Stranger things: the beginning of the end.

      28 марта 1986 года.       В туалете агрессивно, до рези в носу пахло хлоркой, будто это место отчаянно пытались выдать за стерильное и безопасное. Стив наклонился над раковиной, упираясь в ее холодный край раскрытыми ладонями, и долго смотрел, как мутная вода закручивается в сливе, образуя воронку. В ней исчезали разводы, бурые пятна, остатки мыла, но липкое ощущение не уходило, будто сама мысль о том, что можно отмыться до конца от всего этого, была ложью.       Он методично, почти зло тер руки, проводя пальцами по костяшкам, по сухожилиям, по запястьям, снова и снова, пока кожа не начала гореть и наливаться алым. Даже тогда Харрингтон не сразу остановился, словно если надавить еще сильнее, стереть кожу до крови, можно заодно смыть и последние часы, и дом Крилов, и тот грохот, с которым мир буквально раскололся под ногами.       За стенами все гудело и жило своей беспокойной жизнью. Голоса наслаивались друг на друга, превращаясь в сплошной фон: кто-то торопливо говорил, кто-то ругался, кто-то звал врача, не беспокоясь о том, услышат ли его вообще. Из динамиков над потолком с безразличной точностью раз за разом выкрикивали фамилии, номера кабинетов, какие-то коды, будто это был не госпиталь, а плохо настроенная радиостанция, транслирующая человеческие поломки в прямом эфире.              Стив провел ладонями по лицу. Холодная вода ударила в кожу неожиданно жестко, отрезвляюще, стекая по щекам, по подбородку, и затекла под воротник. Он наклонился ниже, позволяя ей течь, пока дыхание не стало ровнее, пока грудь перестала сжиматься так, будто внутри кто-то медленно закручивал тиски.       Харрингтон закрыл глаза всего на секунду, просто чтобы сморгнуть усталость, но вместо темноты всплыло почти пустое, смиренное до отвращения лицо Бертона. А затем, резкая вспышка движения, хищный взмах, и топор, врезающийся в асфальт всего в нескольких дюймах от его лица.       Стив распахнул глаза и мотнул головой, словно мог физически вытряхнуть это видение из черепа.              Не сейчас. Только не сейчас. Он не должен думать об этом придурке.              Стив еще раз плеснул водой в лицо, выпрямился и посмотрел в зеркало. На него смотрел человек, которого он хорошо знал, но узнавал с трудом. Тяжелые темные круги под глазами делали взгляд глубже и мрачнее, будто он не спал не одну ночь, а целую неделю. Белки были красными, воспаленными, четко показывая усталость, которая теперь обосновалась в глазах, а неровная щетина делала лицо еще жестче, изможденнее. Харрингтон выглядел ровно так, как и чувствовал себя сейчас: выжатым, опустошенным и злым от того, что все еще стоит на ногах и вынужден держаться.       Стив медленно выдохнул, опуская взгляд, а затем расправил плечи и вышел из туалета.              Коридор больницы встретил его резким, беспощадным светом и хаотичной суетой. Медсестры бегали, ловко лавируя между каталками и людьми, чьи лица были перекошены тревогой. Кто-то толкал тележку с инструментами, колеса которой раздражающе постукивали по плитке, кто-то говорил в трубку таксофона, прижимая ее плечом к уху и одновременно что-то записывая. Динамики под потолком продолжали вызывать врачей с той же холодной точностью, не делая скидок ни на чью панику. В воздухе висел запах антисептика, перемешанный с горьким кофе из автомата в конце коридора, и почему-то именно этот запах злил сильнее всего.       Перед глазами снова всплыл тот короткий, почти кристально ясный момент. Мгновение, когда Харрингтон уже замахнулся, когда решение было простым, чистым и почти облегченным: размозжить Максу голову и поставить точку. Как в тот же самый миг земля содрогнулась, раздался глухой, невозможный звук, после которого появилась огромная трещина в асфальте и растянулась бесконечной линией, пожирая все на своем пути. И как Стив в последний момент схватил Бертона за шкирку и откинул подальше от нее, действуя на чистом инстинкте.              Харрингтон поморщился, сжав челюсть.              Был же шанс. Чертов шанс.              Кто-то из медбратьев задел его плечом и пробормотал извинение на ходу, возвращая его в настоящее. Он двинулся дальше по уже знакомому маршруту.              Комната ожидания была маленькой и унылой. Пластиковые сиденья стояли вдоль стен, на подоконнике лежал тонкий слой пыли, краска местами облупилась, а тусклый свет делал все вокруг выцветшим, почти нереальным.       Лукас сидел, наклонившись вперед, пальцы были сцеплены в замок, а костяшки разбиты в мясо. Он смотрел в пол и почти не шевелился, лицо было в мелких ссадинах, один глаз опух, наливаясь фиолетовым. Рядом Эрика нервно теребила край юбки, время от времени шмыгая носом, не скрывая веки, припухшие от слез. Стив с неприятным удивлением понял, что никогда прежде не видел ее такой сломанной, растерянной, не знающей, куда деть руки.       Они сидели точно так же и тогда, когда он вошел сюда впервые.              Харрингтон смутно помнил дорогу до дома Крилов, но, когда все же добрался и увидел руины на его месте, а вдали вспышки красно-синих огней, уходящие вдаль сирены, сомнений не было – ему нужно в больницу. А потом коридоры, взгляд Синклера, полный немого ужаса, и слезы Эрики, которые сказали больше любых слов.              — Они… — начал он тогда, но осекся, сглотнул и закончил тише: — Они живы?              Синклер-младшая вытерла щеки тыльной стороной ладони, словно злилась на собственные слезы, и кивнула.              — Да, — ответила она, — Больше нам ничего не говорят.              Стив вылетел из комнаты ожидания пулей, боясь, что если задержится хотя бы на секунду, если позволит себе вдохнуть глубже или открыть рот, то сорвется. А Синклеры… они и так выглядели, словно их уже пару раз переехал грузовик этой ночью, и обвинять их было не в чем, учитывая, что виновника они все знали подавно.       Харрингтон замер на секунду у входа, будто проверяя, выдержит ли пол под ногами, а потом все-таки шагнул вперед и опустился на пластиковое сиденье рядом с Лукасом. Стул отозвался коротким, глухим звуком, который в этой тишине показался неприлично громким. Спинка была холодной и неудобной, подлокотник впился в предплечье, он машинально сжал его пальцами, пока дешевый пластик не ответил тонким, жалобным скрипом.       Потолок нависал низко, давя. На нем расползались желтоватые пятна старых протечек, Стив уставился на одно из них, надеясь, что оно вдруг сложится во что-то понятное или хотя бы объяснимое.              — Расскажи, — произнес он наконец, — С самого начала.       Харрингтон заметил, как один из сцепленных пальцев Синклера дрогнул, словно одно лишь упоминание о произошедшем вызывало тремор.       — Все шло по плану, — начал он, глядя в пол, словно там, между трещин линолеума, все еще продолжали разворачиваться события в том чертовом доме, — Макс вошла в транс. Билли подал сигнал. Плеер был наготове.              Лукас замолчал, и в эту паузу отчетливо врезался голос из динамика в коридоре, вызывающий врача в реанимацию.              — А потом… — он шумно втянул воздух, будто перед прыжком в воду, и продолжил: — Потом Харгроув будто взбесился, начал шипеть и хвататься за голову.              Стив медленно отвел взгляд от потолка и повернулся к Синклера. Челюсть напряглась сама собой, под кожей дернулись желваки, тело среагировало раньше, чем он успел осмыслить услышанное.              Векна.              Имя не прозвучало вслух, но мысль легла тяжелым камнем где-то под ребрами.       Лукас наконец поднял мутные, потемневшие от усталости и злости глаза и сжал кулак. Разбитые костяшки тут же налились болезненным красным, словно напоминая, что это все было не во сне.              — Я не знаю откуда, — выпалил он, голос сорвался на полтона ниже, — Появился Карвер.              Из коридора доносились быстрые, нервные шаги, скрип тележки, накладываясь на ровный, раздражающий гул кондиционера, от которого начинало звенеть в голове. Харрингтон подался вперед, стул под ним тихо, недовольно скрипнул.              — Джейсон? — выдохнул он, почти прошипел, — Джейсон Карвер?              Синклер кивнул и провел ладонью по лицу, зацепив посиневший глаз. Поморщился, но руку не убрал, будто боль была чем-то несущественным на фоне всего остального.              — Начал задавать вопросы про Крисси, — он сглотнул, на секунду задержав дыхание, — Вайолет попыталась его отвлечь, что-то сказать… а этот придурок просто достал пушку, навел на нее и начал орать, как ненормальный.              Мир внутри Стива дернулся, будто кто-то резко провернул рубильник. Пальцы на подлокотнике похолодели, вынуждая его разжать руку. Пластик под ладонью стал скользким, неприятно теплым от пота.       — Он принес с собой оружие, — Лукас наконец посмотрел прямо на него, встречаясь взглядами, — Какого хрена? Мы, что, похожи на каких-то сектантов?              Мысли сорвались с места, понеслись без всякого порядка: резкий хлопок выстрела, ее тело, падающее на пол, крик, который невозможно заглушить, белые стены больницы, чужие усталые лица и фраза, от которой внутри все окончательно осыпается: «мы сделали все, что могли». Горло стянуло, Харрингтон пришлось выдохнуть сквозь стиснутые зубы, чтобы не задохнуться.              — Дальше, — выдавил он, — Что было дальше?              Синклер отвел взгляд, уставившись куда-то мимо двери, за которой промелькнула медсестра в клетчатой форме.              — Я полез в драку, — пробормотал он, — И выбил у Карвера пушку.              Стив вдохнул, будто получил удар под ребра, напрягая плечи. Спина выпрямилась, на секунду ему захотелось встать, начать ходить, лишь бы не сидеть на месте.              — И пока он… — Лукас замялся, сжав челюсть, — Пока Джейсон меня мутузил… я видел, как Билли сшиб Вайолет с ног и начал душить. И как она… — он коротко кивнул, будто подтверждая сам себе, — как она ударила его чем-то по голове.              У Харрингтона внутри все оборвалось и тут же болезненно срослось обратно. Он представил ее руки, ее отчаянное движение, и это одновременно резануло и дало странное, злое облегчение.       Синклер снова с усилием протер лицо, задевая ссадины, опухший глаз, но будто не замечая этого, и снова уткнулся взглядом в пол, сгорбившись еще сильнее.       — Я облажался… — начал он и замолчал, слова словно застряли где-то между горлом и зубами, но все-таки выдавил: — Кто-то наступил плеер. Я не уследил, и Макс… она…              Фраза оборвалась, оставшись висеть в воздухе, и Стив не стал ее продолжать ни вслух, ни про себя.              