Stranger things: the beginning of the end.

      27 марта 1986 года.              Тишина, повисшая в комнате, оседала на коже, липла к вискам, заполняла легкие, требуя усилий для вдоха. Вайолет несколько долгих секунд смотрела на Бертона, не моргая, будто любое движение могло спровоцировать что-то необратимое. За это короткое, почти неподвижное мгновение в сознании выстроилась четкая, болезненно ясная цепочка: Стив знал.              Это холодное и неожиданное понимание мгновенно замедлило все внутри нее. Мысли потяжелели, тело стало чужим, неотзывчивым. Картер пришлось буквально сжать это чувство, смять его до глухого, ровного шума, чтобы снова иметь возможность двигаться, а не застыть рядом с ним.       Она шагнула вперед и опустилась на корточки возле Макса. Два пальца легли ему на шею, где под кожей в норме должна быть уверенность, ритм, жизнь. Пульс был: слабый, неровный, но достаточно ровный, чтобы ее мозг зарегистрировал: угрозы для жизни нет.              Но с каждым толчком под подушечками пальцев в голове всплывало лицо Харрингтона. Его руки, его голос, всегда чуть тише, когда он говорил с ней, его взгляд, в котором сквозило уверенное право быть рядом, держать, знать. Право, которое он позволил себе, скрывая то, что теперь отзывалось внутри тупой, унизительной болью.              Картер ясно знала, где находится Стив. Его взгляд давил между лопаток, будто физически. Он, вероятно, ждал, что она повернется, начнет задавать вопросы, потребует объяснений, даст трещину. Но Вайолет упорно смотрела мимо, словно в его стороне было что-то липкое, недостойное даже периферийного внимания. Казалось, если Вайолет позволит себе задуматься об этом хотя бы на секунду, ее собственный контроль даст трещину.              Это было похоже на издевку без слов. Харрингтон знал, скрывал, выбрал молчание там, где она не прощала даже полутонов. И чем яснее вырисовывалась эта картина, тем плотнее внутри сжималось что-то жесткое, холодное, превращая любое вынужденное действие рядом с Бертоном в бессмысленный, раздражающий ритуал.              Картер выдохнула, выпуская через легкие лишнее напряжение, и, не поднимая взгляда, потянулась к Максу. Подхватив его под плечи, она попыталась приподнять его корпус, чтобы хотя бы сдвинуть с места и перетащить к дивану. Он оказался тяжелее, чем выглядел – тело сразу дало понять, что это не получится легко. Поврежденное плечо отозвалось резким, неприятным зудом, который будто ударил внутрь, в сам сустав.              Вайолет стиснула зубы, не позволяя ни звуку, ни гримасе сорваться наружу. И попыталась сместить нагрузку, изменить хват, но уже знала: одна не справится.       — Никто не хочет помочь? — процедила она.       Робин застыла, приоткрыв рот, и тут же закрыла его, неловко переминаясь с ноги на ногу. Лукас отвел глаза и уставился в пол, словно внезапно обнаружил там что-то крайне важное. Эрика дернулась, вскинув подбородок, но так и осталась на месте, скрестив руки.              Нэнси, напротив, сделала шаг вперед. Плечи были напряжены, спина прямая до неестественности, пальцы сжались в кулаки так сильно, что кожа на костяшках побелела.              — Из-за него погибла Барбара, — бросила она.              Картер подняла голову, позволив себе одну короткую секунду, чтобы стереть все лишнее с лица и вернуть ему холодную собранность.              — Хочешь расплаты? — спросила она, кивая на Бертона, безвольно повисшему на ее руках, — Сейчас? Здесь?       Ее взгляд скользнул к Мэйфилд, вцепившуюся в наушники.              — У нас много времени.              Вайолет снова наклонилась к Максу, мышцы рук и спины напряглись до предела, удерживая не только его вес, но и ту злость, что уже подбиралась к горлу, стягивая его изнутри. По поврежденному плечу прошла болезненная, рваная волна. Виски отозвались глухим, навязчивым гулом. Она стиснула челюсть, не позволяя ни звуку сорваться наружу, и не разжала пальцев.              Если Картер уступит сейчас, если позволит себе признать, что ей больно, значит признает и другое, то, от чего пытается убежать с того самого момента, когда поняла, что Стив все это время шел с ней, делая вид, что ничего не скрывал.              Она потянула Бертона на себя, делая шаг назад, и почти сразу заметила, как тяжесть изменилась, словно распалась, стала податливее. Вайолет подняла голову и заметила, как с одной стороны была Макс с напряженной челюстью и сосредоточенным взглядом. С другой неловко, но решительно наклонился Дастин, перехватывая вес, поправляя хват и кряхтя сквозь сжатые зубы.               Вместе они дотащили Бертона до дивана. Когда его тело наконец опустилось на подушки, Картер выпрямилась. Мир на мгновение качнулся, словно пол под ногами потерял устойчивость, но она удержала равновесие. Единственное, что выдало напряжение, легкая дрожь в пальцах правой руки, прежде чем они сомкнулись в плотный кулак.       — Ну? — хрипло пробормотала Вайолет, сглатывая ком в горле, — Что дальше? План?              На долю секунды показалось, что ответа не последует, что тишина снова станет их общей вязкой защитой. Но Хендерсон не выдержал. Он резко вдохнул, вскинув плечи, и сделал полшага вперед, оглядываясь по сторонам так, будто проверял, не заткнут ли его прежде, чем он закончит.              — Мы можем… — начал, запнувшись, и тут же продолжил быстрее, — Можем отвлечь его на Макс.              Билли усмехнулся краем рта и, выхватив обрез из рук Синклер, перекинул оружие между ладонями, словно пробуя его на вес.              — А может, тебя пустим в расход? — бросил он с кривой ухмылкой, — Или страшно, беззубый?              Мэйфилд сняла наушники и позволила им соскользнуть на шею. Она подняла голову, поочередно взглянув на них. В глазах не мелькнуло ни испуга, ни сомнения, будто слова Дастина не напугали ее, а, напротив, расставили все по местам.       — Если это поможет прикончить ублюдка, — уверенно сказала она, — Я готова.       Лицо Харгроува исказилось, ноздри раздулись, голос сорвался на крик еще до того, как он полностью сформулировал фразу.              — Закрой рот, — прошипел он, указывая на Макс стволом, — Напомнить, как ты чуть не обделалась пару минут назад?              Лукас мгновенно дернулся к ней, вставая между Мэйфилд и остальными, приподнимая ладони в защитном жесте.              — Ты с ума сошла? — заговорил он, наклоняясь к ней и отчаянно ловя ее взгляд, — Это опасно. Ты и так была на грани в прошлый раз.       Бакли что-то быстро сказала, почти одновременно с Дастином, который начал спорить с Билли, перекрикивая его и размахивая руками. Эрика бросила колкость, не скрывая раздражения. Уиллер повысила тон, пытаясь вернуть разговор в хоть какие-то рамки, но напряжение только усилилось. Комната мгновенно наполнилась какофонией голосов, резких движений, перекрывающихся фраз и шагов, которые звучали слишком громко для тесного пространства.              Картер ловила себя на том, что отдельные слова больше не складываются в смысл. Они превращались в сплошной гул, навязчиво давящий на виски. Лица мелькали перед глазами, как вырванные из контекста кадры: напряженная линия челюсти Синклера, упрямо поднятый подбородок Макс, перекошенное яростью лицо Харгроува, руки Эдди, взлетающие в воздух в бесполезных попытках перекричать остальных.              Все это требовало реакции. Вмешательства. Контроля. Того, что Вайолет обычно умела давать себе без раздумий.              Но внутри больше не было места. Ни для решений, ни для споров, ни для ответственности. Там было слишком много трещин – и одна из них носила имя Харрингтона.              Она сделала шаг назад, затем еще один, пользуясь тем, что никто не смотрел на нее впрямую. Спина коснулась стены. Картер двинулась вдоль нее, ведя ладонью по холодной поверхности, словно та могла удержать ее здесь, не дать рассыпаться окончательно. Голоса остались позади, расплылись, потеряли четкость, превратившись в далекий, раздражающий фон.              Небольшой коридор встретил ее полумраком и затхлым воздухом, и это оказалось почти облегчением. Она прошла несколько шагов, пока шум из гостиной окончательно не исчез за поворотом, и только тогда позволила себе остановиться. Пальцы сомкнулись на холодной, гладкой ручке, и Вайолет задержалась на секунду, собирая себя по кускам, прежде чем толкнуть дверь и войти.              Комната встретила ее спертым воздухом и беспорядком: разбросанные вещи, смятые простыни, тени в углах. Картер закрыла дверь чуть сильнее, чем собиралась. Глухой удар о дерево отозвался внутри неприятным эхом, как будто подтвердил: здесь можно перестать держать лицо, но нельзя перестать думать.              Она сделала несколько шагов почти на ощупь. Ноги вдруг стали ватными, будто все напряжение, удерживавшее ее до этого момента, разом схлынуло и оставило после себя пустоту и тяжесть. Кровать возникла перед ней неожиданно близко, и Вайолет просто позволила себе опуститься на край матраца. Локти сами уперлись в колени, пальцы зарылись в волосы, и сжали голову, пытаясь физически удержать все, что рвалось наружу.       Внутри тут же всплыл голос Макса и слова, запомнившиеся слишком четко, с той мягкой, ленивой интонацией, которой никогда прежде не было.       