощай, здравый смысл, мы едва познакомились…       Картер моргнула, повернула голову и увидела Вики. Поднос в руках, осанка выверена до миллиметра, как у балерины в начале па, а на губах – легкая полуулыбка, словно у нее в голове негромко играла классика, и весь зал танцевал под ее внутреннюю музыку. Ее взгляд пересекал пространство столовой, на мгновение зацепился за их стол и пошел дальше.       Вайолет вернулась к Бакли, понизила голос:       — Ты с ней говорила? После?              Робин выдохнула, плечи дрогнули, и, не поднимая головы, еле слышно пробормотала:       — Нет… Я… пыталась. Ну… что-то вроде… «интересная техника игры на флейте», — последнее слово прозвучало особенно обреченно.              — Бакли… — Картер закрыла глаза, прикусив губу.       — Я в курсе! — простонала Робин, вскидывая руку и тут же уронив ее обратно с глухим хлопком, — Звучало так, будто я напрашиваюсь ее на мастер-класс. Осознала ровно через секунду. И… сбежала.       Вайолет уже набрала воздух, чтобы хоть как-то склеить обломки фразы Бакли в что-то утешающе-ироничное, может, что-то вроде «по крайней мере, ты не спросила, кусается ли флейта», но в этот момент в столовой раздался глухой металлический удар, поднос встретился с кромкой стола, и сразу за ним раскатистый, хрипловатый крик, перекрывший общий гул:              — ЕСЛИ ТЕБЯ ПРЕТ ОТ КАКОЙ-ТО МУЗЫКИ! ИЛИ ОТ НАУКИ! ИЛИ ОТ ТУСОВОК!       Картер и Робин синхронно вздрогнули. Та рывком подняла голову, глаза полны ужаса, словно ожидала увидеть конец света. Вайолет метнулась взглядом к источнику шума, сердце на мгновение замерло, будто сцена могла продолжиться чем-то гораздо более нелепым, чем неловкое начало разговора.       Эдди Мансон.              Он возвышался на столе, как самопровозглашенный пророк хаоса, в потрепанной джинсовке, с самодовольной ухмылкой. Растрепанные волосы рассыпались по плечам. Руки взмывали в воздух, словно собирался призвать группу Black Sabbath* прямо посреди школьной столовой. Кроссовки оставляли пыльные следы на столешнице, а цепочка на поясе звенела при каждом движении, как аккомпанемент его безумию.              — ИЛИ ОТ ИГРЫ, ГДЕ НАДО БРОСАТЬ МЯЧИКИ В БЕЛЬЕВЫЕ КОРЗИНЫ! — проревел Мансон, сгорающий от собственной правоты. Его взгляд метался по столовой, будто он выбирал, кого посвятить в апостолы. Или принести в жертву.       — Что-то не так, придурок? — донесся знакомый голос Карвера.       Джейсон отодвинулся от стола, словно готовился либо встать, либо швырнуть поднос. Либо и то, и другое.       Эдди повернулся к нему рывком, изогнул спину, приставил пальцы к вискам, изобразив рога, и тягуче, с театральным зловещим придыханием прошипел:       — С-а-а-тана…       Карвер скривился, качнул головой и вернулся на место, толкнув поднос так, что серебряная вилка жалобно звякнула о край.              — Клоун.              Мансон же не спешил сойти со сцены. Он развел руки, вскинув подбородок, и проревел так, что даже в дальнем углу несколько голов обернулись:       — НАВЯЗАННЫЙ КОНФОРМИЗМ! — загремел он с пафосом, который бы заставил Шекспира сбиться с ямба, — Вот что У-БИ-ВА-ЕТ ДЕТЕЙ!       Последние слова Эдди практически прорычал. Пара девчонок, проходивших мимо, взвизгнула, одна прижала поднос к груди, словно это могло защитить ее от сумасшедшего. И среди общего шума Вайолет мгновенно уловила знакомый смех, с фирменным хрюканьем на конце, словно человек только что услышал невообразимо тупую, и, по этой причине, гениальную шутку на свете.       — Дастин, — пробормотала она, прищурившись.       Мансон тем временем спрыгнул со стола. Приземлился с легким глухим стуком, поправил куртку, и, расправив плечи, повел подбородком, будто собирал аплодисменты после критического броска на харизму.       — Принцессы, прощения прошу! — с нарочитой учтивостью он отвесил изящный поклон, пропуская двух черлидерш, которые, не замедлив шага, обошли его, бурча себе под нос нечто в духе «псих», не пытаясь скрыть раздражения.       У стола, где сидели Хендерсон и Майк, разгорался восторг. Уиллер хлопал ладонью по столешнице, словно задавал ритм оваций, Дастин вытянул руку, требуя «пять». Остальные члены «Адского клуба» сияли от уха до уха, сверкая одинаковыми белыми футболками с черными надписями, будто это не просто школьники, а отряд посвященных в священный культ двадцатигранника.              