Он смотрел на сгорбленную спину Лукаса, на то, как тот буквально прячется сам в себе, узнавая это состояние. Харрингтон видел в нем отражение самого себя, таким же он был десятки раз раньше, когда все летело к чертям в последний момент, когда ноги оказывались медленными, решения – запоздалыми, а «еще секунду» оборачивалось приговором. Это состояние было ему знакомо до вкуса: вязкое, удушающее, когда вина медленно и методично разъедала все изнутри, заставляя прокручивать одно и то же событие снова и снова, надеясь, что в этот раз финал вдруг изменится.       Стив опустил взгляд на собственные ладони. Грязь под ногтями давно смылась, кожа была чистой, но от этого стало только хуже. Он наклонился ближе и осторожно положил руку Синклеру на плечо, обозначая присутствие.              — Уверен, ты сделал все возможное.              Эрика рядом шмыгнула носом, провела рукавом по лицу, размазывая остатки слез, и вскинула на него острый, злой взгляд.              — Только это ни хрена не помогло, — бросила она, — Надо было гнать этого Билли, так же, как и вашего странного дружка.              Харрингтон метнул в ее сторону короткий, предупреждающий взгляд. Синклер-младшая тут же отвела глаза, торопливо протерла их кулаком, но не отступила.              — У нее остановилось сердце, — буркнула она, — Поэтому весь наш план пошел к черту, а Векна победил.              Стив запрокинул голову и запустил пятерню в волосы, сжимая их у корней, будто это могло удержать мысли на месте. В груди тянуло и ныло, но Харрингтон заставил себя медленно выдохнуть, разжимая пальцы.              — План был хорош, — сказал он наконец, глядя на тусклый свет, что расплывался мутным пятном, — Исполнение подкачало.              Стив снова посмотрел на Лукаса и легко похлопал его по плечу.              — Так что облажались мы все, — добавил он.              — А у вас что? — Синклер поднял на него выжатые, пустые глаза, — Где остальные?              Харрингтон уже открыл рот, собираясь с духом, ощущая, как имя Эдди тяжело поднимается где-то из глубины груди, когда из коридора донесся знакомый, хриплый от сигарет голос:              — Где она?              Стив резко поднялся, скрипнув стулом. На мгновение он поймал на себе взгляд тревожный Лукаса, но уже в следующий миг сделал шаг к дверному проему.              У стойки регистрации, ссутулившись, стоял Дэвид Картер. Под глазами залегли такие же глубокие тени, как у самого Харрингтона, только в них была одна выжженная до дна усталость. Он выглядел так, будто не спал двое суток подряд, и Стиву не нужно было объяснять почему: Картер исчезла, сбежала из дома, и эти дни, должно быть, тянулись для него бесконечно.       Рядом с ним не менее вымотанная, но собранная до болезненной жесткости Эмили Картер. Русые волосы убраны наспех в низкий пучок, под глазами были темные круги, которые не скрывал даже больничный свет.       — Мишель, что с ней? — спросила она, пальцы, лежавшие на краю стойки, слегка сжались, — В каком она состоянии?       Женщина за стойкой подняла голову, узнала Миссис Картер и тут же посерьезнела, выпрямившись и убирая карточки в сторону.              — Вайолет поступила с тяжелыми травмами, — начала она, подбирая слова, — Ее оперировали.              Харрингтон узнал эту особу средних лет. А еще ее уставший, с оттенком выученной отстраненности голос, который совсем недавно заученным текстом повторял ему одно то же: «информация только для родственников, я не имею права, ожидайте.» Он помнил, как стоял на месте Дэвида, впиваясь пальцами в стойку до боли, задавая вопросы, которые разбивались о безупречную вежливость и правила, существующие лишь для сохранения бюрократии.       — Оперировали, — повторила Эмили, — Как давно?              — Меньше получаса назад, — ответила женщина, — Сейчас состояние стабильное. Ее перевели в терапию. Палата двести семнадцать.              Мишель на секунду замялась, бросила быстрый взгляд по сторонам и понизила голос, обращаясь к Миссис Картер:              — Эми, у нас сегодня ад. Людей не хватает, любая помощь сейчас на вес золота.              — Ты сейчас серьезно? — сорвался Дэвид, резко подавшись вперед, — У нас дочь…              — А у меня таких сегодня полгорода! — не выдержала медсестра, усталость в ее голосе вдруг прорвалась злостью, — Даже мертвые воскресли! Не тебе мне говорить, что происходит!              Эмили кивнула, будто внутри щелкнул переключатель, и включился привычный рабочий режим.              — Сначала к ней, — сказала она, положив ладонь мужу на предплечье, — Потом переоденусь.              Стив вынырнул из проема и шагнул в коридор, а за спиной тут же раздалось раздраженное, приглушенное шипение:              — Ты куда?! — это был Лукас.              — Из-за тебя нас вышвырнут отсюда! — вторила ему Эрика.              Харрингтон быстро нашел взглядом план этажа на стене, подошел ближе, провел по нему пальцем, сверяясь с номерами, и, убедившись, резко развернулся и рванул по коридору.              Палаты мелькали одна за другой, сливаясь в длинную, узкую перспективу. Стив лавировал между врачами в халатах, медсестрами с подносами, каталками, которые приходилось обходить, бормоча извинения на ходу. Где-то навзрыд плакал ребенок, где-то приглушенно ругались, где-то динамик снова бездушно выкрикивал чью-то фамилию. Весь этот шум спрессовывался в один давящий фон, от которого хотелось идти все быстрее, пока сердце еще не колотилось где-то у самого горла.              Палата двести семнадцать оказалась в самом конце коридора. Харрингтон замер в нескольких шагах от двери, не сразу решаясь подойти ближе. Лишь спустя пару секунд он сделал шаг вперед и заглянул в стеклянную вставку в дверном каркасе.              Картер лежала на узкой больничной кровати, почти теряясь в белизне простыней. Лицо было бледным, почти прозрачным, лишь темные ресницы оставляли на щеках хрупкую тень, подчеркивая сероватый оттенок кожи. Жесткий фиксирующий воротник удерживал голову в одном положении, делая ее позу неестественно застывшей. Она выглядела хрупкой до болезненности, словно любое неосторожное прикосновение могло причинить вред или вовсе разбить ее на осколки.              Из-под больничного халата, ближе к ключице, переходя к правому плечу, виднелась плотная, свежая повязка с тонкими темными пятнами, проступающими сквозь марлю.              К руке тянулись трубки: капельница с прозрачным раствором, игла в вене, проводки от кардиомонитора, который тихо и ровно пищал слева, отмеряя удары ее сердца.              Воображение подкинуло картинку без спроса: слепой от чужого контроля Харгроув наваливается сверху, пальцы смыкаются на ее горле, перекрывая воздух. Вайолет сопротивляется, не раздумывая ни секунды, а потом продолжает уже через боль, когда каждое движение отдается резкой вспышкой в правом плече, когда тело протестует, она все равно не сдается.              Стив провел языком по губам, сглатывая горечь по рту. Под кожей прошла короткая дрожь, а вместе с ней поднялось знакомое, мерзкое ощущение вины, которое всегда накрывало его, стоило ему представить ее боль.       Харрингтон отвел взгляд и моргнул несколько раз, давая глазам отдохнуть, а потом снова посмотрел на нее. В груди теснились сразу несколько состояний: злость, упрямое облегчение и что-то почти болезненно нежное – Вайолет выстояла, но цена оказалась слишком высокой, и мысль о том, что он оказался рядом только теперь, глухо резанула изнутри.              Из глубины коридора донеслись шаги – сначала разрозненные, потом сливающиеся в один ритм. К ним примешались приглушенные, напряженные голоса, Стив узнал их еще до того, как различил слова.              — Ты правда собираешься выходить на смену? — спросил Мистер Картер.              — Я не выйду из палаты, пока она не очнется, — без колебаний ответила Эмили, — И пока не буду уверена, что вы справитесь без меня.       Дэвид заметил Харрингтона первым. Мистер Картер резко остановился, прищурился, вся злость, которую он сдерживал, моментально вышла наружу.              — Даже не удивлен, что ты здесь, — прошипел Дэвид и шагнул вперед, сокращая расстояние, — Решили сбежать – ладно. Но что, так сложно было не подвергать ее опасности?              Он схватил Стива за ворот куртки и дернул к себе. Ткань натянулась, впиваясь в шею, Харрингтон сжал челюсть и поднял взгляд, удерживая зрительный контакт, до тех пор, пока между ними не встала Миссис Картер.              — Хватит, — отрезала она, разжимая пальцы мужа, одним коротким движением, — Сейчас это ничего не исправит.       Эмили мельком взглянула на шею Стива, тот машинально коснулся пальцами следов, о которых успел забыть.              — А с тобой что? — спросила она, нахмурившись, — Тебя осматривали?              Вопрос повис между ними, смешавшись с запахом антисептика и далекими голосами из коридора. Харрингтон на секунду открыл рот, закрыл и сглотнул вязкую слюну.              — Нет, — прохрипел он, — И я… я так же искал Вайолет все это время.              Стив сделал шаг назад, возвращая себе пространство. Эмили всматривалась в его лицо несколько секунд, словно видела больше, чем он сказал вслух: бессонные часы, злость, перемешанную со страхом и самое главное – ложь.              Наконец Миссис Картер кивнула, словно приняла решение, и потянулась к двери палаты.              — Ты нужен мне спокойным, — сказала она, обернувшись к Дэвиду, — И ей тоже.              Мистер Картер замер, стиснув зубы. Ладони прошлись по лицу, скользя короткими ногтями по щетине, и он глубоко вдохнул, молча проходя внутрь.       — Побудь в комнате ожидания, — устало произнесла Эмили, задержавшись на пороге, — Как только станет ясно, что с остальными, я подойду.              Харрингтон уже развернулся, когда за спиной раздался снова ее голос, пробиваясь сквозь гул коридора, скрип каталок и чьи-то торопливые шаги.              — И я попрошу, чтобы вас с Лукасом осмотрели. Не спорь.       Стив кивнул и пошел прочь, позволяя телу двигаться на автомате, шаг за шагом, мимо одинаковых дверей и белых стен. В голове оставалась одна-единственная мысль, за которую он держался, как за свет в темноте: Картер жива, она здесь, и сейчас этого должно хватить, чтобы не развалиться прямо посреди больничного коридора.       