Отвлечь. Переключить. Перенести внимание.              Слова прокручивались снова и снова, цепляясь друг за друга, как зазубренные осколки, и чем сильнее Картер пыталась вытолкнуть их из головы, тем настойчивее они возвращались, складываясь в картину, от которой теперь невозможно было отвернуться. Лето. Его спокойствие, казавшееся тогда надежным. Его тихая, почти успокаивающая уверенность. То, как Стив подталкивал ее вперед, будто невзначай, словно заранее знал, к чему все идет, словно ни на секунду не сомневался в правильности выбранного пути.              Вайолет резко втянула воздух, и вместе с этим вдохом в теле начала неумолимо подниматься злость. Сначала вязкая, теплая, почти сонная, а затем все более резкая, обжигающая, разъедающая изнутри, будто кислота. Плечи напряглись сами собой, челюсть свело до тупой боли в зубах, пальцы вцепились в волосы сильнее. Она удерживала себя на месте, чтобы не вскочить, не пойти обратно, не вытащить его на свет и не потребовать ответов, на которые она уже знала ответы.              Харрингтон согласился.       Бертон сделал это на условиях Стива.              Эта мысль начала разлагаться, заполняя все внутри, превращаясь в густую, тяжелую ярость, от которой задрожали пальцы и перехватило дыхание. Картер попыталась оттолкнуть ее, зацепиться за что-то практичное, требующее расчета: Векна, его привычки, его слабые места, способы перехватить инициативу прежде, чем он снова доберется до Макс. Она перебирала варианты, прокручивала их в голове, стараясь выстроить хотя бы приблизительный план, потому что план всегда был якорем, способом не развалиться, не дать эмоциям взять верх.              Но Картер снова и снова возвращались к Харрингтону. К его лицу, к его молчанию, к тому, как он стоял рядом, смотрел на нее и не сказал ни слова именно тогда, когда это имело значение. От этого внутри что-то сжалось до болезненного спазма. По коже прошла мелкая дрожь, напряжение скопилось в груди и потянулось вверх, к горлу, грозя прорваться наружу вместе со слезами.              Вайолет прижала ладонь ко рту. Ногти впились в кожу, оставляя жгучие полумесяцы. Боль была простой, понятной, контролируемой, на короткое мгновение этого оказалось достаточно, чтобы вернуть себе опору. Она заставила себя сделать медленный вдох, затем еще один, разбивая дыхание на счет, концентрируясь на движении воздуха, на ритме сердца, загоняя ярость глубже, туда, где она не могла помешать думать.              Не сейчас. Сначала – Векна. Потом – все остальное.              Она повторила эту формулу про себя еще раз, словно могла удержать себя в пределах допустимого одним лишь набором слов. И какое-то время это действительно работало: дыхание выровнялось, мысли собрались в узкий, сухой ряд: сколько их, где можно достать оружие, кто из них держится на реальной выдержке, а кто на чистом выбросе адреналина.              Пока за дверью не раздался звук – слишком осторожный, чтобы быть случайным, и слишком знакомый, чтобы ее тело не распознало его раньше разума.              Дверь приоткрылась, и Картер поняла, кто вошел, не глядя. Ее поразило, с какой ясностью она различала его присутствие по мелочам: по тяжести шагов, по короткой паузе между ними, по теплу, невольно поднимающемуся в груди. От этого осознания стало почти физически противно – и от него, и от себя, от того, насколько глубоко Стив успел в нее встроиться.              К горлу подступила резкая, холодная тошнота, Вайолет знала: стоит поднять взгляд – и все, что она с таким усилием загоняла внутрь, прорвется без остатка.       Харрингтон остановился у стены, не приближаясь, будто рассчитывал, что расстояние поможет удержать и себя, и ее. Но дистанция не значила ничего: он уже был здесь, а значит, все, что Картер пыталась удержать в белом шуме, снова начало обретать форму.       — Почему? — выдавила она, поднимая на него глаза.              Его лицо было пугающе пустым, словно Стив сознательно стер с него все живое. Все те мелкие, почти неуловимые выражения, которые Вайолет успела выучить, к которым привыкла и, как теперь стало ясно, позволила себе привязаться. Ни дрогнувших губ, ни напряженной складки между бровями, ни попытки объясниться взглядом. Это выглядело как броня, как тщательно выстроенная защита, чтобы она не смогла ухватиться ни за одну трещину.              Харрингтон молчал слишком долго. Настолько, что Картер поймала себя на странном, почти унизительном желании – не услышать объяснение, не получить ответы, а просто увидеть хоть что-то. Вину. Колебание. Страх. Любую человеческую реакцию, которая доказала бы, что ему не все равно, что он хотя бы понимает, что именно сделал.              Стив провел рукой по шее, с силой разминая мышцы, словно хотел вытолкнуть из себя все лишнее. Этот жест, знакомый до автоматизма, показался ей почти издевательским своей обыденностью – слишком повседневным для момента, в котором все трещало по швам.              — Тогда это казалось правильным решением, — произнес он наконец. Его голос был спокойным до неуместности. Ни оправданий, ни просьбы понять, ни попытки смягчить сказанное.       Злость, до этого вязкая и расплывчатая, начала стягиваться в плотный, острый узел где-то под ребрами, словно внутри медленно закручивали винт. Вайолет сжала пальцы, почти до боли, удерживая себя на месте, потому что первым импульсом было вскочить, стереть это спокойствие с его лица, заставить его перестать говорить так, словно все, что между ними было, не имело значения.              — Тогда? — переспросила она. В висках тяжело стучало, а к горлу поднималась горячая, горькая волна, — Значит, сейчас ты понимаешь, что молчать – это чертов идиотизм?              Картер даже не могла подобрать точного слова. Предательство? Решение, принятое за ее спиной, где на кону стояло ее доверие, ее выбор, ее право решать самой? Под кожей на шее дернулся нерв, в груди стало тесно, и злость методично, продолжала нарастать, превращаясь в то состояние, где желание услышать правду почти не отличалось от желания разрушить все, что Харрингтон пытался сохранить своим молчанием.       Стив смотрел на нее несколько секунд, в его взгляде наконец появилась трещина. Вайолет с отвращением поймала себя на том, что этот разлом все еще задевает, все еще вызывает старый, привычный импульс сделать шаг навстречу, будто близость могла что-то исправить.       — Если бы не это, — сказал он, — Ты бы продолжала бегать за ним. Пошла бы в «Старкорт». Начала бы выяснять, договариваться… умолять его принять твою же помощь.              Картер на мгновение даже перестала дышать. Она ожидала оправданий, объяснений, чего угодно, но не этого. Не приговора ей самой: ее упрямству, ее попыткам держаться за Макса, ее вере в то, что все еще можно исправить, если не отпускать.       Харрингтон сделал полшага вперед, и теперь в его лице было слишком много живого, чтобы это можно было назвать спокойствием. Челюсть напряженно ходила, брови сошлись, взгляд стал жестким, почти колючим, словно наконец отказался от защиты и перешел в наступление, потому что другого выхода для себя больше не видел.              — Сколько раз ты говорила, что до тебя долго доходит? — продолжил он, — Десятки раз? Сотни? Даже Бертон понял, что хватит. Но не ты.              Стив провел пятерней по волосам и резко выдохнул, словно этот выдох должен был удержать его от чего-то большего. Не удержал. В следующей фразе уже не было ни логики, ни объяснения – только то, что он сам считал заботой, то, что называл любовью, искривленной уверенностью в праве решать за нее.       — Кто-то должен был закончить все это.              Внутри будто одновременно обрушилось несколько слоев: сперва резкий, парализующий холод, от которого на секунду перехватило дыхание, затем жар, поднимающийся из глубины живота и расползающийся по ребрам, а следом – глухая, вязкая ярость, от которой в горле стало тесно, а руки налились тяжестью, словно на них сомкнулись невидимые браслеты.              Под каждым ударом сердца, жила другая, куда более опасная правда – Харрингтон видел ее слабее, чем Вайолет позволяла себе быть. Он принимал ее упрямство за слепоту. Он решил, будто его… любовь дает ему право перекраивать ее жизнь, вырезать лишнее, править курс без ее согласия.              Мысль не принесла ни ясности, ни облегчения. Для рассуждений о любви, заботе и праве внутри больше не осталось места – там была только раскаленная реальность, в которой человек, которого она любила, стоял напротив и говорил вещи, от которых выворачивало желудок, а еще что-то глубже, инстинктивное, будто организм отказывался признавать его своим.              Картер вскочила с кровати и в два быстрых шага преодолела расстояние между ними, уловив тепло его тела, запах, знакомый до мельчайшей ноты, который раньше успокаивал, притягивал, а теперь только усиливал ярость. Она толкнула Стива в плечо, вкладывая в этот толчок бешенство, которое больше не могла удержать.       — Да с чего ты взял?!              Вайолет толкнула его снова. Харрингтон качнулся, на мгновение потеряв равновесие, но он не отступил, упрямо оставаясь на месте, словно решил выдержать ее напор, будто физическая неподвижность могла стать доказательством правоты.       — Кто тебе дал право решать за меня?!              Картер пристально всматривалась в его лицо, ища подтверждение, что ошибается, что где-то там, под этим выражением, все еще есть тот Стив, которого она знала – живого, теплого, иногда смешного, тот, кто смотрел на нее не как на проблему, не как на ошибку, которую нужно исправить, а как на человека, с которым можно делить страх, не отнимая у него выбора.              Взгляд цеплялся за детали, словно за улики. Две родинки на щеке, раньше казавшиеся чем-то родным, теперь выглядели чужой отметиной на незнакомом лице. Линия губ, знакомая по поцелуям, была слишком жесткой, сжатой. Даже глаза, которые раньше удерживали ее, теперь отражали не ее саму, а какую-то другую версию, которую он предпочел видеть вместо нее.              В этих знакомых чертах больше не было близости – в них проступала власть.              Харрингтон перехватил ее ладони в воздухе, сжимая до боли. Пальцы свело судорогой, и Вайолет дернулась, пытаясь вырваться. Его прикосновения больше не успокаивали – они удерживали, фиксировали, контролировали.              Подчиняли.       — Я сделал это ради нас обоих, Бхрамари, — выдохнул он, — Ты же знаешь, если бы не это, ты так и жила бы в его тени.              Картер застыла, словно в нее вогнали что-то холодное и тупое, выключившее дыхание. «Ради нас» и «Бхрамари», произнесенные так уверенно, так по-хозяйски, прозвучали как печать: право решать за нее, за ее страхи, за ее выборы, и называть это заботой, когда на самом деле за этим стояло нечто куда более личное и грязное.              — Не смей… — голос сорвался в шипение, — Не смей меня так называть.              Ее взгляд опустился на его руки, которые перестали быть опорой, перестали быть теплом, к которому она всегда тянулась сама. Теперь это был ожог, от которого по коже бежали мурашки и тут же сменялись онемением. Тело реагировало предательски честно: горло стянуло, грудь сжалась, а на глазах мгновенно выступили горячие слезы.              — Нет… нет… нет… нет…              Вайолет медленно качнула головой, отрицая саму реальность, в которой Стив вообще мог такое сказать. Потом все быстрее, упрямее, потому что неверие было единственным, что удерживало ее от того, чтобы окончательно рухнуть прямо здесь, между его ладонями и этим воздухом, который вдруг стал слишком тесным.              — Ты сделал это ради себя! — выкрикнула она, — Ты все… ты просто…              Картер рванула руки на себя, вложив в это движение все, что еще напоминало о самоконтроле, и выскользнула из его хватки. Запястья отозвались тупой, горячей болью, а кожа на ладонях еще несколько секунд хранила липкую память о его пальцах.       — Я верила тебе, — выдохнула она, — Я верила тебе…       Вайолет ударила его в грудь, отчаянно отталкивая то, что Харрингтон только что разрушил. Толчок отдался тупой болью в плечах, в локтях, но эта боль была понятной, физической, в отличие от того, что творилось внутри.       Картер толкнула снова. Потом еще раз. И еще. Слезы уже текли без остановки, сбивались на подбородке, капали на футболку, но она продолжала, будто каждое движение могло вытолкнуть из нее этот кошмар.              Стив стоял, покорно выдерживая натиск, словно вцепился в какое-то внутреннее правило: выдержать, не сорваться, не дать себе схватить ее снова, не прижать, не закрыть собой этот крик.       — Оно того стоило, — вдруг прошептал он.              Его мучительное «я себя контролирую» вдруг показалось ей не достоинством, а продолжением той же самой логики: Харрингтон все еще решал, что допустимо, что правильно, даже сейчас.       — И я сделал бы это еще раз, — добавил он.              Стив поймал ее запястья в тот момент, прежде чем Вайолет снова ударила его ладонями в грудь. Кости под кожей отозвались горячим уколом. Картер вздрогнула не столько от боли, сколько от ясности жеста: остановить, зафиксировать, лишить движения, лишить выбора – сделать так, как он считает правильным.       — Я люблю тебя.              Эти слова, сказанные сейчас, словно «люблю» могло накрыть собой все остальное, оправдать, поставить печать поверх того, что уже было разрушено.       — Заткнись, — прошептала она.              На секунду ее накрыла паника, поднимающаяся от живота к диафрагме, к горлу, к пальцам, которые вдруг стали холодными и непослушными. Вайолет дернулась, потом еще раз, и еще, не выбирая направление, не думая о том, как это выглядит со стороны, чувствуя только, как ноют запястья.              Цепочка на шее резко натянулась, кулон ударился о ключицы и повис тяжелым грузом. Картер пугающей ясностью поняла, что сейчас ощущает его не как украшение и не как память, не как тихое «я рядом», а как петлю, как что-то, что стягивает горло, мешает дышать, требует уступить, подчиниться, остановиться там, где она больше не хотела останавливаться.       — Посмотри на меня, — выпалил Харрингтон, сжимая ее запястья сильнее, — Я люблю тебя.              — Закрой рот, — уже громче процедила Вайолет, с надрывом, и рванулась изо всех сил, выскальзывая из его рук и отступая на шаг назад.              Свобода выстрелила в нее мгновенной, болезненной реакцией: тело сжалось, дыхание стало рваным, а внутри поднялся тот самый, давно забытый страх – страх снова быть присвоенной, сведенной к функции, к роли, к территории. Все это время она боялась Истязателя. Его рук, его власти, и только сейчас Картер поняла: тот, кого она должна была обходить стороной, все это время был рядом, смотрел на нее карими глазами и шаг за шагом строил клетку, в которую Вайолет добровольно, раз за разом возвращалась сама.       Рука сама поднялась к шее. Пальцы запутались в цепочке, запившись ногтями о металл, и Вайолет дернула ее вниз. Кожа вспыхнула жгучей полосой, кулон соскользнул в ладонь тяжелым, холодным комком, Картер сжала его, чувствуя, как ребро цветка впилось в кожу.              — Все это время я боялась его, — выдохнула она, стирая слезы тыльной стороной ладони, — Боялась, что он вернется и снова залезет мне в голову.              Вайолет подняла взгляд.       — А надо было бояться тебя.              Лицо Стива застыло. Карие глаза вдруг стали почти стеклянными, будто в них резко включили свет, ослепивший прежде всего его самого. Взгляд сорвался, пробежал по ее лицу: по покрасневшим щекам, мокрым ресницам, губам, сжатым в тонкую линию, задержался на цепочке в ее пальцах и рванул обратно, к глазам, с таким отчаянным, почти детским усилием, словно он искал там кнопку «отменить», которой уже не существовало.       Харрингтон сделал полшага вперед, и тут же замер, будто уперся в невидимую стену. Губы разошлись, дрогнули, снова сомкнулись. Вайолет видела, как он сдерживал себя, потому что любое слово сейчас стало бы не попыткой все исправить, а последним гвоздем в том, что еще минуту назад называлось «мы».              Картер не дала ему этого шанса. Она швырнула кулон с цепочкой в него, коротким, злым броском. Металл звякнул, ударившись о его грудь, соскользнул вниз и упал на пол, ловя свет и превращаясь в жалкую, нелепую побрякушку, лишенную смысла и тепла, которое она носила на себе так долго.       — Забери свой поводок.              Вайолет прошла мимо него, зацепив плечом косяк, нарочно отметив границу, и вышла, не оглядываясь. Она знала: стоит повернуть голову и снова увидит его лицо, его руки, его попытку выглядеть человеком, который все еще имеет право что-то объяснять.              Картер шла вперед почти вслепую, не разбирая дороги, будто пространство само расступалось перед ней из жалости или страха. Она смахивала ладонью слезы с лица резкими, неловкими движениями, размазывая влагу по щекам, вискам, шее и желая стереть сам факт того, что все это с ней происходит. Пальцы дрожали, дыхание рвалось на короткие, неровные вдохи, шаги сбивались, но она упрямо продолжала идти – остановиться значило дать всему этому настигнуть ее целиком, без остатка.       Вайолет заметила бледную Робин, стоявшую у входа в гостиную. Ее застывший силуэт резанул взгляд, и вместе с ним в голове без спроса вспыли слова Макса.              …попросим твою подругу высказаться?..       Бакли знала. Она была в курсе. Была частью этого круга, этого молчаливого сговора, где Картер оставили за пределами, потому что так было удобнее, безопаснее, «правильнее» – для всех, кроме нее.       Робин сделала шаг к ней, вытянув руку.              — Подойдешь ко мне еще ближе, — на ходу бросила Вайолет, — Весь город узнает о тебе и Вики.              По лицу Бакли пробежала тень, в глазах одновременно вспыхнули страх и обида. Та явно ждала другого: срыва, крика, слез, может быть, удара – чего угодно, что позволило бы ей действовать, утешать, оправдываться. Но не этого холодного, выверенного «держись подальше».              На короткий, неприятный миг внутри Вайолет мелькнуло удовлетворение. Наконец-то хоть кто-то понял: к ней нельзя тянуться, как к сломанной вещи, которую можно аккуратно собрать обратно теплыми словами и виноватыми взглядами.              Ее не нужно чинить.              Ей нужно только одно: чтобы Мэйфилд была в безопасности.              И чтобы Векна ни до кого не дотянулся.       