Эдди ответил своим товарищам кивком полевого командира, но, повернув голову, на секунду застыл. Его взгляд скользнул по Бакли, задержался на Картер, и уголки его рта тут же выгнулись в той наглой ухмылке, которая могла бы свести в могилу даже человека с крепкими нервами.              Мансон приподнял бровь и сложил пальцы в «телефонную трубку», сделал это с такой нарочитой ленцой, что жест перестал быть просто жестом. Затем он дважды коснулся груди, начертил в воздухе спираль – клубящийся дым, до смешного знакомый. Последнее движение – пальцы к губам. Без слов. Но Вайолет слышала это отчетливо: «Помнишь выпускной?»              Картер даже не пыталась сделать вид, что нет. Конечно, помнила. Конечно, пыталась забыть.              Робин и выдала короткий смешок и прикрыла лицо ладонью, будто и сама не верила, что это все реально.       — Вот дерьмо, — выдохнула она сквозь пальцы.       Вайолет сдавленно хмыкнула. Горло пересохло, пальцы сжались сами собой, расплющив булочку в нелепый, плоский комок. Она почти не заметила, как развернулась к Бакли, словно ее взгляд мог спасти от неловкости, от Эдди, от прошлого, которое вдруг оказалось слишком реальным.              Бакли, глянув на нее исподлобья, склонила голову и выдала кривую усмешку:       — Ну… хотя бы выпускной вышел легендарным, — заметила она, — Даже с танцами и с похмельем, которое не хотело отпускать весь следующий день.       Вайолет фыркнула, втянув голову в плечи. Ее взгляд скользнул по тарелке, и лазанья внезапно стала центром Вселенной. Единственным, что не обжигало от неловкости.       — Я потом три часа в потолок таращилась, — буркнула она.       Пока Картер старательно делала вид, что крайне сосредоточена на еде, Мансон, завершив свой экспромт у соседнего столика, вернулся к себе, но не без финального аккорда. Он коротко поклонился воображаемой публике, ловя одобрительные хлопки Хендерсона и Майка, потом метнул взгляд в их сторону.              — Умная и Угрюмая... Салют! — шепнул он голосом с нарочито рок-н-рольной хрипотцой.              — Так и знала, что он это скажет, — пробормотала Вайолет, скривив губы.       Робин коротко, рассмеялась, с ноткой победного удовлетворения, будто ставила галочку в каком-то личном списке предсказуемости Эдди Мансона.       — Ты только не говори, что надеялась, что он это забудет. Он же лично передал тебе факел истины, Фурия.       — А вот это следует забыть, — простонала Картер, зажмурившись.       — Никогда, — с напускной торжественностью протянула Бакли. Она сделала широкий жест ладонью, будто рисовала в воздухе киноафишу, — Фурия и Принц Таверны. В главных ролях: «Да он же пахнет как дом» и «Его ресницы – это эволюционная несправедливость».       Булочка, обретшая вторую жизнь, вылетела из руки Вайолет и, описав аккуратную дугу, ударила Робин в плечо. Та ловко перехватила ее в полете, будто репетировала это движение каждый день, и, не меняя выражения лица, откусила с наслаждением.       — Спасибо, Бакли. Рада, что ты снова в норме, — язвительно прокомментировала Картер.       — В норме – это сильно сказано, — пролепетала она с набитым ртом, — Я как спутник без сигнала. Мигаю, кручусь, ловлю чушь с обеих орбит.              Вайолет покачала головой и, наконец, облокотилась на стол, на секунду расслабившись.       — А что вы вообще делали потом, с Эдди, — спросила она, — Ну, после того как я…как мы ушли.       Робин закусила губу, прищурилась, вспоминая, и на мгновение ее лицо стало серьезнее.       — Грустили, сочинили молитву и сожгли косяк в твою честь, — отозвалась она без малейшей серьезности, стрельнув в Картер выразительным взглядом из-под ресниц.       — Очень смешно.       — Ну ладно, — сдалась Бакли, — Мы еще немного посидели. Мансон пытался убедить меня, что магия в «D&D» – это метафора взросления. Правда, сам же сбился где-то между «заклинанием хаоса» и «социальной ответственностью». В итоге предложил сыграть партию прямо там. В школьном дворе. Камешками с земли.       Вайолет приподняла бровь, разглядывая ее как новый экспонат в музее абсурда.       — Почти как философский факультатив, — усмехнулась она, — Только с камнями и легким запахом сгоревших синапсов.       Робин закатила глаза, откинулась на спинку стула и сцепила пальцы за головой.       — Это не было интеллектуальным прорывом, скажем так. Мы просто говорили. Про всех. Кто кого бесит, кто кому нравится, кто кого хочет придушить подушкой. А потом я ушла, пока этот гений не начал читать собственные стихи про «душу в сетчатых колготках».       Вайолет фыркнула, мотнув головой.       — Он явно родился не в тот век. Или хотя бы не в той географической точке.       Картер уже открыла рот, чтобы выдать что-нибудь особенно колкое про «поэтов с травой и дырами в носках», как вдруг рядом с глухим шорохом рюкзаков и коротким скрипом пластика опустились две фигуры. Сели молча, с тем самым видом, который люди принимают перед признанием в заговоре или перед тем, как сбросить на кого-то плохие новости. Булочки, дым и чулочные метафоры улетучились с повестки дня: в центре внимания оказались Уиллер и Дастин.              У Хендерсона было слишком серьезное лицо для подростка, чей прошлый спор касался лучшего вкуса чипсов. Майк сцепил пальцы в замок, локти выставлены вперед, и смотрел в упор, тот взгляд, от которого у Вайолет всегда возникало желание проверить, не идет ли где-то за спиной пожар.       Она склонила голову набок, медленно моргнув.       — Так... И в чем на этот раз трагедия вселенского масштаба?       — Нам нужно с тобой поговорить, — выдал Уиллер.       Картер откинулась на спинку стула. Спина хрустнула, подозрительно в такт раздражению, которое уже начинало зудеть где-то в районе лопаток. Она скрестила руки на груди, подбородок поднялся – жест, отточенный долгими препирательств с упрямыми мальчишками.              — Если вы опять затеяли спор о том, кто круче – Сьюзи или Джейн. Скажу сразу: второй раз за день, даже для вас – чересчур.       — Это не про них, — процедил Майк сквозь зубы. Он скривился, будто пытался проглотить собственную гордость и застрял на полпути, — Это... серьезно.       — Нам нужна твоя помощь, Вай, — подключился Дастин, наклонившись вперед, — Последняя партия. Четыре месяца кампании. Лукас впролете. Не хватает одного. Это провал. Эдди в бешенстве.       Вайолет замерла. Хендерсон... выглядел странно. Без его обычной искры, без привычного искреннего восторга, вместо этого во взгляде стояла усталость и какая-то почти трагическая решимость. Будто он действительно трижды за неделю проиграл воображаемую битву и теперь пришел за подкреплением.       — Подождите... — протянула она, глядя то на одного, то на другого, — Это что, официальное приглашение? От Адского клуба?       Уиллер шумно выдохнул, сцепленные пальцы побелели от напряжения.       — Да. От клуба. И… — он запнулся, будто язык отказывался продолжать, — От меня. Тоже.              — От тебя? — переспросила Картер, щурясь, — Майк Уиллер, великий хранитель баланса и пафосных монологов? Ты, что, упал и ударился об двадцатигранник?       Майк вздрогнул, словно она ударила точно в больное место, резко выпрямился, но тут же опустил глаза в столешницу.       — Я просто… пересмотрел ситуацию, — выпалил он, но затем, опуская плечи, выдавил: — Теперь все иначе.       Вайолет молча приподняла бровь, давая ему время увязнуть в собственной фразе. Сдержалась, чтобы не усмехнуться, но на языке уже вертелось что-то язвительное.       — «Новички ломают баланс», помнишь? — медленно проговорила она, — Ты тогда даже не дал мне выяснить, как работает инициатива, а теперь зовешь обратно. Переворот века.              — Я был неправ! — рявкнул Уиллер и тут же, будто споткнувшись о собственное эго, стиснул зубы, — Это то, что ты хотела услышать?       Картер подалась вперед, локти на стол, губы криво скривлены в полуулыбке.       — Почти, — кивнула, глядя на него с ленивым торжеством, — Но все-таки скажи: ты помнишь, как я умерла? В третий игровой вечер. Потому что один выдающийся Мастер решил, что засада с альфа-волком может быть хорошим твистом.       — Это было год назад, — отрезал Майк, — И если ты забыла, я тогда зачитал прощальную речь.              — Это был не просто волк, — встрял Дастин, будто не мог позволить неточности выжить и трех секунд, — Это был Лесной Вард. Он охранял древо Эйнира. И ты сама сказала: «Стреляю ему в пасть».       — Прямо в пасть, — вставил Уиллер, глухо, — А это был ближний бой. Ты подставилась.              — О, ну конечно, — Вайолет закатила глаза, — Даже если бы у меня и появилось дикое желание вернуться – моя лучница мертва. Все. Без вариантов. Без права на спасбросок. Покойся с миром, Галадриэль.       На мгновение повисло молчание. Хендерсон покосился на Майка, потом с шумом втянул воздух и облокотился локтями на стол.       — Но ты же можешь создать нового персонажа, — поспешно заговорил он, размахивая руками, как торговец, втюхивающий драгоценности на ночном рынке, — Мы подгоним биографию, все будет канонично. Хочешь, дадим тебе артефакт от гильдии гномов – с иммунитетом к волкам. Почти неиспользованный!              