***

             Каждый новый слой возвращающейся реальности давался с усилием, будто сознание поднималось сквозь вязкую, тягучую толщу воду, а тело отзывалось раньше, чем разум успевал разобрать происходящее. В ушах стоял плотный гул, давление, в котором терялись границы звуков, и лишь постепенно из него начали проступать ритмы чужой речи: обрывки фраз, паузы, интонации, сначала лишенные смысла, а затем упрямо требующие внимания.         — …смещение в шейном отделе… — ровный, сдержанный голос пробился сквозь пелену, Вайолет понадобилось несколько секунд, чтобы узнать его в болезненном, теплом отклике в сердце, — Неврологической симптоматики нет, но спазм выраженный. Плюс травма голосовых связок, отек…       Картер попыталась шевельнуться, совсем немного, проверить, подчиняется ли ей собственное тело, но тут же уперлась в жесткое сопротивление. Холодный, неподвижный фиксатор не позволил изменить положение ни на долю сантиметра. От неожиданности сбилось дыхание, а в груди коротко, остро кольнуло, заставив ее замереть.               — И что это значит? — раздался другой голос, ниже.              Вайолет потребовалось чуть больше времени, чтобы сложить тон в знакомый образ, но вместе с этим пришло странное, почти детское желание не открывать глаза, задержаться в этой мутной, безопасной полутьме, где не нужно ничего объяснять.               Попытка сглотнуть далась с трудом: горло отозвалось сухим, саднящим жжением. И только тогда Картер поняла, что шепот, который она слышит, – не внутри. Он был настоящим: приглушенным, напряженным, принадлежащим сразу двум людям, которых она мгновенно узнала.         — Это говорит о механическом воздействии на шею, — сказала Эмили, — Проще говоря… ее душили.               По телу прошла волна памяти: давление, сжатие, резкая нехватка воздуха, чужая сила, не оставляющая пространства для вдоха. Горло будто отозвалось эхом, заставляя Вайолет невольно свести брови к переносице. Это микроскопическое движение тут же отдалось в шее тянущей болью, заставив ее затаиться и дышать еще осторожнее.         — А плечо? — спустя какое-то время спросил Дэвид. Теперь его голос звучал ближе и отчетливее, словно он подошел вплотную к кушетке или наклонился, пытаясь рассмотреть ее, — С ним что?              Пауза между вопросом и ответом растянулась, наполнившись звуками палаты. Где-то рядом ровно и настойчиво пикнул аппарат – короткий сигнал, повторяющийся с механическим постоянством. Затем – шелест бумаги: мама перелистывала записи, останавливалась, возвращалась назад. Картер вдруг поймала себя на странном, почти нелепом желании подсказать, указать, где именно сейчас тянет сильнее, как будто это могло ускорить все происходящее и снять хотя бы часть тяжести.                — Секунду… — пробормотала Эмили, явно пробегая глазами по строкам, — Вот. Обширная рваная рана в области правого плеча, сопровождаемая небольшими разрывами вокруг. Связочный аппарат поврежден. Пришлось вправлять, частично убирать травмированную ткань, чтобы восстановить структуру и снять избыточное напряжение.               Почти сразу в районе ключицы появилось покалывание – сначала слабое, неуверенное, затем более отчетливое, словно под кожей медленно просыпались нервные окончания, напоминая о себе короткими, неприятными импульсами. Вайолет слегка согнула пальцы, проверяя, подчиняются ли они, и тут же разжала руку, когда движение отдалось тянущей вспышкой выше, по плечу.               — То есть ее еще и ранили, — произнес отец, с горькой, неровной иронией.               — Дэвид, хватит язвить, — резко остановила его мать, — Твоя злость ничего не изменит.               Он шумно выдохнул, но больше не стал возражать. Тишина, наступившая после этого, нарушалась лишь ровным писком аппаратуры и неглубоким дыханием самой Вайолет, которое она старалась держать поверхностным, чтобы не провоцировать новую волну боли.               — Хорошо, — наконец сказал Дэвид, — Что дальше?               — Когда она окрепнет, — уже мягче ответила Эмили, — Начнется восстановление. Терапия, постепенная разработка связок.               — Долго? — тихо спросил отец, прежде чем Картер уловила осторожное прикосновение к предплечью.              Мать устало выдохнула, словно наконец позволила себе отпустить напряжение, которое держала с самого начала. Матрас рядом с Вайолет прогнулся: Эмили присела на край кушетки, ее близость отозвалась по телу тихой, медленной волной, странным ощущением устойчивости, возвращающим ее в настоящий момент.         — Я не могу сказать, — негромко произнесла она, — Сначала пусть окончательно придет в себя.               — Я думал, что прошлым летом мы уже увидели предел, — хмыкнул Дэвид, — Но эта засранка с каждым разом доказывает, что может больше.                Теплая ладонь бережно коснулась ее лба. Пальцы мягко убрали пряди волос, слипшиеся у виска, стараясь не причинить лишней боли.               — Просто завидуешь, что она тебя обошла, — тихо заметила Эмили.         Картер сжала край простыни, комкая ткань между пальцами. К глазам подступила горячая влага, горло сжалось еще сильнее от порыва разрыдаться прямо сейчас. Она попробовала вдохнуть глубже, затем – открыть глаза, и тут же пожалела: яркий больничный свет ударил резко, ослепляюще, вынудив ее зажмуриться и тихо, едва слышно выдохнуть.               — Эй, — отозвалась мать, наклоняясь ближе, — Не спеши. И никаких резких движений, хорошо?               Вайолет попыталась кивнуть, но вместо этого лишь едва дернула подбородком. Фиксирующий воротник тут же остановил движение, а сорванный выдох, вырвавшийся вместо кивка, отозвался вибрацией где-то глубоко в груди и будто подтолкнул ее дальше, все-таки заставив ее открыть глаза.               Сначала все расплылось в белесом пятне: лампы под потолком прожгли сетчатку, Картер инстинктивно зажмурилась, морщась, чувствуя, как тянет шею и неприятно ноет в основании черепа. Она переждала пару секунд, медленно выдохнула и попробовала снова – теперь осторожнее, сквозь ресницы, позволяя постепенно проникать свету.         Комната начала собираться из отдельных деталей. Светло-зеленые стены, край медицинской тележки у стены, стойка с капельницей, от которой к ее руке тянулась прозрачная трубка. Экран монитора сбоку – зеленая линия ровно поднималась и опускалась, отмечая каждый удар сердца коротким, сухим писком. Воздух был пропитан резким больничным запахом, смешанным с мамиными духами, именно это сочетание окончательно убедило ее: она не одна.         Вайолет медленно перевела взгляд на лица. Сначала – на отца: он стоял совсем близко, будто боялся отойти хоть на шаг, и держал ее руку обеими ладонями – теплыми, шершавыми, знакомыми до боли. Потом – на мать, наклонившуюся над ней: усталое лицо, напряженная линия рта, глаза, в которых отражался холодный свет ламп и что-то еще, гораздо более хрупкое.               Губы Картер дрогнули сами по себе, но горло тут же отозвалось резкой, жгучей болью. Вместо слов вырвался лишь хриплый, надломленный звук.               — Ма… — получилось почти неслышно.              Горячие, неконтролируемые слезы мгновенно выступили, застилая взгляд. Вайолет даже не успела понять, почему – от боли, от облегчения или от того, что родители были здесь.               Пальцы Дэвида сомкнулись вокруг ее руки крепче. Его большой палец нервно провел по тыльной стороне ладони – знакомое движение, повторявшееся с детства.               — Тише, — сказал он вполголоса, наклоняясь ближе, — Не надо говорить.               Эмили прикрыла рот ладонью, моргнула несколько раз подряд, прогоняя влагу с ресниц, и тут же опустила руку, осторожно, почти невесомо убирая влажные пряди с ее виска и стирая слезы с кожи.         — Все хорошо, — прошептала она, — Если будет кружиться голова или мутить – это нормально.               Палата и правда будто слегка поплыла, словно кровать медленно покачивалась на воде. Картер попробовала вдохнуть глубже. Вопрос, который жег изнутри с того самого момента, как она услышала их голоса, рвался наружу, не давая покоя. Грудь приподнялась, губы снова разомкнулись, но тут же горло вспыхнуло новой волной боли. Она зажмурилась и сдавленно выдохнула, сжав пальцы.         — Вайолет, — сразу отреагировал отец, усиливая хватку, — Не надо.               Мама отступила на шаг, быстрым, отработанным движением достала из кармана пальто небольшой блокнот с загнутыми уголками и короткий карандаш. Наклонившись, она аккуратно вложила их Картер в руку.       Бумага показалась шершавой, карандаш – неожиданно тяжелым. Вайолет взяла его левой рукой и неловко подтянула блокнот ближе к себе. Пальцы дрожали, движения выходили рваными, буквы расползались, но она все же вывела одно слово:              «остальные»               Подняв взгляд на Эмили, Картер не пыталась скрыть страх – в ней не осталось сил для притворства.       Мать взяла блокнот, пробежала глазами по строчке и задержалась на слове чуть дольше, чем следовало.               — Билли в реанимации, — выдохнула она, — Лукас, Эрика и Стив в комнате ожидания.               Имя Харрингтона тянуще, с тихой, упрямой болью зацепилось где-то глубоко внутри. Вайолет сжала карандаш сильнее, ощущая небольшие зазубрины на дереве, и коротко ткнула им в сторону блокнота. Эмили тут же подхватила его и аккуратно положила на край кровати, придерживая, чтобы он не соскользнул на пол.         Картер наклонила голову ровно настолько, насколько позволял воротник, сосредоточилась, выводя новую фразу и вкладывая в нее все переживания последних дней:         «Макс?»               Эти несколько секунд ожидания растянулись мучительно, до болезненной бесконечности. Все внутри Картер сжалось до предела – сильнее, чем стянутое горло или ноющее плечо, неизвестность стала почти осязаемой: вязкой, плотной, словно липкий туман, обволакивающий изнутри и не оставляющий места для полноценного вдоха.         — Вайолет, — первым сказал Дэвид, — Сейчас нужно думать о себе.               Она тут же замотала головой, забыв про боль. Воротник резко напомнил о себе острым откликом, вызывая темноту в глазах. Картер зажмурилась, судорожно стиснула простыню, переждала секунду и снова открыла глаза, отчаянно впиваясь взглядом в Эмили.         На короткий миг она встретилась взглядом с отцом, будто взвешивая решение, которое не должна была принимать прямо сейчас.              Для Вайолет эти секунды горели. Сердце колотилось где-то в висках, а ровный писк монитора сбоку стал громче, настойчивее, будто подталкивало их – говорите, сейчас, иначе будет поздно.          — Макс в операционной, — произнесла Эмили, смиренно качнув головой, — Ее привезли вместе с тобой и Билли.         Она на мгновение замолчала, глядя в сторону, словно сверяясь с внутренним списком допустимых слов, и уже тише добавила:              — Врачи пока не берутся что-то прогнозировать.               Несмотря на жжение в горле, Картер все равно попыталась выдавить из себя вопрос:               — Жива?..               — Да.               И этого оказалось достаточно, одно короткое слово перевесило все остальное. Вайолет прерывисто выдохнула, только сейчас позволив себе не держать воздух в груди. Напряжение немного ослабло, тут же сменившись слезами облегчения. Мэйфилд выдержала. Или Лукас оказался рядом в нужный момент, пока она и Харгроув сражались с внутренними демонами, позабыв о главном. Неважно. Единственное, что имело значение, – Макс жива.         — Она кремень, — подбодрил отец, — Медсестры говорили, что во время подземных толчков на нее обрушилось несколько балок.               Вайолет не сразу поняла смысл сказанного. Несколько секунд она просто смотрела на него, пытаясь соединить слова с реальностью. Подземные толчки? Только спустя мгновение в голове вспыхнула паническая мысль: какие еще толчки – здесь, в Хоукинсе? Землетрясение?               — Дэвид, — резко оборвала его Эмили, — Не сейчас.               Она метнула быстрый взгляд на монитор, где зеленая линия заметно ускорилась, ритм стал неровнее. И тут же шагнула к стойке с капельницей, привычным движением провернула маленькое колесико, регулируя подачу лекарства, и лишь потом вернулась к кровати, наклоняясь ближе.         — Тебе нужно отдохнуть, — пробормотала мама, глядя прямо на Картер.               Вайолет дернулась, желая возразить. Нет. Не сейчас. Она не хотела засыпать, боялась упустить что-то важное, не узнать про группу Харрингтона, про Макс, про то,чем все закончилось. Губы разомкнулись, грудь приподнялась в попытке вдохнуть глубже, но мысли начали рассыпаться, ускользая, как вода сквозь пальцы.              Звуки стали отдаляться, будто кто-то постепенно убавлял громкость мира. Свет ламп снова расплылся, белизна стала мягче, а тяжесть в теле – приятнее, почти убаюкивающей.              Картер из последних сил цеплялась за реальность, стараясь удержать взгляд, не закрывать глаза, но веки все равно опускались. Последним якорем стало прикосновение – мамины пальцы, теплые и надежные, сжавшие ее руку.       