***

             Макс пришел в себя, словно его неаккуратно вернули обратно, забыв стереть отпечатки чужого вмешательства. Сознание всплыло без предупреждения, без той спасительной дымки, что обычно отделяет небытие от реальности.              Холод плитки давил на щеку, тянулся по коже неприятной, липкой стужей. Сердце билось тяжело, неровно, с глухими паузами между ударами, словно каждый раз останавливалось, прислушивалось к чему-то и только потом решалось продолжить.              Бертон попытался пошевелиться, но тело откликнулось с задержкой. Реальный, плотный воздух обжег легкие. Следом накатила запоздалая, тупая боль, расползающаяся по голове пульсирующими волнами. Он скривился, на секунду прикусил губу, позволяя этому ощущению закрепить реальность. Боль была. Значит, тело снова принадлежало ему. По крайней мере, формально.              Тень обещала помочь. Обещала взять все на себя, избавить от необходимости решать, выбирать, терпеть. Но вместо этого она захватила тело, использовала его, как инструмент, ломая, вскрывая то, что должно было остаться в тайне. А Макс все это время был внутри, мог только смотреть и с холодным, нарастающим ужасом понимать, что остановить происходящее не способен.              В памяти вспыхивали резкие движения рук. Голос, вырывающийся из его горла, но звучащий иначе, чуждо, с интонациями, которые он никогда бы не позволил себе. А еще взгляды, которыми Фантом распоряжалась, как оружием, оценивая остальных.              Бертон ждал привычного шипения, тяжелого присутствия у самого виска, язвительного комментария, который всегда приходил, даже когда он не просил.       Но ничего.              Тень молчала.              От этой тишины по спине пробежал холод. Макс пролежал еще несколько секунд, позволяя тяжести собственного тела прижимать его к полу, проверяя, действуют ли прежние законы. Гравитация не подвела. Мир держался.              Бертон уперся ладонями в плитку, скользя пальцами по гладкой, холодной поверхности. Затем подтянул колени, неловко сместил вес, стиснув зубы до тупой боли в челюсти. Когда он все же приподнялся, то застыл на полусогнутых ногах, затаив дыхание и прислушиваясь к себе, почти надеясь, что все происходящее – остаточная галлюцинация, ошибка восприятия, что сейчас он очнется в трейлере Харгроува.       Между. Макс снова здесь.              Школьная столовая раскрылась перед ним во всей своей безразличной целостности. Длинные столы стояли ровными рядами, выстроенные с почти военной аккуратностью. Перевернутые стулья торчали вверх ножками, напоминая застывших, вывернутых насекомых. Под потолком гудели лампы, издавая ровный, убаюкивающий звук, которому было совершенно все равно, кто лежал на полу минуту назад.              Бертон помнил, как воздух стал плотным, как в реальности пошли необратимые трещины. Помнил момент, когда вышел из себя, когда сорвался, когда накричал на Фантом – и тут же все полетело к чертям. А теперь – ничего. Словно разлом аккуратно стерли, спрятали под тонкий слой нормальности. Столовая выглядела ровно так же, как за секунду до того, как он потерял контроль, до того, как Изнанка рванулась внутрь, ломая границы.       Внутри нарастала тяжелая, глухая безысходность. Почему Макс снова здесь. Почему именно эта точка. Почему все вернулось к «до», словно его вырезали из линии времени и аккуратно вставили обратно, не удосужившись объяснить правила.       Он выпрямился, шатаясь, и оперся ладонью о край ближайшего стола. Холодный металл под пальцами отозвался легкой вибрацией, словно Бертон снова собирался прорваться сквозь окна.              Макс с усилием отвел руку, выпрямился и огляделся. И чем дольше он смотрел, тем настойчивее, почти болезненнее в голове собиралась одна и та же мысль: его не просто вырубили. Его остановили.              Бертон не помнил удара. В памяти не было ни вспышки, ни резкого толчка, ни боли – только мгновенный, абсолютный обрыв, словно кто-то дернул рубильник. Сомнений не оставалось: если они на это решились, значит, они почувствовали угрозу. Почувствовали тот самый момент, когда равновесие дало трещину, когда что-то начало выходить из-под контроля, и среагировали быстрее, чем он успел осознать, что именно происходит и насколько все уже плохо.              Эта мысль зацепилась и потянула за собой следующую, более четкую, неприятно острую, будто лезвие, медленно входящее под кожу.              Вайолет. Ее короткий, почти неуловимый взгляд, скользнувший в сторону Мэйфилд взгляд. Затем та, не задав ни единого вопроса, сразу потянулась к наушникам, словно ждала именно этого сигнала.              Сера.              Из-за нее Картер настояла изолировать Максин от происходящего. Значит, Другой был где-то поблизости. Где-то совсем рядом, настолько близко, что даже мысль об этом начинала давить изнутри…       Бертон провел ладонью по лицу, стирая ощущение холода с кожи, и замер. Прислушался к себе с почти болезненной сосредоточенностью, ожидая шепота, насмешливую интонацию, любое движение внутри. Но в ответ была только пустота. Глухая, неправильная тишина, в которой не за что было зацепиться.              И тогда Макс заметил фигуру за соседним столом. Та, что, казалось, всегда там находилась, но почему-то оставалась за пределами его восприятия.       Темные волосы, короче, чем есть на самом деле, лицо было без следов серы или крови, но все же чужое. Из-за спокойного, слишком осмысленного взгляда, в котором было знание.       — Ты был близок, — негромко произнесла Фантом Вайолет.              Бертон втянул воздух сквозь зубы, сдерживаясь. Первый порыв был грубым, почти яростным: выкрикнуть, потребовать объяснений, спросить, какого черта она устроила и что это вообще было. Губы разомкнулись, но в тот же миг Тень подняла ладонь.              Слова исчезли, словно саму возможность речи аккуратно выключили. Макс судорожно сглотнул, ощущая, как горло сжимается, а липкая и унизительная беспомощность поднимается откуда-то изнутри.       — Это лишнее, — сказала она.              Фантом встала из-за стола и сделала шаг в его сторону, затем еще один. Бертон невольно отступил назад. С каждым ее движением по позвоночнику медленно расползался вязкий и тяжелый холод, возникающий тогда, когда опасность не заявляет о себе вслух, а просто смотрит прямо и ждет, пока ты сам все поймешь.              Тень остановилась на расстоянии вытянутой руки.              — Возможно, он ближе, чем ты думаешь.              Она наклонила голову вбок, разглядывая его с интересом, с каким рассматривают исправно работающий механизм, прежде чем разобрать его на части.              — Ты сделал все правильно, Максвелл.       Через секунду голос стал ниже, плотнее, в нем появилась вибрация, от которой у Бертона неприятно заныли зубы.               — Я не сомневался в тебе.               С пугающе уверенной грацией Вайолет откинула голову назад, открывая горло. В следующее мгновение раздался сухой, отчетливый хруст. Затем еще один. И еще. Аккуратная и методичная цепочка звуков, словно внутри нее кто-то проверял кости на прочность, переставляя их на новые места.              Макс инстинктивно попытался отступить еще на полшага, но ноги отказались подчиняться. Он застыл, беспомощный, способный лишь смотреть.              Кожа на ее лице натянулась, теряя форму, превращаясь во что-то угловатое и хищное, с провалом там, где должен был быть нос. Скулы выступали все резче, словно их вытачивали изнутри. Медленно, позвонок за позвонком вытянулась шея, а плечи разошлись в стороны, расширяясь, уступая место чуждой, неправильной анатомии. Волосы будто исчезли, исчезая под серой кожей, которая быстро покрывалась темными прожилками, словно под ней проступала мертвая корневая система.       Уже через мгновение перед ним стоял он.              Другой.              Высокий, искривленный, с вытянутыми конечностями, будто собранными из разных, не предназначенных друг для друга частей. Тело напоминало кору старого, высохшего дерева, прорезанную трещинами, из которых тянулись темные жилы. С лицом, в котором были расчет и терпение.              Животный страх мгновенно накрыл Бертона. Желудок сжался болезненным узлом, дыхание сбилось, мышцы напряглись, готовясь бежать, хотя разум уже знал: бежать некуда. Макс в его власти.              