Картер повернула к нему голову, прищурилась, будто рассматривала особо экзотического жука, который вдруг решил заговорить.       — Артефакт от гильдии гномов. Иммунитет к волкам… Серьезно?       — Абсолютно! — Хендерсон просиял, словно предложил ей билет в рай, — Назовем его… мм… «Ожерелье Лунного Лая»! Или... «Брелок Тихого Воя»! Хотя… Я еще подумаю, варианты есть.       — Звучит как реклама средства от блох, — буркнула Бакли.       — Все равно не вариант, — пробормотала Вайолет, уткнувшись подбородком в ладонь, — У меня планы на вечер.       — Планы? — переспросил Майк с тем тоном, от которого обычно перегорают предохранители терпения, — Вы с Харрингтоном еще не наобжимались?              Картер на долю секунды замерла, будто кто-то высосал из нее кислород, облизнула губы, пытаясь вернуть себе контроль. Щеки загорелись, и она не знала – от злости или от смущения.       Робин повернулась к Уиллеру, подняв бровь так высоко, что та почти спряталась под челкой.       — Майк, — протянула она, поднимая ладонь, как дирижер перед ударом литавры, — Мы сейчас на развилке: «драма» направо, «социальное самоубийство» налево. Ты где хочешь свернуть?       Взгляд Вайолет вперился в лицо Уиллера. Он уже жалел, и это было видно: напряженные плечи, пульсирующая жилка на шее, взгляд вбок.       — Ты держался, да? Почти справился. Но сорвало в последний момент.       Майк вскочил, стул заскрипел с протестующим звуком. Глаза уставились сквозь нее, в стену, или в то место, где когда-то еще оставалась его гордость.       — Мы теряем время, — сказал он, — Осталось четыре часа до сессии. Пошли, Дастин.              Хендерсон вскочил вслед, запнувшись об ножку стола. Прежде чем пойти за Уиллером, он обернулся, на секунду замешкавшись.       — Если передумаешь, — пробормотал, — Мы в восточном крыле. Каморка у кабинета физики. Семь вечера.       И пошел к выходу, ссутулившись, будто носил на плечах не рюкзак, а полный комплект эмоциональных доспехов.       Бакли наблюдала их уход с ленивым прищуром.       — Мда, выдержки никакой, — усмехнулась она, — Майку до хладнокровия, как мне до Луны в кедах.       Картер посмотрела на свою лазанью. Она остывала в лотке, мутнея на глазах, и уже напоминала не пищу, а школьный археологический экспонат.       — «Финал кампании»… — выдохнула себе под нос, — Будто у нас нет настоящих финалов каждый чертов день.       Робин покосилась на нее, приподняв бровь.       — Например? «Финал: выжить на оркестровом выступлении»? Или «Финал: выжить в очереди в столовой?» А может, тот, где Харрингтон готовит тебя к тесту по истории?       Уголки губ Вайолет дрогнули. Она покачала головой, вспоминая сцену, которая одновременно раздражала и неизменно спасала ее в моменты переутомления.       — Тот, где он декламирует про Саратогу, изображая Джорджа Вашингтона с ковбойским акцентом, — хмыкнула, не сдерживая улыбку, — А потом заканчивает все: «Америка победила, потому что налоги – зло, а чай – дрянь».       

***

      Спортзал гудел, словно готовый в любую секунду взорваться. Воздух дрожал от шума: гул голосов, удары мяча о паркет, скрежет кроссовок по дереву, будто сцена из кошмара, в котором не можешь проснуться. Стив сидел в среднем ряду, но каждый звук резал по нервам, словно он сам стоял на площадке.       Табло выжигало глаза: 68:69, и эта единичка разницы, казалось, давила больше, чем весь зал вместе взятый.              Тайм-аут.       На последней минуте.       Харрингтон наклонился вперед, локти уперлись в колени, пальцы стиснулись в замок. Пару раз провел руками по лицу, хотел стереть раздражение, а может, сам факт своего присутствия здесь. Сердце колотилось где-то в горле, будто он сам вот-вот выйдет на замену. Это было еще хуже, чем его матчи. В своих Стив хотя бы мог что-то изменить.       Рядом – Картер. Худощавые пальцы крутили пластиковый стакан с колой, как будто он был волчком, и только от ее усилий не улетал с ладони. Плечи напряжены, челюсть сжата: все в ней выдавало накипающее раздражение, даже если Вайолет еще молчала.              — Сколько он еще собирается держать его на скамье? — наконец выдохнула она.              Харрингтон знал, о ком речь, но все равно обернулся, чтобы убедиться. Лукас сидел на краю скамейки, сгорбившись так, словно хотел уменьшиться в размерах. Ладони сжаты в кулаки. Он смотрел в пол, словно надеялся, что тот внезапно провалится под ним и выкинет куда-нибудь подальше отсюда. Вокруг него гудела жизнь: запасные игроки переговаривались, кто-то голосил на судью, размахивая руками.              