***

             Примерно через полчаса после разговора с Эмили дверь в комнату ожидания открылась. Внутрь почти одновременно шагнули Робин, Нэнси и Дастин.              Бакли держалась напряженно, с застывшей на лице попыткой улыбки, которая не доходила до глаз. Уиллер выглядела собранной, но Стив видел, сколько усилий ей стоило держать это равновесие, как будто любое неосторожное слово могло выбить почву из-под ног. Хендерсон вошел последним, с рюкзаком, перекосившимся на одном плече. Он будто уменьшился, оставив от привычного шума только отголосок.       О том, что произошло с Эдди, вызвалась говорить Нэнси. Слова вылетали из нее, одно за другим, почти без пауз, словно остановка могла разрушить хрупкое равновесие, на котором она держалась. Робин стояла рядом и кивала в нужных местах, подтверждая каждую фразу. Дастин все это время молчал, не поднимая головы, и лишь однажды резко втянул воздух, словно подавляя всхлип.              Эрика резко отвернулась, сжав челюсть, Харрингтон видел, как по девчоночьему лицо пробежалась напряженная тень. Лукас медленно опустил локти на колени и закрыл лицо ладонями, будто хотел спрятаться от всего сразу: от слов, от взглядов, от самого факта, что это произошло.              Стив слушал, и с каждым предложением внутри снова что-то натягивалось до предела. Он ждал. Ждал вопроса, взгляда, любого намека на разговор о Бертоне, но Бакли и Уиллер упрямо не смотрели в его сторону, не возвращались к этому моменту, словно между ними было негласное соглашение оставить его за пределами комнаты. Харрингтон был благодарен за эту тишину и одновременно злился, потому что молчание делало ее еще громче, превращая Макса в тяжелую тень где-то на краю сознания.       Хендерсон выжидая вердикт врачей, бесконечно перекатывал между пальцами серую цепочку с черным треугольником, словно именно это монотонное занятие могло удержать его в пределах реальности.       Позже, когда напряжение в комнате стало почти осязаемым, Стива и Синклера позвала медсестра. Процедурный кабинет оказался тесным, с резким запахом спирта и латекса, от которого першило в горле. Харрингтон сидел, уставившись в безликую стену, пока та самая Мишель со стойки регистрации уверенными, заученными движениями обрабатывала ссадины у него на шее. Лукас напротив морщился, когда медсестра касалась его разбитых костяшек, но не издал ни звука, сжимая губы в тонкую линию.       Едва Мишель закончила, она о стянула перчатки, бросила их в контейнер и сказала что-то стандартно-ободряющее, уже разворачиваясь к следующему пациенту. Харрингтон поднялся, ощущая, как кожа на шее тянет и ноет под свежей обработкой. Лукас встал следом и встряхнул руками, словно проверяя, слушаются ли они, на секунду задержав взгляд на перевязанных костяшках, прежде чем они вместе вышли обратно в коридор.       Стив уже собирался повернуть за угол, когда в воздухе мелькнуло знакомое напряжение, которое заставило сбавить шаг. У стойки, в стороне от основного потока, стояли трое: врач и двое взрослых. Даже со спины было ясно – это разговор не из тех, что заканчиваются словами «все будет хорошо».       Доктор был высоким, худым, с сутулыми плечами и аккуратно приглаженными волосами. Очки в тонкой оправе он то и дело поправлял отточенным до автоматизма жестом. На лице застыла профессиональная нейтральность, за которой Харрингтон уже научился угадывать плохие новости. Напротив него стояла сгорбившаяся, бледная до серости Сьюзен Харгроув, она крепко сцепила руки, словно боялась разжать пальцы и рухнуть прямо здесь. Рядом, слегка покачиваясь, возвышался Нил Харгроув. Резкий запах перегара, исходящий от него, был настолько неуместен в больничной стерильности, что Стив уловил его еще до того, как полностью осознал, кто перед ним.       Харрингтон о потянул Синклера за локоть и увел их за ближайший поворот коридора, где тележка с чистым бельем и тень от стены давали хотя бы иллюзию укрытия.              — …обширные переломы верхних и нижних конечностей, — говорил мужчина в очках ровным, выверенным голосом, — Травма глаз. Сейчас пациентка в состоянии комы.              Слово «кома» будто проскользнуло мимо, а затем вернулось с опозданием и врезалось под ребра, выбивая дыхание. На мгновение в голове стало пусто, а затем всплыло счастливое лицо Мэйфилд, никак не сочетающееся с этим холодным медицинским термином, за которым стояли неподвижность и бесконечное ожидание. Стив стиснул зубы, пальцы сами собой сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладонь.       Миссис Харгроув пошатнулась, и если бы не стена за спиной, наверное, просто сползла бы на пол. Ладонь взметнулась к губам, и из горла вырвался короткий, надломленный звук, больше похожий на сорвавшееся рыдание.       — Боже… — прошептала она, — Макс… моя девочка…              — И это все? — рявкнул Мистер Харгроув, подаваясь вперед.              Врач поправил оправу и ответил тем же выверенным тоном, который Харрингтон уже начинал ненавидеть:              — Мы сделали максимум возможного в ее состоянии.              — А Билли? — перебила Сьюзен, шагнув ближе, будто это могло ускорить ответ, — Что с ним?              Врач опустил взгляд в карту, перелистнул страницу, вчитываясь в строчки.              — У вашего сына черепно-мозговая травма, сотрясение, — проговорил он, — Повреждения серьезные, но состояние стабильное. Угрозы жизни нет. Он должен прийти в себя в ближайшее время.              Нил удовлетворенно кивнул, будто услышал именно то, что ожидал. Миссис Харгроув же, наоборот, еще больше осела внутрь себя, словно хорошие новости о Билли только острее высветили бездну, в которой осталась Макс.       Стив крепко сжал плечо Лукаса, вкладывая в этот жест все, что не мог сказать вслух. Тот дернулся, напрягаясь, но не отстранился, напротив, будто позволил руке остаться, как последней точке опоры.       И только тогда Харрингтон заметил движение краем глаза. Из дверного проема выглядывала Эрика. Она прижалась плечом к косяку, явно подслушивая, и, встретившись с его взглядом, даже не попыталась притвориться, что оказалась здесь случайно.              В следующую секунду Стив уже мягко, но настойчиво подтолкнул Синклера локтем в сторону комнаты ожидания.              — Нам здесь больше нечего делать, — пробормотал он, — Пошли.              Лукас моргнул, словно только сейчас осознал, где находится, и кивнул, тяжело разворачиваясь. Харрингтон пошел рядом, почти касаясь его рукой, чтобы убедиться, что Синклер не психанет посреди коридора. С каждым шагом в груди все еще глухо отдавалось слово – кома, – вязкое, липкое, не дающее нормально вдохнуть.       За окнами комнаты ожидания уже начинало светать: ночная темнота выцветала, уступая место холодному, бледно-серому рассвету. Утренний свет просачивался сквозь грязноватые жалюзи, ложась на пол бледными полосами и подчеркивая усталость пластиковых стульев.              Эрика стояла посреди комнаты, широко расставив ноги и уперев руки в бока, словно пыталась удержать пространство вокруг себя от окончательного распада.              — …переломы рук и ног, — она рубанула ладонью по воздуху, — Что-то с глазами, и сейчас она в коме.              — В коме? — переспросил Дастин, наконец подняв голову, — Типа… надолго?              — Глаза… — Нэнси шагнула ближе, нахмурившись. Она сцепила пальцы, тут же разжала их, снова сцепила, — Это же подчерк Векны, но как? Мы же…              — Да откуда мне знать? — огрызнулась Синклер-младшая, вскидывая подбородок, — Может, он успел дотянуться до Макс, прежде чем вы его убили.              Робин шумно выдохнула и провела ладонями по лицу, задержав их на щеках, будто физически удерживала себя в целости, и медленно опустилась на край стула.              — Срань, только этого не хватало, вашу мать… — пробормотала она, а потом подняла взгляд на Харрингтона, прищурившись, словно ища в нем точку опоры, — А с Картер что?              Стив уже открыл рот, слова стояли где-то на кончике языка, когда за спиной раздался спокойный, уставший голос, в котором, несмотря на мягкость, отчетливо слышалась сталь:              — Ей уже лучше.              Харрингтон обернулся. В дверном проеме стояла Миссис Картер в форме, с аккуратно убранными волосами. Он заметил, как у нее дрогнула рука, прежде чем Эмили опустила ее вдоль тела, собираясь с мыслями.              — А вот вам, — продолжила она, обводя всех внимательным взглядом, — Следует отправиться домой. Ни к Вайолет, ни к Билли, и тем более к Макс вас сейчас не пустят.              — Не больно-то и хотелось к Харгроуву, — фыркнула Эрика, отворачиваясь и скрещивая руки на груди.              — Когда ты уже наконец повзрослеешь? — тут же прошипел Лукас, — Заткнись.              — Мы можем не заходить, — Хендерсон шагнул ближе, сжав лямки рюкзака, словно те удерживали его на ногах, — Ну… хотя бы взглянуть одним глазком. Просто убедиться.              — Да, — тут же подхватила Бакли, вытягивая руки в примирительном жесте, — Мы тихо, честно.              — Это плохая идея, — твердо сказала Уиллер, глядя в окно, за которым небо медленно светлело, теряя ночную синеву, — Беспокоить их сейчас – только вредить.              Стив небрежно развел руками, раздражение поднялось внутри горячей волной, смешиваясь с изматывающей усталостью, которая уже давно сидела в костях.              — И что? — спросил он, — Это все? Мы просто… уйдем?              — Да, — отчеканила Миссис Картер, встретившись с ним взглядом, — Или вы хотите рассказать, что произошло с ними на самом деле?              Комната словно застыла. Даже гул кондиционера и далекие шаги в коридоре вдруг растворились. Молчание буквально сжимало виски, будто стены стали на один шаг ближе.              Первой не выдержала Робин, громко хлопнув ладонями и вскочив со стула.              — Э-э… если мне не изменяет память, — нарочито бодро сказала она, уже пятясь к двери, — Землетрясения вообще-то происходят из-за движения тектонических плит и напряжения в земной коре…              — Да, — вяло подхватил Дастин, поправляя рюкзак, — Давление накапливается, потом высвобождается энергия, сейсмические волны…              Он продолжал бормотать на ходу, выходя в коридор. Синклеры направились следом: Лукас с опущенной головой и тяжелой походкой, Эрика с упрямо выпрямленной спиной, не оглядываясь.              Нэнси подошла ближе, внимательно взглянув на него, и покачала головой, легко, почти невесомо похлопав его по плечу.              — Пойдем.              Харрингтон кивнул ей и сдвинулся с места, молча обходя Эмили, краем глаза замечая, как она устало потерла переносицу и направилась к стойке регистрации, надевая на себя безупречную, рабочую собранность.              Стив шел, глядя себе под ноги, пока почти у самого конца коридора вдруг не остановился. В поле зрения попала пустеющая комната ожидания: перевернутые пластиковые стаканчики из-под воды, забытые на подоконнике салфетки, спины ребят, уже исчезающих за углом, Миссис Картер, склонившаяся над бумагами. Его накрыло ясным, болезненным пониманием – если он сейчас уйдет и не поговорит с Вайолет, то его просто разорвет.              