Снова.              Другой наклонился ближе, заполняя собой пространство. Бертон почувствовал внутреннее давление, словно чьи-то пальцы медленно сжимали его мысли, перебирая их одну за другой, проверяя на прочность, на полезность, на степень податливости.              — Теперь каждый занял свое место, — сказал он спокойным тоном, в котором слышалась похвала, — Осталась лишь формальность.       Невидимая сила опустилась на плечи, придавливая их вниз с методичной, равнодушной настойчивостью. Колени дрогнули, позвоночник отозвался тупой, разливающейся болью, от которой на мгновение потемнело в глазах.              Макс попытался сопротивляться, как и все разы до этого. Пальцы судорожно сжались в пустоте, челюсть напряглась до боли, дыхание сбилось. Но секунду спустя он все равно оказался на коленях, ударившись ими о плитку. Холод пола мгновенно закрепил происходящее, не оставив ни единой лазейки для самообмана.              — За свое отступничество ты избежал кары, — произнес Векна.              Каждое слово находило внутри Бертона заранее подготовленное место, врезаясь туда с неприятной, почти хирургической точностью.              — Но это не моя милость. Это следствие твоей природы.              Макса трясло так, словно его собрали наспех и забыли закрепить самые важные болты. Любое движение, даже дыхание, грозило разрушением. Страх жил в теле, тяжелым сгустком под кожей, вязко оседая в животе, сдавливая горло, и распирал грудную клетку изнутри, мешая вдохнуть до конца. Он уставился в плитку у своих колен, в паутину тонких трещин, цепляясь за них взглядом, будто если не отвести глаз, если удержаться за этот простой, холодный узор, в нем самом еще удастся сохранить хотя бы обломок чего-то человеческого.       — Скажи мне, Максвелл, — продолжил Другой учтивым, почти вежливым тоном, — Каково это – понимать, что все, что ты делал, было предопределено задолго до твоей связи с этими ничтожными существами?              Бертон вздрогнул и рывком вскинул голову. В шее отозвалось тянущей, почти рвущей болью, но он встретился взглядом с Векной. На короткое, пугающе ясное мгновение ему показалось, что угол его рта сместился. Не улыбка. Нет. Скорее, сухая и точная отметка, как галочка в конце безупречно решенного уравнения. От этого зрелища внутри все болезненно сжалось, Макс понял: это не радость победы. Это фиксация результата. Констатация факта.       — Последний этап завершен безупречно, Максвелл, — неторопливо произнес Векна, слегка склонив голову, оценивая работу, выполненную чужими руками, — Фигуры расставлены. Семя разлада посеяно. А старые марионетки уже тянутся к нитям своего хозяина… в последний раз.              И именно в этот момент внутри Бертона что-то окончательно встало на свое место.              Цельная, жестокая в своей ясности картина сложилась. Он увидел собственный путь, как аккуратно проложенный маршрут, прямо как тот, который нарисовала Вайолет в тоннелях. Разговоры, которые Макс начинал и обрывал в нужные мгновения. Слова, сказанные «из рациональности», но оставлявшие после себя сомнение. Взгляды, от которых люди отводили глаза. Недоверие, прораставшее там, где раньше было плечо друга. Он вспомнил каждый момент, когда был уверен, что действует сам – и понял, что именно тогда послушно делал следующий ход.              Макс с самого начала играл по правилам Векны. С момента, когда полез спасать Картер и Харгроува.              А правила, по которым Бертон играл были выстроены так, чтобы он счел их своими.              Те, кто мог бы сейчас стоять рядом, говорить одним голосом, сопротивляться, – больше не слышали друг друга. И это было не следствием страха или случайности. Это было результатом. Его результатом. Макс стал узлом, через который все прошло, точкой, где давление оказалось достаточным, чтобы система дала трещину.       — А рыжая девочка… — добавил Другой, склоняясь, так что его тень легла на Бертона тяжелым пятном, — Ты сам вывел ее из тени. Ты показал моим созданиям, на что я способен, и этим напугал ее сильнее, чем мог бы я сам.              Бертон судорожно сглотнул сухость во рту. Перед глазами на мгновение всплыло растерянное и напряженное лицо Максин, ее наушники и то, как она старалась держаться, как делала вид, что справляется. Это он привел ее туда, где страх перестал быть абстракцией. Где она могла увидеть, что происходило с ее сводным братом.              Макс не хотел этого. Никогда не хотел, чтобы Мэйфилд оказалась втянута, чтобы ее вина и страх стали чьим-то рычагом. Он просто… устал. От борьбы, от постоянного напряжения, от необходимости выбирать между меньшим злом и еще меньшим. И именно эта усталость, это желание хоть ненадолго перестать сопротивляться, и сделало его удобным.       Бертон хотел возразить. Хотел закричать, что не знал, что не понимал, что не хотел причинять боль – ни ей, ни кому-либо еще. Челюсть дрогнула, пальцы судорожно сжались, но ни один звук так и не вырвался наружу.              — Теперь ты свободен, Максвелл, — закончил Векна, выпрямляясь, — Ты справился со своей ролью. Подручный.              Вот она, самая точная и самая жестокая форма наказания. Все нужное: сказано, показано, запущено в движение – его руками. Его решениями. Его сомнениями и страхами. Теперь Макс больше не нужен. Его можно отпустить так же легко, как выбрасывают инструмент, стертый до основания, выполнивший свою функцию до последнего скола.       В следующую секунду мир сорвался с места. Пространство перевернулось, столы и лампы слились в мутную полосу, а спина с глухим, выбивающим дыхание звуком врезалась в стену.              Плотная, ослепляющая, боль разлилась по телу, отдаваясь в плечах, в шее, в затылке, и вместе с ней пришла странная, почти неприличная пустота, будто внутри наконец выключили постоянный шум. Мысли рассыпались, не успев сложиться ни в одну законченную форму, и он провалился в это отсутствие.       Но пустота оказалась не концом. Она была прослойкой, натянутой между двумя мирами, которая истончалась возвращением ощущений: сначала пришла тяжесть собственного тела, затем – температура кожи, липкая, неприятная линия боли в виске, пульсирующая в такт сердцу.              Под спиной было мягко – старый матрас или продавленный диван, пропитанный запахом выдохшегося поролона и пыли. Глаза были закрыты плотной тканью. Повязка давила на ресницы и щеки, слегка натирая переносицу. Запястья туго стягивала веревка, без люфта, так что даже минимальное движение отдавалось неприятным натяжением в суставах.        Над головой гулял тонкий ветерок, касавшийся лица с одной стороны, словно где-то рядом было приоткрыто окно. Вместе с ним тянуло приглушенным уличным шумом и запахом нагретого асфальта, таким знакомым и земным, что от этого почти сводило челюсть.       Бертон здесь. В Хоукинсе.              Где-то совсем рядом раздавался сухой, царапающий звук: ручка или карандаш скользили по бумаге неровно, с паузами и нажимом, иногда возвращаясь к одной и той же линии, словно пишущая рука сомневалась, стирала несуществующие ошибки и начинала снова. Лист сдвигали, ладонь шуршала по поверхности стола, кто-то раздраженно фыркал носом, выдыхая сквозь зубы.              Макс поймал себя на почти физической, болезненной ревности к этому звуку. Он был живым. Человеческим. С ошибками, с нерешительностью, с теми микропаузами, которые выдают сомнение. Не тем ровным, идеально выверенным голосом, который совсем недавно, без тени эмоций, объяснял ему, как аккуратно и красиво расставлены фигуры на доске.              Бертон пытался собрать себя по кускам, мысленно цепляясь за реальность, как за край обрыва. И чем яснее становилось происходящее, тем отчетливее проступала мысль, от которой сводило внутренности: ему нужно сказать им. Срочно. Нужно выдавить из себя хоть что-то – слово, звук, хрип, потому что Другой знает.       Он слышал.       Векна прожил их разговоры внутри его головы.              А значит, все, что сейчас появляется на этой бумаге, все их «если», «когда», «мы отвлечем», «мы успеем», уже лежит у него на ладони, разобранное, взвешенное, лишенное неожиданностей. И самое мерзкое заключалось не в абстрактном «мог бы узнать», а в конкретном, липком, несмываемом: он узнал из-за меня.              