Стив скрипнул зубами. Шумно втянул воздух, будто это помогло бы оттянуть взрыв внутри. На секунду захотелось встать, заорать на тренера, вырвать из его рук тактическую схему и выгнать Синклера на площадку. Хоть на минуту.       — Этот клоун, — процедил он, — Ведет себя так, будто у нас тут финал НБА, а не конец сезона в спортзале с облупленными стенами.       Картер стиснула стакан с колой так, что пластик прогнулся, капля напитка скатилась по стенке. Она не сказала ни слова, но по сжатым губам и прищуренному взгляду было ясно: у нее накипело не меньше. Харрингтон знал этот взгляд. Обычно за ним следовал язвительный комментарий, но иногда – буря.       На секунду ему показалось, что Вайолет сейчас сорвется, поднимется, и пойдет выяснять отношения с тренером лично: прямо через всю площадку, мимо судей, игроков и черлидерш.       — Лучше бы Лукас пошел с Дастином, — прошипела она.       Стив перевел на нее взгляд и сдержал вздох. Линия подбородка напряжена, пальцы на стакане побелели от усилия. Он приподнял бровь, позволив себе ухмылку.       — И что бы они там делали? Шептались над кубиками? Спасали выдуманный мир от чудовищ Мансона?       Вайолет повернулась, и по тому, как блеснули глаза, понял – попал.       — По крайней мере, там его бы слушали, — бросила она, — А не делали вид, что его не существует.       Харрингтон хмыкнул, в животе что-то неприятно кольнуло. Он снова глянул на Синклера, и это чувство только усилилось. Взгляд метнулся к табло: счет не изменился, как и ощущение, что с Лукасом что-то происходит, но Стив пока не понял, что именно.       И вдруг, в голове всплыла совсем другая сцена, где все было наоборот: тишина, пыль и знакомые запахи, а не этот гам и яркие цвета.              В видеопрокате стояла такая тишина, что можно было расслышать, как в углу кондиционер лениво перекатывает воздух, а под потолком дрожит лампа дневного света. Запах привычный до отвращения: пластик, старая бумага, и кофе, который Кит сварил утром и забыл, как обычно.       Харрингтон развалился на стуле за стойкой, раскачиваясь на двух ножках. Провод от телефона был обмотан вокруг пальца, трубка прижата к уху, перед ним: стопка нерассортированных фильмов. Он лениво щелкал по коробкам, вполуха слушая, как Хендерсон надрывался:       — …и если ты не придешь, это будет катастрофа! Четыре месяца игры, Стив! Финал кампании! Эдди сказал…       — А, ну конечно, — перебил Харрингтон с тягучей ленцой, — Ты о своем новом друге? Второгоднике с гитарой, мешком травы и бредом про подземелья?       — Он не… — начал Дастин, но Стив его уже не слушал.       Дверь распахнулась с такой силой, что колокольчик взвыл в истерике, ударившись о стекло. Теплый порыв воздуха ворвался в помещение, и вместе с ним – Картер. Она буквально влетела в помещение, врезавшись плечом в створку и чудом не сбив ближайший стенд с новинками. Волосы, мокрые от пота, прилипли к вискам, рюкзак безвольно болтался за спиной. Щеки пылали, грудь тяжело вздымалась, словно она пробежала марафон.       Стив выпрямился, рефлекторно оторвав телефон от уха.              — Ты что, бежала? — вырвалось прежде, чем он успел облечь мысль в менее прямолинейную форму.       — Что?! — взвизгнул в трубке Хендерсон.       — Перезвоню, Дастин, — бросил Стив и, даже не дожидаясь ответа, нажал на рычажок.       Вайолет, согнувшись пополам, остановилась между стеллажами. Одной рукой упиралась в колено, вторая дрожала в воздухе, с приподнятым пальцем. В горле хрипел воздух, но она все же выдавила, через кашель:       — На случай, если ты вдруг забыл… — очередной вдох, с болезненным всхлипом, — Моя машина… все еще в мастерской. У отца.       Харрингтон изогнул бровь и скрестил руки на груди, облокотившись на стойку. На лице появилась полуулыбка.       — Значит, все-таки бежала, — протянул он с интересом, как бы между делом, но глаза внимательно следили за каждым ее движением.       Картер с усилием распрямилась, шагнула к стойке и, не тратя ни слова, нырнула в рюкзак. Порывшись внутри с точностью человека, везущего контрабанду через границу, выудила сложенный вдвое лист и протянула его Стиву. И без единого звука рухнула на пол.              