Харрингтон резко развернулся.              — Стив, — Уиллер тут же поймала его за рукав, — Не надо.              — Будь ты на моем месте, — тихо пробормотал он, поворачиваясь к ней, — Ты бы оставила Байерса?              Нэнси замерла. На секунду, всего на секунду, ее хватка ослабла, плечи чуть опустились, и она отвела взгляд.              — Нет.              Харрингтон осторожно высвободил рукав, благодарно кивнул ей, и, больше не оглядываясь, прошмыгнул мимо стойки регистрации, держась ближе к стене. Он двигался быстро, огибая группы медбратьев и медсестер, переговаривающихся вполголоса, лавируя между каталками и тележками, притормаживая каждый раз, когда кто-то резко выходил из палаты. Сердце подскакивало от любого неожиданного вмешательства, но Стив упрямо шел дальше.       Палата двести семнадцать нашлась сразу. Он замедлил шаг и остановился у двери, не решаясь подойти ближе, но в итоге все же наклонился к стеклянной вставке.              Внутри, на стуле у койки, сидел Дэвид. Он что-то тихо говорил Вайолет, наклонившись к ней. Она выглядела сонной, сосредоточенной, медленно и неловко выводила слова на бумаге, морща лоб.              Харрингтон на секунду прислонился лбом к холодной стене рядом с дверью и закрыл глаза, позволяя себе этот короткий, почти постыдный выдох облегчения.       Он выпрямился как раз в тот момент, когда Мистер Картер начал поворачиваться к выходу. Стив отступил и шагнул в сторону и скрылся за ближайшим поворотом, прижавшись к стене и затаив дыхание.              Харрингтон считал про себя секунды, давно сбившись, и вслушивался в шаги, стараясь отделить их от общего шума коридора. Сейчас все сводилось к одной простой, почти детской задаче – дождаться, пока Дэвид выйдет, и не попасться ему на глаза.              Дверь наконец тихо щелкнула. Стив напрягся всем телом, улавливая шорох ткани, тяжелый выдох и шаги, удаляющиеся по коридору. Он выждал еще пару секунд, на всякий случай, чтобы не оказаться тем идиотом, который выскакивает следом и ловит на себе чужой взгляд.              Когда шаги окончательно растворились в гуле больницы, Харрингтон выпрямился, провел ладонью по лицу, стирая остатки нерешительности, и быстрым шагом подошел к двери палаты. Рука на ручке задержалась, ровно настолько, чтобы осознать: после этого пути назад не будет. Но все же он дернул ее на себя и вошел внутрь.              Внутри было заметно тише, чем в коридоре. Свет здесь был мягче, приглушенный, он ложился на белые простыни и металлические поручни кровати, а в воздухе, помимо привычного запаха спирта, витала едва уловимая цветочная нота, чуждая этому месту.              Картер сидела полулежа, повернув голову к окну настолько, насколько позволял фиксирующий воротник, и смотрела на серое утро. В левой руке она перекатывала карандаш, однообразно проводя большим пальцем по граням.       Стив прикрыл за собой дверь почти бесшумно, но щелчок замка все равно выдал его присутствие. Вайолет медленно повернулась, скривив лицо. Глаза расширились, а губы сжались в тонкую, упрямую линию, едва она увидела его. Он знал, что будет после: смесь настороженности и злости, которая обещала ему в лучшем случае крик «пошел вон».              Харрингтон успел поймать ее взгляд и приготовился: поднять руки, отступить, извиниться, исчезнуть, если понадобится. Все, что угодно, лишь бы не сделать ей хуже.       Но вместо этого Картер осторожно вдохнула, словно воздух был шершавым и резал изнутри, и коротким движением указала карандашом на стул рядом с кроватью, на котором еще недавно сидел Мистер Картер.              Стив замер на долю секунды, потом медленно подошел и сел, стараясь не шуметь, не задеть ничего лишнего, будто от резкого движения могло сломаться хрупкое равновесие между ними.              — Если ты переживаешь, что твой отец может услышать, — пробормотал он, проведя ладонью по лицу и на секунду закрыв глаза, — Я бы не вошел, пока не убедился, что он ушел достаточно далеко.              Вместо ответа Вайолет подняла руку и коротко ткнула пальцем в воротник на шее. Потом, с явным усилием, потянулась к блокноту. Стив, что видел каждое движение дается ей с трудом, он стиснул зубы, сдерживая желание помочь, но не был уверен, что имеет на это право.       Картер писала медленно, буквы выходили неровными, корявыми, но она упорно продолжала выводить символ за символом. Закончив, Вайолет подняла лист так, чтобы Харрингтон точно увидел.       «не могу говорить»              Стив перевел взгляд с неровных строчек на ее лицо, задержался на покрасневших глазах, на напряженной складке между бровями. Ему вдруг до боли захотелось зацепиться за что-то обычное, почти смешное: за любую мелочь, не связанную с комой, трещинами в реальности и тем, сколько крови может остаться на руках, даже если ты старался сделать все правильно.              — Ну… — выдавил он, поправляя на переносице невидимые очки жестом, который был скорее нервным тиком, чем осознанным действием, — Если хочешь, можем считать, что это твой оплачиваемый отпуск от лекций и нравоучений. Знаешь, некоторые люди очень любят говорить, а тебе вот… вселенная буквально сказала: «помолчи, Картер».              Харрингтон пожалел о сказанном еще до того, как договорил. Но когда уголок ее губ все-таки дрогнул, на секунду выдав слабую, почти незаметную улыбку, такую короткую, что Стив не был уверен, не придумал ли он ее сам от усталости.              Но исчезла она так же быстро, как появилась, стоило им встретиться взглядами. В ее глазах мгновенно вспыхнули обида и злость, вместе с тем самым вопросом, от которого невозможно было отшутиться.       Вайолет сильнее сжала карандаш, будто собиралась сломать его назло всему происходящему, резко перелистнула страницу и снова начала писать. Рука дрожала, буквы расползались, но в каждом движении была упрямая, почти болезненная настойчивость. Затем она подняла блокнот.       «мне никто ничего не говорит, что происходит. все получилось?»              Харрингтон хотел начать мягко, выстроить цепочку фраз, которые не выбьют у нее воздух из легких. Но язык будто стал чужим, а горло пересохло, ему пришлось сглотнуть, прежде чем он смог сделать хотя бы вдох.              Картер смотрела на него так, словно держала в последнюю нитку, за которую еще можно было потянуть, чтобы мир снова стал хоть немного понятным. Ее терпение кончилось глухим, царапающим изнутри звуком, который все равно прорвался наружу.              — Не… молчи, — прохрипела она, каждое слово давалось с усилием, заставляя ее морщиться, но взгляд Вайолет не отвела, — Хватит… секретов.              В ее глазах была чистая необходимость, в которой было желание знать, даже если, это знание будет жечь изнутри.              Стив запустил руку в волосы, сжал их на затылке, чтобы голова не разлетелась вместе с мыслями, и выдохнул через нос, пытаясь выстроить хоть какой-то порядок.              — Я… — начал он и запнулся, — Я просто думаю, с чего начать.              А в голове, как назло, прокручивались картинки: лианы, что затягивались на шее; обгоревший асфальт там, где должен был лежать труп; напольные часы, отбивающие четыре удара с механической, безразличной точностью; застывший, стеклянный взгляд Эдди, отражающий небо Изнанки; собственный срыв, в котором он почти размозжил Максу голову, не видя границы между «остановить» и «уничтожить»; и тот глухой, нутряной грохот, с которым реальность разошлась по шву, словно старый тканый мешок, не выдержавший веса.       Харрингтон тихо втянул воздух и поднял глаза на Картер, в ту же секунду осознавая, что она уже уловила саму суть грядущей боли. Ее плечи напряглись, словно она приготовилась к удару, пальцы левой руки сжали карандаш, рот приоткрылся, дыхание сбилось, а в уголках глаз заблестела тонкая, предательская влага – все еще не слезы, но их неизбежное предвестие.       Вайолет едва заметно кивнула, в этом движении было все: «говори», «я боюсь» и «я все равно должна знать».              — Мы подожгли его, — сказал он, собственный голос показался ему чужим своей будничностью, — Нэнси выстрелила, Генри вылетел из окна. А когда мы вышли… там никого не было.              Стив увидел, как Вайолет резко втянула воздух, как вопрос был готов сорваться с ее губ, но горло не позволило. Она вцепилась в матрас, смяла простыню, оставляя на белой ткани беспорядочные складки – следы судорожной попытки удержаться.       Харрингтон продолжил, зная, что если остановиться, то они утонут в тишине.              — Ты видела напольные часы в коридоре? — спросил он, указав подбородком в сторону двери, словно они могли услышать их даже здесь.              Картер кивнула снова, воротник не дал ей закончить движение, но взгляд сказал все.              — Они ударили четыре раза, — он сглотнул, — Нэнс сразу поняла, что что-то не так. А я… я решил, что что-то с тобой или Макс. Мы рванули в трейлерный парк к Дастину и Мансону.              Стив опустил взгляд на серый, истертый линолеум с чужими следами обуви и темными пятнами, которые, казалось, никто и не пытался отмыть. Смотреть на нее сейчас означало увидеть, как ломается ее мир, и признать, что именно он держит в руках молоток.       А Вайолет ждала. В тишине слышался только мерный писк аппарата у ее кровати и редкие шаги за стеной.              — Кто-то… умер?.. — выдавила она.              Харрингтон собрался с духом, будто стоял на краю вышки и нужно было прыгнуть, не раздумывая. Поднял голову и осторожно, почти робко, коснулся ее руки кончиками пальцев, проверяя границу. Картер не отпрянула.       — Я не знаю, что именно произошло, — спешно выпалил он, — Эдди… он…              Вайолет сглотнула, лицо исказилось, и горячие, быстрые слезы прорвались сразу, скатываясь по щекам и исчезая под жестким краем воротника. Она смотрела куда-то мимо Стива, словно там могла существовать другая версия реальности, где Мансон жив, где все это было ошибкой, дурным сном, после которого они все проснутся.       Через пару секунд Картер снова зацепилась за вопрос, как за перила на крутой лестнице:              — А… Мэйфилд?              — Он добрался до нее, — произнес Стив и возненавидел эти слова за их сухую простоту, — Она жива, но…в коме.              Картер резко выдернула руку, будто прикосновение стало невыносимым, и отвернулась к рассвету, который не имел никакого права быть таким безмятежным после этой ночи. Дрожь прошлась по ее телу, превращаясь в тихие, сдерживаемые всхлипы, которые она пыталась проглотить вместе с воздухом.       Отчаянно, почти инстинктивно Харрингтон снова потянулся к ней, как будто, схватив ее за руку, можно было удержать на поверхности сразу двоих. Его пальцы коснулись ее теплой, влажной от слез и напряжения ладони, но Вайолет рванула кисть в сторону.               — Не трогай, — прохрипела она.               — Вай, — выговорил он, опуская руку о на собственное колено, — Слушай… все будет хорошо. Мы… мы что-нибудь придумаем, мы же всегда…               Картер замерла. Пальцы, до этого судорожно сжимавшие простыню, замерли, побелевшие костяшки больше не двигались. Губы дрогнули и сжались в тонкую, болезненную линию. Вайолет повернулась к нему, сверкая пугающе ясным взглядом, будто слезы выжгли из него все лишнее, оставив только голую, беспощадную правду.               — Придумаем что? — прошипела она. Голос сорвался на высокий, царапающий хрип, от которого Картер тут же прижала пальцы к краю воротника, будто могла удержать боль руками, — Очередной план, в котором кто-нибудь умрет, а остальные будут ходить и делать вид, что это было неизбежно?              Она сделала короткую паузу, тяжело переводя дыхание, и продолжила:              — Мы с самого начала были обречены. Просто брыкались, потому что это давало иллюзию выбора. Мы не герои, а кучка подростков, возомнивших о себе, что могут победить… что бы это ни было.         Стив ожидал злости, обвинений в адрес Векны, судьбы, проклятого города, чего угодно, только не этого холодного, почти хирургического вскрытия их собственной роли. Вайолет будто сама вырвала себе сердце и теперь держала его перед ним, показывая: вот цена. Вот итог.               Харрингтон открыл рот и тут же закрыл. Выдохнув, сдвинулся вперед, стул под ним тихо скрипнул, словно вторил его недовольству.              — Хватит, — глухо сказал он, наклоняясь ближе, — Ты прекрасно знаешь, что это не так.               — Конечно, — она сглотнула. По щеке снова скатилась слеза, и Картер зло смахнула ее тыльной стороной ладони, размазывая по коже, — У тебя всегда «не так». У тебя вообще удивительная коллекция хороших намерений, Стив. Прям музейная. Можно расставлять и любоваться.               Харрингтон втянул воздух, провел ладонью по волосам, цепляя пальцами за грязь и засохшую кровь, будто он все еще носил на себе ночь, как плохо сидящий плащ.               — Ты думаешь, мне легко все это говорить?               — Я думаю, — она прищурилась, в уголке глаза снова блеснула влага, — Что ты здесь, чтобы снова сместить фокус. Кто тебя послал? Родители? Или снова Макс?               — Да что ты вообще несешь? — прошипел Стив, — Я пришел, потому что ты… потому что ты, черт возьми, важна и ты знаешь это.               На секунду ему показалось, что он попал, что где-то в ней что-то дрогнуло. Но Вайолет лишь медленно подняла подбородок и выдохнула сквозь стиснутые зубы.         — Вот, — прохрипела она, — Вот оно. Ты правда думаешь, что я просто возьму и забуду все, только потому что ты пришел?               — Нет, — Харрингтон наклонился вперед, упираясь локтями в колени, чтобы не вскочить и не наговорить лишнего, — Я пришел, чтобы убедиться, что ты жива. Что ты в порядке. Насколько это вообще возможно.               — Убедиться? — сипло переспросила Картер, сглатывая, — Или проконтролировать?               Стив почти снова протянул руку, но остановился, сжав пальцы в кулак, и опустил ладонь обратно, словно сам себе приказывая: не смей.               — Чего ты хочешь? Чтобы я ушел? Чтобы притворился, что тебя нет?               — Да, — выдохнула она, облизывая пересохшие губы. — Уходи.               Ее слова упали между ними, как крышка гроба. Густая, вязкая усталость, накопившаяся от бесконечных «осторожнее», «держи себя», «не дави», «будь лучше», которые он сам возводил, убеждая себя, что так «правильно», что так будет лучше для всех, хлынула по венам. Словно все это время Харрингтон нес поднос с чужими жизнями, балансировал, улыбался, делал вид, что справляется, и вот тот качнулся, а пальцы внезапно отказались слушаться.       — Хочешь пострадать в одиночестве? — сказал он, глядя на ее профиль, на резкую линию скулы под почти прозрачной кожей, на высохшую дорожку слезы у подбородка, — Так ведь проще, да? Когда никто не смотрит. Можно быть самой несчастной на свете, и не думать о том, что не только одна ты что-то чувствуешь.               — А может, — Вайолет подалась вперед, игнорируя катетер, что опасно натянулся, — Я просто наконец-то открыла глаза и увидела, кто передо мной.               Стив коротко усмехнулся и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.              — Ну, конечно, — бросил он, — Самодовольный мудак, который посмел один раз в жизни что-то скрыть от тебя. Особенно, когда это касалось твоего драгоценного Бертона.              Где-то глубоко внутри поднялась тяжелая, мутная, как грозовой фронт волна. Челюсть свело так, что заболели скулы, сердце, словно то и дело пропускало удар, как старый двигатель, которой никак не мог подстроиться под нормальный ритм. Самым простым сейчас было бы остаться. Сказать: «Я не это имел в виду». Но это было бы ложью. Харрингтон это сказал, думал об этом и смертельно устал делать вид, что это не так.       — Ах да, — протянул он, — Прости, что в тот раз я подумал о себе. Но вот что забавно – это решение почему-то улучшило жизнь нам обоим.              Картер рванулась в поисках чего-либо, что могло попасться в руку и было не против полететь в его сторону. Она открыла рот, явно готовая прохрипеть проклятия, но Стив вскинул ладонь, останавливая.         — Побереги силы, Бхрамари, — произнес он, глядя прямо в зеленые глаза, — Я уже ухожу.               Стул тихо скрипнул, нехотя отпуская его. Стив задержался на секунду, положив ладонь на ручку, приятный холод металла проступил сквозь кожу, почти как пощечина, которая должна привести в чувство.               Он вышел, хлопнув дверью. Звук разнесся по коридору, подпрыгнул под потолком и утонул в больничном гуле. У соседней палаты две медсестры одновременно подняли головы, но Харрингтон, сделав вид, что здесь не причем двинулся к вестибюлю.              Стив миновал комнату ожидания, стойку регистрации, где шепотом обсуждали смены и кофе, чем ближе был выход, тем сильнее казалось, что снаружи воздух другой. Что там можно вдохнуть по-настоящему, что там это удушье наконец отступит.               У стеклянных дверей, залитых холодным утренним светом, где на полу лежали бледные полосы от жалюзи, он машинально повернул голову в сторону кофейного автомата и замер.              В полутени виднелся силуэт, которого здесь быть не должно. Харрингтон узнал его по присутствию, по прямой стойке и уверенной неподвижности.              Он моргнул раз, другой, задержал дыхание. Холодный воздух у входа царапнул горло, а сердце, еще минуту назад сбившееся, вдруг нашло один-единственный ритм – жесткий, прямой, как команда «смирно».               Мужчина стоял у автомата так, будто это был не больничный холл с шорохом бахил и сонным скрипом тележек, а приемная в банке, где все обязаны говорить шепотом, чтобы не мешать важным людям решать вопросы. Темное пальто сидело идеально, ворот был поднят ровно настолько, чтобы подчеркнуть линию челюсти. Волосы аккуратно приглажены, ни одной лишней пряди. Даже лицо – собранное, как документ, где все уже подписано и больше не подлежит обсуждению.               Стив сделал шаг, потом еще один. И только подойдя достаточно близко, чтобы разглядеть тонкую сетку морщин у висков и эту привычную, почти незаметную складку между бровями, понял: да, это действительно он.              Отец.              Виктор Харрингтон, что по всем негласным законам их семейной географии должен был сейчас находиться в Чикаго, рядом с матерью, улыбаться кому-то высокопоставленному чинуше и говорить по телефону правильные вещи и уж точно не стоять здесь, в Хоукинской больнице, среди запаха антисептика и утренней паники.              — Что ты здесь делаешь? — спросил Стив.               Отец приподнял брови, на долю секунды, не больше, будто и правда не ожидал увидеть сына именно здесь и именно в таком виде. Его взгляд холодно скользнул сверху вниз: бинты на шее, грязь, въевшаяся в манжеты, ссадины на руках, усталость, которую уже не спрячешь ни осанкой, ни выражением лица. В глазах Виктора не было «что с тобой случилось», там было привычное «во что ты опять вляпался».               Отец уже открыл рот, Харрингтон почти слышал, как формируется то самое выверенное, нейтральное, безошибочно безопасное предложение, когда за его плечом, ближе к стойке регистрации, мелькнуло движение. Рыжая копна волос резанула глаза на фоне серых стен, белых халатов и выцветшего утреннего света. Аманда Бертон прошла мимо стойки, наклонилась к документам, что-то быстро уточняя у медсестры.              Стив сложил два и два мгновенно, без красивых теорий и без пауз на самообман. Они до сих пор вместе. А теперь, когда Макс, скорее всего, вернулся из пропавших без вести, эта парочка видимо, решила, что дальше прятаться уже нет смысла.              Уголок губ дернулся. Это было забавно. Харрингтон на секунду представил лицо Бертона, когда тот придет в себя и узнает обо всем. Может, даже «повезет» увидеть его выражение, когда услышит слово «сводный братец».               — Что, — усмехнулся он, наклоняя голову, глядя на то отца, то на рыжую вспышку у стойки, — Даже скрываться перестали?               Виктор сжал челюсть, тень раздражения прошла по лицу из-за того, что он позволил прозвучать этому вслух.       — Это не твое… — начал отец тем самым тоном, который всегда означал: не задавай вопросов, на которые тебе не положено знать ответы.               — Дело? — закончил Стив, — Да плевать, если честно. Могу даже брачный договор тебе отдать, если ты так хочешь жить красивой жизнью.               Виктор прищурился. Взгляд стал жестче, холоднее, будто щелкнул замок на ящике с документами: эмоции убраны, остается только расчет.              — И чего ты хочешь? — спросил он.              Это прозвучало, как начало сделки, подписи в которой уже поставлены, осталось только уточнить цену.              Вся буря внутри, после палаты, после Вайолет, после этой ночи, когда он тащил на себе слишком много, вдруг сжалась в одну холодную, практичную точку. Когда вокруг все рушилось, ему отчаянно хотелось ухватиться хоть за что-то конкретное, осязаемое, что можно взять в руки.               — Адрес матери, — отчеканил Харрингтон, прикидывая маршрут до Чикаго, — И пару тысяч наличными.               Отец задержал взгляд на секунду дольше обычного, словно проверяя, не шутит ли он. А потом Стив почти физически ощутил, как он просчитывает риски и последствия, не задавая ни единого вопроса.               — Будь дома, — сказал Виктор, доставая из кармана пальто ключи от машины и протягивая их, — Я приеду через пару часов.       Стив кивнул, поймал ключи на лету, подбросив их в ладони, развернулся, не оглядываясь ни на рыжие волосы у стойки, ни на отца у кофейного автомата и пошел прочь.         Харрингтон вышел из больницы не спеша. Утренний воздух ударил в лицо холодом и странным обещанием свободы, в ней было что-то обманчивое, как тонкий лед, после нескольких суток мороза. Он шагал по парковке, убеждая себя, что наконец-то берет контроль в свои руки, не замечая, что именно в этот момент совершает огромную ошибку, которую пока называет решением.  