Макс осторожно, почти незаметно попытался пошевелиться, проверяя путы. Сначала пальцами, потом запястьями, минимально, чтобы не выдать себя. Веревки не поддались. В тот же миг звук письма оборвался, сменившись коротким, раздраженным вдохом.              — Это что за закорючка вообще? — рядом раздался лениво возмущенный тон, с самой нарочитой небрежностью, за которой всегда пряталось напряжение. Эдди.              Бертон затаил дыхание.              — Это не закорючка, это… — ответил другой голос, быстрее, нервнее, с характерной поспешностью, — Это условное обозначение, ясно? Если здесь отметить так, а потом вот тут… — послышался торопливый шорох бумаги, — Схема будет логичнее.              Макс сглотнул. Внутри поднялось дикое, почти животное желание сделать невозможное – рвануть веревки, сорвать повязку, вскочить и встать между ними и этой бумагой, между ними и планом, как встают между детьми и огнем, не думая о последствиях.              Это желание жгло сильнее страха. В нем было ясное, мучительное осознание: Бертон лежит здесь, связанный, ослепленный, пока они, всего в двух шагах, складывают план, который уже прожит, разобран и принят тем самым существом, чье присутствие все еще отзывалось в его теле фантомным давлением.       — А ты что скажешь, Фурия? — лениво протянул Мансон. По скрипу пола Макс безошибочно представил, как тот откинулся назад, уперся ладонями в стол или спинку стула, вытянул ноги, разглядывая схему снизу вверх, прищурившись, будто рассматривал не карту смерти, а очередную дурацкую компанию, — На что это вообще похоже?       Ответ Вайолет прозвучал резко, с плохо скрытым раздражением, будто терпение у нее закончилось еще несколькими минутами раньше.              — Плевать, — отрезала она, — Лишь бы сработало.              Карандаш снова заскользил по бумаге, но уже быстрее, жестче, с характерным нажимом. От этого звука у Бертона неприятно свело челюсть. Это был звук момента, когда план перестает быть обсуждением и становится чем-то, за что потом платят болью, потерями, молчанием.              — Я разделил нас на три группы, — пробормотал Дастин. Судя по голосу, он говорил, не поднимая головы, уткнувшись в схему, — Мы с Эдди остаемся в трейлерном парке и отвлекаем летунов. Макс, Лукас и Эрика ждут его появления в доме Крилов. Стив, Нэнси, Робин и Билли идут в Изнанку.              Каждое имя ложилось Бертона под кожу, как пометка на карте. Вместе они складывались в слишком знакомый узор, который Другой уже держал в голове, как держат давно выученную партию, где каждый ход предсказуем.              — Ты никого не забыл? — спросила Картер.               Макс почти видел, как она выпрямилась, перестала опираться на стол, как ее внимательный взгляд уперся в Хендерсона.              — Нет, — коротко отрезал он после короткой заминки, — Не забыл. Сама решай, куда тебе идти.       — Ты сейчас хочешь мне что-то сказать? — нарочитой спокойно произнесла Вайолет.              — Хочу, — выпалил Дастин, словно боялся, что если замешкается, то передумает, — Все эти ваши разборки сейчас вообще не вовремя.              — Правда? — в голосе Картер мелькнул холодный, почти ленивый смешок, от которого у Бертона неприятно свело живот, — Что-то еще?              — Да, — резко бросил Хендерсон, и в следующую секунду глухой удар ладоней о стол прокатился по пространству. Вибрация прошла через пол, через матрас и ударила Максу прямо в спину, заставив его вздрогнуть, — Если бы ты сразу рассказала про Бертона! Про все! Про то, что с тобой происходило. Про то, что Макс был… — он запнулся, — Таким. Возможно, мы бы сейчас не сидели в этом дерьме. И Стиву не пришлось бы тебе врать.              Бертон стиснул челюсть до боли, в висках тут же вспыхнуло тупое, давящее эхо. Каждое «возможно» проходило сквозь него тонкой иглой, оставляя после себя холодную пустоту. Эти слова не просто летят в Вайолет. Они бьют по столу, по схеме, по самому ощущению, что все разваливается. И в центре этой трещины – он.              — Эй, эй, — тут же вмешался Эдди, шагнув ближе. По характерному хлопку Макс понял, что тот положил ладонь Дастину на плечо, — Полегче, парень. Тут нет виноватых, ясно? Бертон был под контролем Векны, мы это уже выяснили, и вообще, нахрена сейчас ворошить это осиное гнездо?       — То есть, по-твоему, виновата я? — мягко спросила Картер.              От этой интонации у Бертона по спине пробежал холод. Он слишком хорошо знал этот тон – в нем был точный расчет и готовность дожать до конца.              — Теперь мне нужно считать себя ответственной за их поступки? — прошипела она, — За все, что они сделали или не сделали?              Макс сжал кулаки. Вина оседала в нем тяжелым, вязким слоем. Теперь, как бы он ни старался, отмахнуться от нее не мог – ни мыслями, ни оправданиями.       — Удобно, Хендерсон, — горько усмехнулась Вайолет, и Бертон почти увидел, как она склонила голову к плечу и прищурилась, — Очень удобно. И знаешь… еще пару дней назад все, наверное, так и было. Я бы взяла это на себя. Стала бы думать, где недосмотрела, где промолчала, где должна была быть умнее.              Макс слишком хорошо понимал, о чем говорила Картер, и от этого понимания внутри что-то неприятно оседало, тянуло вниз, к самому животу.              — Только вот у всего бывает предел, — добавила она, — И мой наступил.              — О да ладно, — наконец протянул Мансон с нарочитой небрежностью, в которой Макс безошибочно уловил попытку закрыть трещину шуткой, — У нас копы на хвосте, Векна на носу, полгорода дышит в затылок. Может, не будем еще и друг другу глотки грызть, а?              Эдди встал и прошелся по комнате, делая широкий круг, цепляя половицы, вторгаясь в личное пространство каждого, будто телом можно было сдвинуть разговор с мертвой точки.              Молния рюкзака дернулась вниз, с раздражением, будто кто-то нетерпеливо сбрасывал тяжелый груз, а за ней последовало торопливое шуршание ткани.              — Кстати, — глухо сказал Дастин, уже без прежнего напора, — Твои родители были у Уиллеров. И… — он осекся, переводя дыхание, — И, кажется, они поняли, кто был на ориентировке по телеку.              Вайолет выдохнула. Макс представил, как ее пальцы задержались у виска, чуть дольше обычного, в попытке собрать мысли обратно в кулак.              — Отлично, — устало пробормотала она, — Просто супер.              Ладонь сошла со стола или со спинки стула, дыхание выровнялось, и когда Картер заговорила снова, в голосе не осталось ничего лишнего.              — Я пойду с Макс и Синклерами, — отрезала она, — Хватит с меня Изнанки.              Карандаш снова коснулся бумаги. Его резкий, уверенный штрих отозвался в пространстве тихим щелчком.              И в этот самый момент Бертон не выдержал. Ни этой тишины. Ни этих слов. Ни гнетущего знания, что все движется по неправильной траектории, и он не может это остановить. Макс дернулся сильнее, отчаянно и неловко, всем телом сразу. Веревки впились в кожу, повязка съехала, и из его горла вырвался глухой, сдавленный звук, больше похожий на сорванный вдох, чем на попытку сказать что-то членораздельное.       — Эй… — тихо протянул Эдди, но его голос оборвался на полуслове. Половицы скрипнули, шаги проскользнули по комнате, сорвались в спешку. — Вашу мать… Он очнулся.       — Где снотворное?! — крикнула Вайолет.              — Здесь! — мгновенно откликнулся Хендерсон. Бертон услышал торопливое шуршание, рвущуюся упаковку, звук ампулы, выскальзывающей из пальцев.              Макс рванулся снова, напрягая все мышцы, чувствуя, как повязка смещается, как сердце колотится так сильно, что каждый удар отдается болью в ребрах, раскалывая грудную клетку.              — Подо… — попытался он, воздух застрял в горле, — Нет…              Холод коснулся шеи, как укус, мгновенно ожививший кожу, а за ним пришло короткое, точное давление, которое тут же сменилось стремительным, предательским теплом, растекающимся под кожей              — Потом скажешь спасибо, — выдохнула Картер, — Если будет кому.              Звуки растянулись, потеряли форму, голоса стали глухими и далекими, словно их оттащили под воду.              Последняя мысль, прежде чем тьма сомкнулась окончательно, была ясна и болезненна: он снова не успел, время ускользнуло, оставив его один на один с пустотой и тяжестью собственной бессилия.