Харрингтон резко подался вперед, хватаясь за край стойки. Ее рюкзак сполз с плеча и повис на локте, волосы распластались по ковролину веером, глаза закрыты. Вайолет будто сдалась гравитации и теперь позволила себе умереть красиво.       — Вот это подача, — пробормотал он.        — Я смогла, — прошептала она, — И принесла доказательство. Посмотри.       Стив развернул лист. Красный маркер в углу – 41/60. И аккуратное «Хорошо». Он снова взглянул на нее, и в груди что-то потеплело. Безусловная гордость, облегчение… и внезапное, совершенно искреннее восхищение.       Картер громко выдохнула и, открывая глаза, рассмеялась. Смех ударился в стены, подхватился полками и пронесся по пустому магазину, будто сама радость заполнила воздух. Она зажмурилась, прижала ладонь ко лбу, вторая рука вяло махнула в сторону, словно ей не хватало слов, чтобы выразить восторг.       — Ты бы видел ее рожу, — выдавила сквозь смех, поднимаясь на локтях, — Кларк… Боже, она выглядела как горгулья с нервным тиком. Я всерьез подумала, что она взорвется прямо в кабинете.       Харрингтон с усилием сдержал усмешку, прикусил щеку изнутри, но уголки губ все равно дрогнули. Он постучал уголком листа по стойке, будто это был бейдж чемпиона.       — Горгулья, да? — протянул задумчиво, — Думаю, ты подпортила ей статистику.       — Она смотрела, будто я кинула на ее стол ядерный чемодан с красной кнопкой, — фыркнула Вайолет, снова откинувшись на пол, — Это было… — она закатила глаза и выдохнула с наслаждением, — Идеально.       Стив молча смотрел на нее сверху, опершись локтями о стойку. Картер лежала на ковролине, словно расправившаяся после долгой схватки, дыхание все еще рваное, но в глазах – искры, свет, жизнь. Такой Харрингтон ее видел редко: необузданной, взъерошенной, пылающей от собственной победы. И она была великолепна.       — Ну что, Мисс «Хорошо», — он поднял листок, как трофей, — Как планируем отмечать победу над Кларк?       Вайолет перевернулась на бок, потянулась к рюкзаку и снова порылась там с тем самым контрабандным азартом. Спустя секунду вытащила два зеленых билета, немного мятых, но держала их так, будто в руках у нее ключи от свободы.       — Сегодня матч, — произнесла, поднимая билеты, — Пойдем?              — Романтика на трибунах? — Стив приподнял бровь.       — Моральная поддержка, — усмехнулась она, — И компенсация за все страдания с моей чертовой историей.       Его выдернуло из воспоминаний прикосновение. Теплая ладонь Картер легла ему на колено. Он моргнул, возвращаясь в настоящий момент: в гул, свет и толчки живой толпы вокруг.              — Лукас на поле, — сказала она с тем самым блеском в глазах, от которого у него в животе что-то приятно екнуло.       Вайолет поднялась. Харрингтон встал следом. Ее пальцы скользнули по его руке, зацепились за локоть. В зале, будто стало жарче – барабаны ударили в ускоренном ритме, толпа ожила. Над площадкой раздался свисток, и трибуны дернулись вперед, словно одна единая волна. Тайм-аут закончился, и начались последние шестьдесят секунд.       Мяч оказался у одного из своих, парень знакомый, но Стив не мог вспомнить его имя. Тот промчался через середину, обошел защитника и, не сбавляя хода, отправил пас влево – точно в руки Синклера.       Лукас, черт бы его побрал, двигался так, будто все это уже было у него в голове. Один шаг влево, второй – назад, он подтягивал к себе защитника, вел его за собой. И в нужный момент сбросил мяч Карверу.       Стив усмехнулся. Этот трюк он показывал Лукасу сам. Осенью. В ту странную неделю, когда Синклер впервые зашел в прокат с торчащими на все стороны волосами и рюкзаком, который выглядел тяжелее его самого. Харрингтон тогда отвел его на старую площадку, и часами объяснял, почему не нужно всегда бежать в лоб. Почему пас может быть не менее эффектным, чем бросок.       Джейсон подхватил мяч, и все, чему его учили, исчезло. Он рванул вперед. Стив сжал челюсти. Карвер раздражал его еще в прошлом году. Лоск. Улыбки тренеру. Тщательно подобранные слова. А теперь, с капитанской нашивкой, у него появилась законная причина забирать каждый момент себе, даже те, где требовалась команда.       Финт – вычурный, почти карикатурный. Джейсон проскользнул мимо защитника, броском взмыл вверх, словно его снимали для рекламного постера. И мимо. Мяч с глухим звуком ударился о край кольца и сорвался вниз, в гущу игроков.       Под щитом началась мясорубка: скрип подошв, короткие выкрики, взмахи локтями. Спортивный снаряд мелькал между руками, пока не оказался у Лукаса. Он вырвал его, прижал к груди, согнул колени, и, будто уже был готов прорваться сквозь строй.              