***

             31 марта 1986 года.              Вайолет полулежала, почти утонув в стерильной белизне больничной койки, пока врач осторожно подсвечивала ее горло маленьким фонариком. Она послушно приоткрыла рот шире, стараясь не думать о том, как сухо и неприятно тянет в глубине шеи.              Доктор напоминала кого-то до странного знакомого, возможно, школьную медсестру, у которой всегда есть конфета «на всякий случай». Пухлая, с мягкими, уверенными руками и спокойным лицом, на котором усталость давно стала привычной частью выражения, но так и не вытеснила доброту. Она двигалась неспешно, без суеты, словно не просто осматривала пациентку, а методично убеждала ее тело, что сопротивляться уже не нужно.       — М-м, — протянула женщина, убирая шпатель и выключая фонарик, — Горло все еще воспалено.              Врач наклонила голову, присматриваясь внимательнее, и продолжила уже деловито:              — Отек пока держится, связки раздражены. И, судя по всему, — она скользнула взглядом по лицу Картер, — Ты продолжаешь делать именно то, чего я просила не делать.              Вайолет едва заметно пожала плечами и отвернулась к окну. Там мутное утреннее небо расплывалось серо-голубым пятном, без четких границ, словно мир за стеклом тоже еще не до конца проснулся. На подоконнике сидела Эмили, встретившись взглядом с дочерью, медленно покачала головой.       — Я так и думала, — произнесла она с легкой, почти обреченной иронией.              Доктор хмыкнула, будто получила подтверждение собственных догадок, и мягко коснулась пальцами шеи Картер, осторожно прощупывая.              — Здесь неприятно?              Вайолет покачала головой, поморщившись скорее от самого давления, чем от боли.       — Хорошо, — кивнула женщина и уверенно переместилась к плечу. Проверила подвижность, попросила аккуратно напрячь мышцы, наблюдая за реакцией, — А тут уже заметно лучше. Синяки сходят, воспаление уменьшается. Если все пойдет в том же темпе, через пару недель можно будет переходить к разработке связок.              Она удовлетворенно кивнула сама себе, словно поставила галочку в невидимом списке, и отошла к стойке с капельницами. Пластик тихо щелкнул, прозрачная трубка дрогнула, и по палате расползся слабый, горьковатый запах лекарств.       — Здесь противовоспалительное, — пояснила врач, подключая систему, — Поддержка для связок и легкий седативный эффект. Нужно, чтобы тело перестало держать оборону там, где она уже не требуется.              Картер наблюдала, как капли начинают свой ровный, монотонный путь, и позволила себе немного расслабиться.              — И не напрягай связки, — добавила женщина, подняв на нее взгляд поверх челки, — Минимум на пару недель.              Доктор вышла, оставив после себя тихий шорох халата и странное ощущение наведенного порядка.              Эмили слезла с подоконника и подошла ближе, скрестив руки на груди.              — Если не хочешь разговаривать, как Род Стюарт после особенно бурного тура, — усмехнулась она, — Советую все-таки слушаться Ванессу.              Вайолет подняла большой палец, изображая полное согласие. На что Миссис Картер тут же фыркнула и поправила подушку у нее за спиной.              — Ага. Конечно. Именно так ты и сделаешь.              Дверь тихо приоткрылась, впуская в палату взъерошенного Дэвида со знакомой коробкой в руках. Вайолет узнала ее еще до того, как он поставил покупку у изножья кровати.              Эмили приподняла бровь, переводя взгляд с картона на дочь.              Картер потянулась к тетради – новой, уже порядком исписанной за последние сутки. Бумага шуршала грубовато под пальцами, пока она старалась аккуратно выводить буквы:              «хочу освежить память перед встречей»              — Ну да, — хмыкнул отец, — Звучит все более многообещающе.              — Пока не разрешат передвигаться без помощи, никаких встреч, — отрезала мама, глянув на часы.              Эмили наклонилась, легко поцеловала Вайолет в лоб, мимоходом коснулась локтя Дэвида и вышла, мягко прикрыв за собой дверь.              Картер посмотрела ей вслед, потом перевела взгляд на отца и написала одно еще слово:              «принес?»              Дэвид тяжело вздохнул, на секунду задержался, будто все еще сомневался, стоит ли, затем полез во внутренний карман куртки и вытащил сложенный вдвое конверт. Он протянул его Вайолет с кривоватой, почти виноватой улыбкой, в которой смешались усталость и попытка пошутить.              — Если твоя мама узнает, — вполголоса сказал отец, — Мне конец.              Пальцы сомкнулись на бумаге и тут же замерли, словно конверт оказался неожиданно теплым, почти обжигающим. Она развернула его –взгляд сразу зацепился за знакомые линии.              Вайолет.              Имя, выведенное почерком Макс.              Сердце ухнуло куда-то вниз, Картер тут же перевернула конверт, отводя глаза, потому что читать дальше означало сделать шаг туда, где Мэйфилд все еще в сознании.              — Эй, — мягче сказал Дэвид, наклоняясь ближе и понижая голос, — Это… это кома. Не конец.              Вайолет заметила, как его взгляд на секунду уходит в сторону, словно он перебирал в голове старые воспоминания, выискивая хоть что-то, что могло бы послужить доказательством.              — У меня был клиент, лет десять назад, — продолжил отец, опираясь бедром о край кровати, — После аварии. Месяц без сознания, врачи разводили руками, семья готовилась к худшему. А потом он очнулся, так еще и шутил, что впервые за годы нормально выспался.       Картер кивнула, больше из вежливости, чем в знак согласия. На того человека не смотрели пустые глаза Векны, к нему не тянулись невидимые нити, его не касалась метка, которая не стирается ни временем, ни музыкой. Вайолет сжала край простыни, чувствуя, как ткань собирается под пальцами.              Дэвид вдруг резко хлопнул себя ладонью по лбу.              — Черт, — выругался он, выпрямляясь, — Совсем вылетело из головы.              Мистер Картер прошелся по палате туда-обратно, будто пытался догнать собственную мысль.              — В мастерской сейчас, мягко говоря, полный бардак, — добавил он, почесывая бороду, — Я заказал технику, а они тянут, будто не у нас тут полгорода перекошено.              Картер снова потянулась к тетради, выводя буквы под наклоном:              «уходишь?»       Дэвид остановился и подошел ближе, легко, почти по-детски взлохматил ей волосы на макушке, стараясь не задеть капельницу.              — Взрослые дела, Вайолет, — усмехнулся он, — Это тебе не от копов прятаться.              Она передразнила его этой же улыбкой, чуть приподняв уголок губ и сузив глаза. Рассмеявшись, Мистер Картер, ненадолго коснулся ее плеча и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.              Палата снова погрузилась в больничную тишину, нарушаемую лишь звуками капельницы и скрежетом тележки где-то на этаже. Картер подняла глаза на настенные часы, машинально прикидывая время, как делала уже не в первый раз: следующий обход только вечером, обед принесут часа через два, значит, если не тянуть, она вполне успеет.       Но взгляд все равно снова и снова возвращался к конверту, лежащему у нее на коленях. Она взяла его, перевернула, поджала губы, ощущая, как пересыхает во рту, и с осторожностью, словно внутри могло быть что-то живое, раскрыла.       Картер облизнула губы, развернула сложенный лист и на мгновение задержала дыхание, прежде чем позволить глазам скользнуть по строкам.              Вайолет,              Я не знаю, странно ли это – писать тебе письмо, или это единственное по-настоящему логичное, что я могу сделать сейчас. Мы не выросли вместе, не знаем друг друга с детства, у нас нет общей «долгой истории», но за последние пару лет ты стала для меня кем-то важным, и мне невыносимо думать, что между нами может остаться что-то недосказанное.       Ты всегда слушала меня так, что не нужно было объяснять все до конца. Я знаю, что тебе самой было нелегко, и, наверное, именно поэтому мы друг друга и нашли – боль всегда узнает боль.              Мне жаль. По-настоящему жаль.       Жаль, что я не поняла раньше, насколько ты была на краю. Жаль, что я сама, не заметив этого, пошла по тому же пути, повторяя твой маршрут, зная, чем он закончится.              Ты сильнее, чем думаешь. Я видела это, в те редкие секунды, когда ты позволяла себе быть честной. Пожалуйста, не забывай это, даже если сейчас кажется, что силы закончились.              Если вдруг меня не станет, я хочу, чтобы ты знала: ты не обязана быть «правильной» или «удобной». Просто будь собой.              И еще: мой скейт будет у Билли, в трейлере. Пожалуйста, позаботься о нем. Мне важно, чтобы он был у тебя, а не просто пылился под его чертовой кроватью.              И спасибо тебе. За дружбу. За тишину. За то, что была рядом, даже когда не знала, как именно помочь, и не пыталась это исправить.              Если где-то есть «после», обещаю, я буду присматривать за тобой.              А если нет, значит, это письмо мое – «я все еще здесь».              Береги себя, ладно?       Пожалуйста.              Твоя Макс.              Лист дрогнул в ее в руках. Картер прижала его ко лбу, закрывая глаза, словно надеялась, что бумага сможет впитать в себя все то, что сейчас теснилось внутри, распирая грудь, сжимая горло сильнее любого отека. Рыдания ждали где-то совсем рядом: в напряженных мышцах лица, в стиснутой челюсти, в мелкой дрожи пальцев. Казалось, стоит сжать их еще сильнее, и письмо не выдержит, порвется на бесполезные клочки.       Она подвела Мэйфилд.              Так, как подводят, говоря слова надежды. Когда говорят: все получится, мы выберемся, это не тупик, с такой уверенностью, что в чужих глазах загорается свет. Вайолет помнила ее взгляд: короткий, упрямый, почти насмешливый, но все равно цепляющийся за ее слова, которые она вдалбливала Макс, не зная, что совсем скоро они станут тяжестью, от которой не спрятаться. Теперь вина будто обрела вес и теперь легла прямо на грудь, прижимая к матрасу.       Картер вздрогнула, когда носком случайно задела коробку у кровати. Глухой, тупой стук резко вырвал ее из мыслей, швырнув обратно в палату, в ослепительную белизну простыней, в запах лекарств и стерильности. Вайолет распахнула глаза и, не давая себе ни секунды на колебание, торопливо сложила письмо. Сунула лист обратно в конверт и спрятала его под подушку, прижимая ладонью и задержавшись так на пару мгновений.       Стрелки на часах медленно, почти с издевательским спокойствием двигались. Вайолет снова прикинула время, потом еще раз, и еще: проверяя, убеждаясь, цепляясь за цифры, как за опору. У нее было окно. Крошечный зазор между обходами, между вопросами, между заботливо-сочувственными голосами. Этого должно хватить.              Картер медленно сдвинулась к краю кушетки и свесила ноги, позволив им коснуться холодного пола. Посидела так секунду, другую, давая телу привыкнуть к новой оси, пережидая, пока мир перестанет слегка покачиваться. Затем поднялась, вцепившись пальцами в стойку капельницы.              Рывком она вытащила катетер, движение отдалось тупым, неприятным уколом, и тут же зажала место пальцами, замерев на несколько секунд. Затем Картер прислушалась к себе, к телу, задавая немой вопрос: сможет ли сделать хотя бы пару шагов к двери?       Ответом стали первые неуверенные передвижения ног вдоль кушетки.              Левой рукой Вайолет неловко подхватила коробку, прижимая к боку. Вес сразу потянул плечо, но вместо боли пришло странное, приземляющее ощущение, будто происходящее наконец обрело плотность, перестало быть сном или мыслью. Она дошла до двери, остановилась, осторожно заглянула в стеклянную вставку, задержав дыхание. Коридор был пуст: ни белых халатов, ни знакомых силуэтов. Тогда Картер тихо выскользнула наружу, аккуратно прикрыв за собой дверь.              За эти несколько дней Вайолет успела услышать слишком многое, даже не пытаясь подслушивать. Голоса медсестер просачивались сквозь приоткрытые двери, плыли по коридорам вместе с тележками, эхом отражались от стен, смешиваясь с запахом антисептика и кофе. Из этих обрывков разговоров постепенно складывалась карта, где за каждым номером палаты стояла чья-то боль.              Картер знала о пострадавших после землетрясения: о тех, кого привозили еще на рассвете; о тех, кого везли молча, накрыв простынями. Она сразу узнала девочку-подростка из шестьсот пятой, у которой были переломаны все конечности, и ее брата, что нашли рядом. Знала и про парня, пропавшего без вести три года назад и появившегося будто из ниоткуда с пустым взглядом и такой странной историей, что ему выделили отдельную палату на шестом этаже, подальше от остальных.              Все эти фразы, сказанные на ходу, между сменами, над остывающим кофе, давно осели внутри Вайолет, выстраиваясь в одну простую и пугающе четкую линию: ей нужно к лифту в конце коридора.              Картер шла босиком по холодному линолеуму, делая вид, для редких фигур в белых халатах, мелькающих на периферии, что все происходящее абсолютно нормально, что в этом нет ничего выбивающегося, ничего, что требовало бы объяснений. Лицо оставалось неподвижным, почти застывшим, а если бы кто-то сейчас задержал на ней взгляд, то, вероятно, решил бы, что она просто измотана бессонными ночами или сбежала из какого-нибудь закрытого отделения, где уставшие люди теряют ощущение времени и себя.              