***

      Стив сидел на холодной, уже отсыревшей к вечеру земле у борта автодома, упираясь лопатками в металл, который днем впитал солнце, а теперь нехотя отдавал его. В ладонях рассеянно крутилась бутылка, внутри которой лениво переливался бензин. Ткань, протянутая через горлышко, темнела и провисала под пропитавшей ее массой. Это простое, не бытовое действие – собрать коктейль Молотова – требовало ровно столько внимания, чтобы руки были заняты, а мысли, наоборот, оставались без присмотра.              Робин устроилась рядом, поджав под себя ногу, и что-то негромко говорила, иногда сбиваясь. Время от времени она замолкала, потом снова начинала, будто звук собственного голоса служил якорем, не дающим тишине окончательно сомкнуться вокруг них.              Харрингтон кивал, иногда издавал что-то вроде согласия, но слова проходили мимо, оставляя после себя лишь интонацию. Он слышал ее где-то на уровне затылка, потому что в голове снова и снова прокручивалась совсем другая сцена, слишком детальная, чтобы ее можно было отодвинуть усилием воли.              Стив знал: это бесполезно. Память не спрашивает разрешения. Она, как огонь, всегда находит щель.              Он понял, что все пошло не туда, вовсе не в тот момент, когда Вайолет сорвала цепочку с шеи и швырнула в него, и даже не тогда, когда она сдавленно произнесла это окончательное «надо было бояться тебя». Все рухнуло гораздо раньше. В ту секунду, когда Картер вдруг замолчала.              Ее молчание было собранным, выверенным, аккуратным для человека, у которого внутри уже раскручивалась буря. Она напряглась, словно натянула на себя каркас, взгляд стал холоднее, движения – экономнее, и Харрингтон, к своему несчастью, знал ее слишком хорошо, чтобы не распознать этот момент. За этим спокойствием у Вайолет всегда следовал взрыв – вопрос был лишь в том, где и как рванет.       А Стив стоял напротив, удерживая тело в той универсальной, почти выученной за годы позе: плечи ровно, руки опущены, голос – низкий и спокойный. Не повышал тон. Не делал резких шагов вперед или назад. Не бросался оправдываться, не пытался в ту же секунду «починить» все, словно поломку.              В его голове это выглядело зрелым, почти правильным решением: дать ей пространство, позволить выплеснуть злость, выдержать, не треснуть под первым ударом. Он искренне верил, что если сейчас начнет суетиться, много говорить, извиняться или, наоборот, отступит, то лишь подольет масла в огонь.              А теперь Харрингтон мог назвать себя идиотом.       И это будет заслужено.       Стив видел, как Картер буквально держалась на одном нерве, как челюсть сжалась до боли, как губы побелели от напряжения, а взгляд все время скользил по его лицу. Так смотрят тогда, когда прямо – уже невозможно. Он знал, что дальше будет именно то, что всегда бывало: злость накроет ее волнами, Вайолет будет кричать, толкать, бросаться словами, которые потом будут жечь сильнее любых ран.        Но Харрингтон был к этому готов. Потому что злость – это все еще контакт, это все еще «ты здесь», «ты важен», «ты сделал мне больно». Пока есть злость, есть и нитка, за которую он держался. Пока Картер злилась – она оставалась.              Это можно пережить. Стив был готов выдержать это. Исправить.              Пальцы непроизвольно сжали бутылку сильнее, чем требовалось, и стекло издало жалобный хруст. Этот резкий укол выдернул его обратно – туда, где под коленом Бакли хрустнула сухая трава, где воздух был пропитан бензином и влажной землей, где все вокруг складывалось в нервный, напряженный фон ожидания.              Харрингтон разжал руку, проводя большим пальцем по гладкому стеклу, и вместе с этим движением внутри снова всплыл тот самый момент.              Ее взгляд.              Страх в ее глазах.              Он был глубоким, первобытным, таким, от которого тело отшатывается раньше, чем разум успевает что-то предпринять. Стив мгновенно уловил, как между ними выросло расстояние, как плечи ушли назад, как ее ладонь дернулась, будто в поиске опоры или защиты. И именно тогда его накрыло запоздалым, почти физическим ужасом: Вайолет смотрела на него не как на человека, который перегнул, не как на того, с кем можно спорить и мириться.              Она видела в нем угрозу.              Кого-то, от кого нужно защищаться.              К этому Стив оказался совершенно не готов.              Все, что он делал – было ради нее. Ради того, чтобы Картер была в безопасности, чтобы перестала разрываться между Бертоном, Векной, чувством долга и своей проклятой привычкой тащить на себе больше, чем способен вынести один человек. Харрингтон правда верил, что если выдержит ее злость, если не отступит и не развалится, буря схлынет. Они выстоят. Пусть покалеченные, пусть злые – но вместе.              А потом кулон глухо ударился о пол.              Стиву стало предельно понятно – до тупой, разъедающей боли: он не просто все испортил. Из лучших намерений, из любви, из желания защитить.       И именно поэтому это было особенно отвратительно. Потому что оправдаться здесь было нечем.              Харрингтон медленно выдохнул и опустил взгляд на ткань, пропитанную бензином, на пальцы, испачканные и пахнущие горючим. Это выглядело до смешного символично. Он был уверен, что сдержит огонь под контролем, что знает, где фитиль и где пламя, что если быть достаточно аккуратным, все это можно направить во благо.              Стив снова прокрутил бутылку между пальцами, позволяя вниманию расползтись по поляне, по людям, по этому странному, почти лагерному быту перед концом света, где каждый был занят чем-то предельно конкретным – потому что конкретика была единственным способом не думать о будущем.       Чуть поодаль Дастин и Эдди возились с крышками от мусорных баков, примеряли их к предплечьям, стучали друг о друга с металлическим звоном, спорили, кто из них выглядит «более героически». Мансон размахивал своей, как щитом, изображая замах, а Хендерсон хохотал и поправлял ремень. Они переговаривались с таким азартом, будто собирались не на бой с чем-то, что ломает людей изнутри, а просто играли в рыцарей на школьном дворе.              Харрингтон поймал себя на том, что это раздражающе… утешает.              Левее Синклеры мастерили самодельные копья. Лукас мерил длину древка, прищурившись, Эрика спорила, активно жестикулируя, доказывая, под каким углом крепление будет надежнее. В ее движениях было что-то деловое, резкое, почти взрослое – слишком взрослое для ее возраста.              Стив отвел взгляд чуть быстрее, чем следовало. В этом мире было слишком много детей, которым приходилось быть собраннее, чем положено.              Ближе к краю поляны Билли и Нэнси возились с дробовиком из проклятого «War Zone». Уиллер проверяла затвор обреза Харгроува и щурилась, наклоняя голову, словно прислушивалась к внутреннему щелчку механизма. Билли сидел напротив, уперев приклад дробовика в колено, и подпиливал дуло короткими, раздраженными движениями, что-то бурча себе под нос.       И дальше, отдельно от всех, сидели Вайолет и Макс.              Они склонились над землей, перекладывая что-то в сумки. Мэйфилд что-то показывала пальцем, Вайолет кивала, быстро подхватывала, поправляла, снова наклонялась ниже. Картер была погружена с головой в работу, волосы падали на лицо, и она нервно заправляла их за ухо, не поднимая взгляда.              Пальцы на секунду ослабли, и бутылка в его ладонях опасно качнулась, будто решила проверить его на внимательность. Сердце бухнуло в груди, словно Харрингтон едва не выронил не стекло с бензином, а нечто куда более хрупкое и невосполнимое.              Смотреть на нее сейчас было почти невыносимо. Она была рядом, в пределах нескольких метров, и одновременно бесконечно далеко. Занятая делом, включенная в общий ритм, не бросающая в его сторону ни одного взгляда, будто он растворился в фоне, стал частью суеты. Это било куда больнее любых слов, потому что раньше, как бы они ни ссорились, как бы ни злились друг на друга, Стив всегда знал одно: Вайолет его видела.       