И вдруг, будто раскол по шуму зала, голос Картер. Громкий, резкий, с оттенком нескрываемой ярости:       — Синклер! Клянусь, если облажаешься – сраной шоколадкой ты не отделаешься!              На трибунах кто-то с удивлением обернулся, другие прыснули от смеха. Но Лукас, казалось, услышал только ее. Не толпу, не барабаны, не судью. Именно ее. Он словно впитал этот крик в кровь, и в следующую секунду сделал шаг назад, выскочил за трехочковую линию, и именно в тот момент, когда по залу прокатился протяжный финальный сигнал, выпустил мяч.       Тот взмыл в воздух, описав идеальную, вычерченную циркулем дугу. Харрингтон замер, затаив дыхание, будто сам только что сделал бросок и теперь был прикован к судьбе этого мяча. Каждой мышцей, каждой клеткой тела.              Удар о дужку. Один. Второй. Мяч покрутился на краю, будто раздумывал, и наконец лениво скользнул в сетку.              Три очка.       Счет – 71:69.       На секунду все исчезло. Даже звук. Только удар сердца в груди – один, другой. А потом спортзал взорвался. Шум рухнул лавиной: рев толпы, оркестр, топот, визг. Кто-то внизу плеснул на себя целый стакан колы, другой уже прыгал на скамейке.              Вайолет сжала его локоть сильнее. Стив, не раздумывая, накрыл ее плечи ладонями и прижал ближе, зарывшись носом в ее волосы, пахнущие мятной жвачкой и адреналином.       — Ты это видела?! — почти прокричал он ей в ухо, перекрывая общий рев.       — Видела, — кивнула она, смеясь, и по ее губам пробежала улыбка, от которой у него всегда внутри чтото дрожало.       На паркете Синклера уже окружили товарищи. Сначала крепкие объятия, хлопки по спине, радостные возгласы, а через пару секунд двое подхватили его, и он взмыл вверх в череде быстрых подбрасываний. Один, два, три раза – хаос, сбивчивый смех, залитое светом лицо, полное безумной, чистой радости.              Харрингтон наклонился к Картер, ее волосы щекотали его щеку, губы оказались у ее уха:       — Все еще считаешь, что он должен был идти к остальным? — пробормотал он с ухмылкой.       Вайолет прищурилась, сдвинула брови и, с ледяным спокойствием, за которым Стив уже научился распознавать игривость, ткнула его пальцем под ребра. Он, нарочито скорчившись, с преувеличенным стоном отшатнулся назад, будто она только что нанесла смертельный удар.              В зале становилось тише. До сих пор звонкое эхо кричалок и хлопков перекатывалось под потолком. Толпа уже начинала распадаться, растекаться к выходам. Люди переговаривались: кто смеясь, кто возбужденно пересказывая последние секунды игры, словно боялись, что впечатление улетучится, если его не проговорить.              Через несколько минут они уже медленно протискивались к выходу: плечами, локтями, шагая в унисон с плотным человеческим потоком. Харрингтон почувствовал, Картер на миг коснулась его рукава, и сразу же потянул ее ближе. Пальцы сами нашли ее ладонь и сжали.              Спереди маячила фигура Робин – в форменной жилетке оркестранта, с тяжелым футляром от трубы за плечом, который то и дело задевал ее ногу и заставлял морщиться.       На улице воздух был совсем другим – прохладный, насыщенный влагой. Машины мигали фарами, кто-то сигналил, вдалеке надрывалась чья-то магнитола, хрипло выкрикивая что-то на грани слов.              — Шум как после «Гремлинов», — буркнул Стив, склонившись к Вайолет. Пальцы крепче сжали ее руку.       — О, да, — она скривила губы в уставшей усмешке, — Только вместо попкорна – литры пота и победная эйфория.              — И монстры теперь в кроссовках, — вставила Бакли, перехватив футляр на другое плечо. Секунду спустя он снова стукнул ее по ноге, и она с тихим вздохом закатила глаза, — Гремлины хотя бы смешные. Эти – просто шумные и потные.       Харрингтон скосил глаза на нее и усмехнулся.       — Присмотрись к Карверу, Бакли.              Робин фыркнула, откинула голову и, качнув плечами, одарила его тем самым взглядом, в котором слышалось без слов: «Очень смешно». Они шли между тесно прижатых друг к другу машин, лавируя между зеркалами, ступая по липкому, поскрипывающему под подошвами асфальту.              Впереди, под высоким фонарем, уже маячил знакомый силуэт его «БМВ». Медовый свет медленно стекал по капоту, ломался на хромированных линиях, оседал на лобовом стекле мягким теплом, и Стив почти физически ощутил, как сиденья внутри еще хранят жар прошедшего дня.       