Ей повезло, что лифт оказался пустым. Вайолет нажала кнопку шестого этажа и убрала руку, наблюдая, как цифра загорается тусклым красным. Двери, будто нарочно закрывались мучительно долго, сантиметр за сантиметром, словно тянули паузу, будто давали ей последний шанс передумать, вернуться, лечь обратно в кровать и позволить этому дню пройти мимо.              Они почти сомкнулись, когда между створками внезапно втиснулась рука.              Картер вздрогнула, едва не выронив коробку.       В кабину шагнул молодой, с помятым халатом и тяжелой тенью недосыпа под глазами ординатор. Он бросил на нее быстрый, оценивающий взгляд, который скользнул по босым ногам, задержался на коробке в ее руках, но не нашел повода для комментария. В абсолютной тишине он нажал кнопку восьмого этажа и отвернулся, словно все происходящее его не касалось.              Лифт пополз вверх, и Вайолет сосредоточилась на цифрах над дверью, считая этажи, с преувеличенной сосредоточенностью. Когда кабина остановилась на шестом, она вышла, не оглядываясь.              Почти сразу ее взгляд зацепился за план этажа, прикрепленный к стене. Картер подошла ближе, наклонила голову, прищурившись, нашла шестьсот пятую палату. Она оттолкнулась от стены и пошла по коридору, прижимая коробку к боку так, словно та была продолжением ее ребер. Боль в плече и слабость в коленях существовали где-то на фоне, как шум кондиционера – заметные, но не определяющие.       Вайолет замерла около двери в шестьсот пятую. Рука, тянущаяся к ручке, вдруг стала чужой, по коже пробежал холод. Она положила пальцы на металл, подождала мгновение, пока гул в ушах немного утихнет, и осторожно приоткрыла дверь, ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь.       Мэйфилд лежала на спине, аккуратная в этой стерильной рамке из гипса, что обрамлял ее руки и ноги. На секунду Картер почудилось, что перед ней не больничная палата, а витрина, где выставили чью-то жизнь, чтобы прохожие научились наконец-то ценить свою. У изголовья возвышалась стойка с аппаратурой, на экране равнодушно мерцали зеленые линии, поднимаясь и опускаясь с безупречной регулярностью. Ритмичный писк резал тишину, а тонкая, закрепленная лентами, трубка тянулась к лицу Макс, еще одна уходила ниже, скрываясь под простыней.       У кровати сидела Сьюзен Харгроув. Вайолет не сразу узнала в этой осунувшейся, словно выцветшей женщине ту самую Сьюзен, к которой привыкла. Сейчас она аккуратно заплетала Мэйфилд косички, разделяя рыжие пряди дрожащими пальцами.              У окна стоял Лукас, скрестив руки на груди, будто удерживал себя в форме силой мышц. Он смотрел на улицу, в ту точку, где возможно, еще оставался шанс что-то исправить. В кресле неподалеку сидела Эрика, закинув ногу на ногу и делая вид, что читает. Она то и дело бросала быстрые, колючие, полные сожаления взгляды на Макс.       На секунду ей показалось, что если Картер сейчас шагнет внутрь, если пересечет этот порог, то просто сорвется и бросится к Мэйфилд, забудет про гипс, про трубки, про все.              В тот момент, когда Вайолет почти привыкла стоять рядом с чужой болью и не растворяться в ней, из коридора со стороны лифта донеслись голоса.       —…я говорю тебе, она где-то здесь… — на выдохе выпалил Майк Уиллер.              — Тише… — попыталась осадить его Джейн.              — Если смотреть по плану, то мы идем в верном направлении, — добавил Уилл, уже спокойнее.              По позвоночнику Картер пробежал холод. Ладони вспотели, коробка в руках внезапно стала тяжелее, словно внутри нее лежали не рубашки, фото и вырезки из газет, а камень. Первой мыслью было даже не «они вернулись», а «почему». Почему именно сейчас, почему здесь, почему эти голоса катятся по коридору, приближаясь вместе с вопросами и взглядами, на которые у нее не было сил?              Вайолет отшатнулась от двери и метнулась вглубь этажа. Сердце билось где-то высоко, под горлом, сбивая дыхание. И именно в этой рваной паузе она заметила дверь, которая выбивалась из общего ряда: чище остальных, словно к ней прикасались чаще и осторожнее, гладкая металлическая ручка без потертостей, отсутствие стеклянной вставки – обещание приватности, купленной за деньги.       Палата бизнес-класса, та самая, о которой шептались медсестры.              Коробка в ее руках вдруг обрела окончательный вес. Вот она, точка, ради которой Картер встала, выдернула катетер, вышла босиком в коридор, пересекла этажи и ошарашенные взгляды. Она медленно выдохнула сквозь нос, заставляя лицо снова застыть, и, не стуча, не оставляя себе ни секунды для сомнений, провернула ручку и без церемоний вошла внутрь.       Здесь было непривычно тихо, отфильтрованная тишина, оставившая только неизбежное: приглушенный гул вентиляции, редкое щелканье какого-то реле в стене, далекий стук тележки, доходящий сюда эхом больничного быта. Даже пахло иначе: дорогим чистящим средством, свежим пластиком и едва уловимой нотой чужого одеколона.              Макс сидел на кушетке. Сгорбившись, он смотрел на перебинтованную икру с таким сосредоточением, будто решал сложную задачу. Осторожно, почти с раздражением, Бертон шевелил стопой, словно проверяя, слушается ли она, принадлежит ли ему все еще или живет по собственным правилам. Волосы взъерошены, словно он много раз за ночь садился и снова ложился, а лицо было исполосовано свежими ссадинами: разбитая губа, царапина на переносице, следы на скулах, которых не было когда Вайолет видела его в последний раз в трейлере.              Макс поднял взгляд – и замер.              Картер уловила на его лице ту редкую, почти забытую смесь эмоций, которую не видела уже будто целую вечность: растерянность, проступающую вину и тонкий, плохо скрываемый страх, потому что сейчас, в эту секунду, он точно понял, сколько осталось недосказанного и как легко все это может обернуться приговором.              Его глаза сорвались вниз, зацепились за картон в ее руках, брови сошлись, словно Бертон лихорадочно пытался сложить происходящее в хоть сколько-нибудь внятную картину, а потом снова посмотрел на нее.       — Я… — начал он и тут же осекся.              Вайолет молча подошла ближе. Босые ступни липли к линолеуму, плечо тянуло от веса коробки, но это было почти кстати: простая, понятная нагрузка, не дающая отвлечься от заданного курса. Картер аккуратно поставила на край кушетки, выверенно, будто это был не ворох вещей и не остатки разорванной связи, а официальный документ, который передают из рук в руки в присутствии свидетелей.              — Теперь это твое, — просипела она, не оставляя в голосе ни малейшей трещины, через которую могла бы прорваться дрожь.              Не дожидаясь ответа, Вайолет развернулась и вышла, мягко прикрыв за собой дверь. Решение, идти вниз по лестнице, пришло моментально: лифт означал слишком много случайностей, чужих взглядов, оценивающих пауз, саму возможность быть застуканной вне собственной палаты и не вовремя.       Пока Картер шла к лестничной клетке, внутри медленно расправлялось ощущение свободы. Не то старое, выстраданное, которое появлялось каждый раз, когда она силой отталкивала мысли о Максе, задвигая их в самый дальний ящик – подальше от света, воздуха и самой себя. Это было другое: новое, неожиданно легкое, словно кто-то, наконец-то, с нее снял оковы, которые мешали двигаться и дышать полной грудью.              Она юркнула на лестничную площадку, где пахло бетоном и холодным металлом перил, и начала спускаться, глядя строго под ноги, пока на следующем пролете воздух не наполнился знакомым, резким запахом табака.              Вайолет вскинула голову.              На ступень ниже, прислонившись спиной к стене, сидел Билли. Один локоть лежал на колене, другой держал сигарету, а напротив – приоткрытое окно, в которое он лениво выпускал дым. Голова была перебинтована, повязка закрывала часть лба и висок, а волосы, раньше доходившие до плеч, теперь были коротко острижены, открывая шею и делая его лицо непривычно резким.       Харгроув будто почувствовал ее присутствие кожей и обернулся, сверкая хищной, насмешливой улыбкой.              — Получается, счет равный, — не торопясь, протянул он, и кивнул сначала на ее воротник, потом ткнул пальцем в собственную перебинтованную голову, словно они только что доиграли партию и теперь подводили итоги.              Картер закатила глаза, но все-таки спустилась на ступень ниже. Села рядом, устроив локти на коленях – почти ритуальный жест, способ удержаться здесь и сейчас, зафиксировать себя в пространстве так, чтобы ни одна внутренняя волна не сбила с ног.              Вайолет не боялась Билли. Страх за последние дни выгорел дотла, оставив после себя пустоту и ясность. Было простое, почти спокойное понимание: все, что могло случиться, случилось. Теперь они оба сидели на развалинах, в месте, где угрозы звучат как заезженная шутка, которую повторяют, потому что другой роли давно не осталось.              Некоторое время они молчали.       Харгроув курил, лениво выдыхая дым в приоткрытое окно, и время от времени бросал на нее косые, оценивающие взгляды, словно пытался определить, кем Картер решила быть сегодня: жертвой, обвинителем или тем редким типом людей, которые не просят ни жалости, ни объяснений.              Вайолет смотрела наружу, в сероватый воздух, где город казался вымазанным усталостью. В этом узком, прямоугольнике все было проще, чем внутри больницы: там не пищали аппараты, не звучали слова «стабильно» и «динамика» и не нужно было держать лицо.       — Ну че, — не выдержал Билли, затягиваясь и удерживая дым во рту, — В молчанку поиграть пришла?              Он усмехнулся, выпуская дым.       — Можешь переходить к части, где ты ноешь и уже придумываешь план по спасению мира.       Картер не ответила, хотя язык буквально чесался. Внутри поднималась привычная, горячая тяга с удовольствием послать его куда подальше, но где-то в голове всплыли слова Ванессы: «связки», «пару недель». Она стиснула челюсть, позволяя злости остаться внутри, не находя выхода.              — За что мне сегодня так везет? — Билли хмыкнул, наклоняя голову и прищуриваясь, — Обет молчания? Или другая страдальческая чушь?       — Ты повредил мне голосовые связки, — все-таки не сдержалась Вайолет, — Когда пытался меня прикончить.              Харгроув вскинул брови, словно она напомнила ему о чем-то неловком и неуместном, вроде неоплаченного счета или разбитого по пьяни зеркала. Сигарета зависла между пальцами, а губы сложились в ленивую, кривую усмешку.              — А… да, — протянул он, пожимая плечом, — Что-то припоминаю.              Билли выдохнул дым в сторону окна.       — Извини, был немного занят. Пытался спасти Мэйфилд и не мог разорваться между вами.        Мозг на мгновение отказался собирать услышанное в смысл, лицо Картер едва не выдало выражение: «ты сейчас серьезно?»              — Ты же… — начала она, но голос тут же царапнул горло, словно напоминая о границе.              — Этот ублюдок поиграл со мной, — перебил Харгроув, оскалившись, — Решил посмотреть, как я буду носиться с Мэйфилд и прятать ее от него.              Вайолет замерла. Где-то под ребрами неприятно похолодело, картина, которую он вырисовывал перед ней, не совпадала с той, что она держала в голове все эти дни, где Билли был просто очередным звеном в цепи насилия.              — А еще там был Бертон, — продолжил он, будто нарочно бросая факты кусками и наблюдая, как в нее врезается информация, — Который, охренеть, хотел нас вытащить.              Харгроув фыркнул.       — И даже предложил себя вместо нее. Уебок… отбил мне желание прикончить его.       Картер моргнула, словно этим движением могла стряхнуть абсурдность услышанного. Макс… после всего, предлагал себя?              — Что?..              — Расслабься, это нихрена не помогло, — с раздражением затянулся он и выпустил дым, — Нас мутузило как сраных щенков, а потом его просто выкинуло. Потом появилась эта девка. С номером вместо имени.              — Одиннадцать, — поправила Вайолет.              Билли коротко кивнул, как кивают кассиру, когда тот называет сумму, и хмыкнул.              — Ага. И вроде бы она его уложила.              Харгроув повернул голову и подбородком указал в сторону лестницы, где за слоями бетона, стен и этажей лежала Мэйфилд.       — Почти.       — Надо было просто увезти ее из города, — Картер сглотнула, сухая боль тут же напомнила о себе.              Билли поднял брови и с интересом посмотрел, так смотрят на человека, который вдруг перестал повторять знакомые реплики.              — И это все? — с ленивым, выученным презрением протянул он, — Ни тебе «Да, битва проиграна, но не война», ни прочей вашей вдохновляющей чепухи?              — С меня хватит, — ответила она, глядя в выцветшее утро за окном, — Всей этой чепухи про то, что если держаться вместе, все обязательно станет лучше.              — Сдаешься, Картер? — Билли наклонился ближе, вторгшись в ее пространство, — Даже мелкая не сломалась, выстояла, хоть и балансировала на самом краю.              За окном с неба посыпался пепел, сначала редкими крупинками, похожими на грязный снег, затем плотнее. Воздух в прямоугольнике окна потяжелел, потускнел, будто небо выжгли изнутри, оставив только серую взвесь.              Вайолет смотрела, как он оседает, и внутри постепенно становилось тихо. Пепел не просил верить и не обещал будущего, он просто ложился на все одинаково, стирая границы и смысл.       — Какая разница, — сказала она, не отводя взгляда, — Это конец.              Харгроув несколько секунд молчал. Потом докурил, прижал бычок к подоконнику и выкинул его в окно, проследив, как тот растворяется в сером мареве.              — О нет, дорогая. — усмехнулся он, протягивая ей руку, — Это только его начало.