Бакли поставила канистру между ними с глухим, уверенным стуком, и проверила крышку, повернув ее туда-сюда, потом постучала по пластику костяшками. После наклонила ее над бутылкой, удерживая горлышко, темная жидкость пошла ровной, послушной струей, заполняя стекло до заранее отмеренного уровня.       — Я понимаю, что мне сейчас лучше было бы промолчать, — пробормотала она, — Но… я тебя предупреждала.              Харрингтон медленно выдохнул через нос. Затем перевернул емкость горлышком вниз, проверяя, не подтекает ли бензин, чуть встряхнул и аккуратно отставил ее в сторону, выравнивая рядом с остальными.              — Да, — отозвался он спустя секунду, — Конечно. Спасибо, что напомнила.              Стив хмыкнул, позволяя напряжению хотя бы частично уйти из плеч, и, когда Робин отставила бак с горючим, аккуратно протянул ей полоску ткани.              — Слушай, — продолжила она, проталкивая ткань в горлышко и помогая себе кончиком ножа, пока та не села плотно, оставив снаружи только короткий фитиль, — Я совсем не в восторге от того, что оказалась права. Это вообще не тот тип «я же говорила», который хочется коллекционировать.              Харрингтон взял вторую бутылку, осматривая стекло, коротко проворачивая в ладонях и проверяя на трещины.              — А звучало так, будто ты сейчас достанешь значок, — заметил он, поднося склянку к канистре.       — Только если с надписью «идиот, но с хорошими намерениями», — хмыкнула Бакли, убирая стеклянную тару в сторону, — Стив, ты не чудовище. Ты просто выбрал самый тупой из доступных вариантов.              — О, прекрасно, — пробормотал он, — Чувствую, как самооценка растет на глазах.       — Зато, — добавила Робин, скользнув по нему коротким взглядом, — Теперь ты выглядишь как человек, которого бросили за пару часов до конца света. Не думала, что увижу что-то подобное.              Она ловким, отработанным движением выровняла фитиль и подтолкнула бутылку обратно к нему, словно передавая эстафету. Харрингтон принял ее, поставил рядом с первой, почти машинально выстраивая коктейли в ровный ряд.       — И знаешь, что самое паршивое? — сказал он, — Я до сих пор думаю, что был прав.              Бакли подхватила следующую бутылку и подставила ее под канистру, задержавшись с ответом.              — Было бы куда страннее, если бы ты вдруг решил, что ты полный идиот и все сделал неправильно, — наконец произнесла она, — Это уже тянуло бы на апокалипсис посерьезнее нашего.              Стив коротко усмехнулся краем рта и перехватил емкость у Робин, проверяя уровень, потом отставил ее к остальным.              — Вот видишь, — бросил он, — Даже ты не рассчитываешь на мое внезапное просветление.              — Я рассчитываю на твою предсказуемость, — отозвалась Бакли и протянула ему ткань, — Она у тебя куда надежнее.              Харрингтон взял тряпку, сунул фитиль в горлышко и надавил пальцами, проталкивая. Только после этого позволил себе отвести взгляд на Картер. Она все еще не поднимала головы, была вся в работе: собранная, точная, слишком сосредоточенная для человека, который еще несколько часов назад был частью их «мы».       — А еще, — тише добавил он, передавая коктейль Робин, — Я понимаю, что именно поэтому все и развалилось. И это делает меня упрямым мудаком.       Бакли усмехнулась краем губ и подтолкнула бутылку к остальным, уже готовым и выстроенным рядком, и потянулась за следующей.              — Может ты и прав, — выдохнула она, — Просто ты выбрал самый убогий способ.       — Ты сегодня прямо кладезь поддержки, — натянуто улыбнулся Стив, коротко фыркнув.              Робин хмыкнула, перехватила канистру поудобнее, уперла ее в бедро и снова наклонила над бутылкой.              — Я экономлю сочувствие, — ответила она, — Вдруг понадобится позже. Если мы выживем.              Харрингтон сжал бутылку до хруста, и это не ушло от внимания Бакли, она коротко стукнула указательным пальцем по горлышку.              — Я не буду устраивать перевязку.       — Я правда не понимаю, что мне теперь делать, — сказал он, ослабляя хватку, — Просто сидеть и смотреть? Подойти? Сказать хоть что-нибудь, пока не стало слишком поздно?              Робин закрутила крышку, поставила канистру на землю и выпрямилась, отряхивая ладони о джинсы.              — Добро пожаловать в клуб, — ухмыльнулась она, — Вступительный взнос – одно разбитое сердце и куча неловких разговоров после конца света.              Стив задержал взгляд на бутылках, аккуратно выстроенных у борта автодома. Было что-то почти утешительное в этом порядке, будто ровный ряд мог хоть как-то компенсировать хаос вокруг и внутри.              В памяти всплыл оружейный магазин: этот дикий, неуместно праздничный ажиотаж, чужой смех между стеллажами. Вики, прижатая к какому-то парню слишком близко для «просто разговора», ее ладонь на его куртке, его рука у нее на талии… и тихий, почти неслышный вдох Бакли рядом. Лицо парня было неприятно знакомым. Дэн Шелтер. Старше его – на год, а может, и больше.       — Странно это все, — выдохнул он, не сразу понимая, что говорит вслух.              Робин подняла голову и бросила на него быстрый, цепкий взгляд.              — Ты о чем?              Харрингтон провел большим пальцем по стеклу бутылки, стирая липкий след бензина, словно этот жест мог помочь упорядочить мысли.              — Вики, — он помедлил секунду и добавил, — Это был Дэн Шелтер.       — И? — нахмурилась Бакли, склонив голову набок.              — Он выпустился года два назад, — продолжил Стив, глядя поверх бутылок, — Значит, либо он в колледже и просто приехал на каникулы, либо это ее чрезмерно заботливый старший брат… — уголок его рта дернулся, — Либо ей просто нравится Джадж Рейнхолд из «Веселых времен», и тогда все это вообще ни черта не значит.       — Мне плевать, — отчеканила Робин, — И я понимаю, почему тебя это заботит. Правда. Ты сейчас во всем ищешь подтверждение того, что все можно было сделать иначе. Но если честно, — она развела руками, — На фоне конца света шанс обрести любовь или срочно исправить все свои косяки примерно равен нулю.              Харрингтон медленно кивнул, принимая это без сопротивления так же, как принял вес бутылки в ладони.              — Я понимаю, но… — он замолчал, подбирая слова, пальцы на секунду сильнее сжали стекло, — Я все еще надеюсь.              Бакли отвела взгляд, и Стив машинально проследил за ним. Поляна жила своей напряженной, собранной жизнью: Дастин и Эдди больше не дурачились, проверяли щиты, переговариваясь вполголоса. Лукас с Эрикой склонились над копьями, споря о чем-то своем. Нэнси и Билли все еще сосредоточенно возились с оружием.              — Надеяться – не плохо, — тихо произнесла она, — Я много думала о твоих словах. О том, что в прошлый раз нам просто повезло, — губы сжались в тонкую напряженную линию, — И теперь я не могу избавиться от того тупого чувства, что в этот раз… у нас может не получиться.              — Думаешь, зря?              — Мы все здесь немного чокнутые, — ответила Робин и кивнула в сторону поляны, — Каждый по-своему. Но если не мы…то… кто?              Бакли задержала взгляд на остальных: на серьезных лицах для своего возраста лицах, на оружии, собранном из подручного хлама, на людях, которые по всем правилам не должны были здесь оказаться.              — Мы обязаны хотя бы попробовать.              Харрингтон молча взял одну из бутылок, приподнял ее и протянул Робин.              — Прикончим Векну.              Бакли приняла ее, уголок ее рта дёрнулся в короткой, кривоватой улыбке, она слегка стукнула горлышком о горлышко своей.              — И Генри, — добавила она, — И Первого тоже.       Стив усмехнулся краем губ, но улыбка не задержалась. Его взгляд сам собой соскользнул к краю поляны, Вайолет все так же была занята делом и не смотрела в его сторону.              Потом снова посмотрел на бутылки у ног, выстроенные в аккуратный ряд, и подумал, что расстояние между ними сейчас ощущается куда реальнее и опаснее, чем все, что уже дышало им в спины.