Робин с глухим стуком опустила футляр на асфальт, потерла плечо и, прищурившись, метнула взгляд на Картер. В голосе звякнуло ленивое поддразнивание:              — Когда ты заорала на Синклера, у меня чуть труба сама не заиграла. Это что было – заготовка или чистый экспромт?              Вайолет обернулась, ее губы растянулись в улыбке, глаза блеснули упрямым огоньком.       — Боевой клич, — ответила она так, будто это объясняло все.       Харрингтон хмыкнул, опустился на капот и потянул ее к себе, обнимая за талию.       — Зато Лукас точно это запомнит, — сказал он, всматриваясь в ее лицо, — Но я так и не понял, при чем тут шоколад.              — Он понял, — невозмутимо бросила Картер, пожав плечами, — И, как видишь, сработало.       Бакли скрестила руки и, покачнувшись на пятках, подняла брови, словно ожидала признания.       — И все-таки, что это было?              Фонарь над ними мигнул. Раз – и теплый свет вдруг сменился холодным, лица рядом стали чужими, а тени под глазами – глубже. Второй – звуки улицы стали глуше, шаги вдалеке пропали, воздух стал плотным и вязким, дышать стало труднее. И уже через пару ударов сердца все вернулось в норму.              Вайолет повела плечами, словно ее пробрал озноб, дыхание стало короче, взгляд ушел куда-то в сторону – мимо него, мимо улицы, словно она на миг перестала видеть, что происходит вокруг.              — Картер, — тихо сказал Стив, позволяя ладони найти ее предплечье, сжимая его, — Ты в порядке?       Вайолет моргнула, возвращаясь в момент, и коротко кивнула.       — Да, — и, заметив его внимательный взгляд, добавила, — Я серьезно.       — Уверена?       Картер уже открыла рот, и он видел, как на губах начинает формироваться ответ, но слова так и не прозвучали.       Дверь восточного крыла с грохотом распахнулась, и на улицу вывалились трое. Хендерсон вылетел первым, жестикулируя так, словно дирижировал оркестром своей собственной славы, слова срывались с его губ быстрым потоком. Майк шел позади, покачивая головой с ухмылкой человека, который видел все и готов поспорить с каждым. А в середине уверенно шагала Эрика Синклер – подбородок гордо задран, плечи расправлены, и в ее походке было столько торжества, что Харрингтон без труда понял: в ее версии вечера весь триумф принадлежал только ей.       Вся троица сияла, и по быстрой, перебивающей друг друга болтовне Стив без труда понял – партия в «D&D» прошла на ура.       Он снова посмотрел на Вайолет. Улыбка на месте, но он слишком хорошо ее знал. В тени ресниц таилась усталость, почти невидимая, но читаемая для него безошибочно. Картер реагировала на все вокруг медленнее обычного.              Робин, перехватив его взгляд, закатила глаза и с ленивым раздражением бросила:       — Господи, Харрингтон, человек не спал всю ночь. Перестань смотреть так, будто она сейчас упадет.              — Вот именно, — вставила Вайолет, перехватывая его руку, и прищурилась так, будто хотела лишний раз подчеркнуть – беспокоиться не о чем, — Я в норме.       — Ага, — отозвался Стив, но глаза все равно невольно задержались на ее лице.       Те же растрепанные волосы, прядь, которую Картер привычно закинула за ухо; легкие тени под глазами; в изгибе губ – знакомая, упрямая нотка. Но он видел и то, что ускользнуло бы от чужого взгляда: ровные, слишком контролируемые вдохи, быстрые, проверочные взгляды в сторону, словно она прислушивалась к чему-то, что не мог уловить Харрингтон.              — Даже слишком, — пробормотал он, стараясь, чтобы в голосе звучало легкое поддразнивание, а не то, что на самом деле тянуло где-то в груди.       Вайолет закатила глаза и повернулась к Дастину, который уже махал руками, раз за разом задевая Уиллера. Эрика встала прямо перед Бакли, выпрямилась, подняла подбородок, будто на фоне уже звучали фанфары и ее имя вырезали на золотой табличке.       Стив слушал их вполуха, вставляя редкие комментарии, но все время ловил ее краем глаза, видел, как Картер прикусывает губу в паузах, как заламывает пальцы, словно пытается отвлечь себя движением, как щурится от смеха на долю секунды дольше, чем того требует момент. И даже сейчас, когда Вайолет стояла рядом, смеялась, говорила, невзначай касалась его рукой, Харрингтон не мог выбросить из головы ту секунду, когда ее взгляд стал пустым, а весь мир вокруг – исчез.              Что-то было не так.       Мысль уже крутилась где-то на краю сознания, но он так и не решился произнести ее вслух.