Stranger things: the beginning of the end.

      31 октября 1986 года.       Кабинет был знаком до неприятной, почти унизительной точности. Макс проводил здесь полчаса каждые две недели, с той самой выверенной регулярностью, с которой раньше посещал тренировки у Мистера Дэвиса. Теперь же, спустя четыре месяца, визиты к психологу ощущались скорее инерцией, движением по накатанной, которое он продолжал не потому, что ждал результата, а потому что однажды уже начал.              За это время Бертон выучил комнату так же, как когда-то запоминал маршруты в Изнанке, цепляясь за детали, которые потом складывались в устойчивую карту. Он знал, как утренний свет скользит вдоль края письменного стола и замирает на лакированной поверхности, как настольная лампа издает сухой, почти медицинский щелчок, когда ее выключают, и как кресло под ним скрипит, если откинуться слишком резко, будто напоминает: здесь тоже есть границы, и лучше не проверять их на прочность.       Интерьер был выдержан в намеренно нейтральной гамме – теплые серо-бежевые стены без акцентов, ковер с коротким ворсом, лишенный узора, книжный шкаф, забитый не декоративными томами, а плотными, рабочими изданиями, между которыми аккуратно, стояли несколько фотографий в тонких рамках. Здесь не пытались создать «уют» – скорее пространство, в котором ничего не давило и ничего не требовало от него немедленного отклика.       Она сидела напротив, как всегда, чуть боком, чтобы не превращать разговор в допрос.       Доктор Эвелин Харт.              Ей было около сорока, возможно, немного больше, но возраст в ней не читался как категория. В ней не было ни желания выглядеть моложе, ни стремления подчеркнуть собственную значимость. Светлые волосы Эвелин собирала в низкий пучок, но несколько прядей все же неизменно выбивались и мягко очерчивали лицо. Она никогда не убирала их во время разговора, словно не позволяла себе даже такого микроскопического жеста, который мог бы отвлечь от того, что происходит между словами. Одежда была простой и функциональной: свободный пиджак, светлая блузка без деталей, темные брюки, удобные туфли на низком каблуке.               Все в ней транслировало не статус, а присутствие.       В начале его раздражало, что Харт постоянно что-то записывает. Первые сессии блокнот казался вторжением – чертовой фиксацией, от которой хотелось закрыться, утопить мысли глубже и отвечать максимально размыто. Но со временем это ощущение стерлось, превратилось в фоновый элемент, как тиканье часов на стене, которое Макс так же перестал замечать.              Эвелин перелистнула несколько страниц, задержалась взглядом на одной записи, после чего подняла глаза. Ручка в ее пальцах замерла, не касаясь бумаги.       — Как добрался сегодня? — спросила она.              Бертон на секунду опустил взгляд, проводя языком по внутренней стороне щеки, и машинально качнул ногой. В голове почти автоматически прокрутилась дорога до другого конца города: выезд чуть раньше обычного, военный грузовик на углу Мэйн и Четвертой, металлические плиты поверх трещин в асфальте, которые нехотя проезжал, стиснув зубы, двое в форме, лениво проверяющие документы у редких машин, а ведь было только утро, вынужденный объезд через улицы, где раньше были витрины, а теперь – фанера и глухие фасады, все торговые точки переехали в другую часть Хоукинса.       Макс поднял взгляд, позволил плечам слегка опуститься и откинулся в кресле.              — Без происшествий, — ответил он после паузы, — Ничего необычного.              Харт кивнула, принимая ответ без попытки углубиться, и коротко сделала пометку в блокноте, не опуская взгляда.              — Несколько встреч назад ты говорил, что стал чаще выходить из дома, — продолжила она, слегка наклонив корпус вперед, — Мне бы хотелось понять, что этому поспособствовало.              Бертон невольно поежился и сильнее вдавился в спинку кресла, позволяя ему принять вес тела. Пальцы сцепились сами собой, привычным жестом, из тех, в которых контроля всегда больше, чем хотелось бы.              — У-у меня появилась компания, — начал он, запнувшись на первом слове, и тут же мысленно выругался. На секунду взгляд ушел в сторону, но затем все же вернулся обратно, — То есть… она была и раньше, но мы смогли найти общий язык только сейчас.       Эвелин внимательно посмотрела на него, позволяя фразе улечься, прежде чем мягко наклонить голову.              — Только сейчас? — уточнила она, — Значит, вы как-то контактировали до твоего исчезновения?              Макс прикрыл глаза на долю секунды, проклиная себя за расхлябанность, за то, что позволил формулировке выдать больше, чем планировал.              — Типа того, — выдохнул он, буквально собираясь по частям.              Бертон ожидал уточнений, давления, может быть, паузы, но вместо этого Херт одобрительно кивнула и сделала еще одну пометку.              — Есть ли среди этих людей кто-то, с кем связь ощущается более устойчивой? — спросила она тем же ровным тоном.              Макс открыл глаза и уставился в точку чуть выше ее плеча, туда, где нейтральная стена не требовала ответа и не возвращала взгляда.              — Есть, — коротко сказал он.              — Расскажешь? — ее губы тронула улыбка.              5 сентября 1986 года.              Одноэтажная постройка выглядела так, словно ее возвели без особого желания доводить до ума: грубая кирпичная коробка с широкими окнами, часть из которых была закрыта перекошенными и застрявшими под странными углами жалюзи, а остальные мутно поблескивали стеклом, покрытым слоем пыли и разводами от старых дождей.              Прямо над входом висела вывеска – «WSQK». Когда-то, без сомнения, она была новой: ровные буквы, неон, аккуратный металлический каркас. Теперь краска на буквах вздулась пузырями, в трещинах осела грязь, а сами лампы выглядели мертвыми, без надежды на реанимацию. Вся конструкция производила странное впечатление не просто заброшенной вещи, а мусора который давно следовало либо выбросить, либо похоронить с почестями.       Позади здания возвышалась металлическая, чрезмерно массивная для такого захолустья вышка, ее словно воткнули сюда по ошибке, перепутав координаты. Вокруг тянулись поля и редкий лес, что ни капли не оправдывало ее существование здесь. Ветер шел с открытого пространства, шуршал в высокой траве, от этого место казалось еще более отрезанным от мира, будто точка на карте, вырванная из общего контекста и оставленная без пояснений.       Бертон остановился в нескольких шагах от входа, сжимая в пальцах помятую записку. Бумага давно потеряла жесткость, он машинально теребил ее край, сгибая и разгибая, пока она не стала совсем мягкой, почти тряпичной.              «Ты нам нужен, Фродо»              Коряво нацарапанные слова, адрес, время встречи – и больше ничего. Но это хватило с избытком, чтобы Макс не стал задаваться вопросом, от кого это. Дастин. Конечно же, Хендерсон. Бертон не искал объяснений, не пытался взвесить риски – просто подхватил велосипед и рванул к указанной точке, не теряя ни минуты.              Теперь же, стоя перед зданием, он все отчетливее ловил себя на мысли, что адрес мог быть неверным. Или намеренно неточным. Здесь было пусто, слишком тихо и очень похоже на начало плохой истории, которых ему уже хватало.       Макс глубоко вдохнул, развернул записку и перечитал ее еще раз, словно цифры могли за это время поменяться местами.              Ничего не изменилось.       — Ну да, конечно, — пробормотал он себе под нос, скомкал бумагу окончательно и, не целясь, отбросил ее в сторону.              Двери выглядели под стать всему зданию: потертые, с облупившейся краской и ручкой, которая по всем законам жанра должна была либо заедать, либо вовсе остаться в руке. Бертон с осторожностью взялся за нее, но к его удивлению, дверь поддалась легко, почти дружелюбно, как будто только и ждала, чтобы ее открыли.              Внутри царил полумрак. Солнечный свет пробивался сквозь жалюзи узкими полосами, ложась на пол и стены и поблескивая пылью в светлых прорезях. Повсюду стояли коробки, сложенные штабелями и расставленные как попало, будто помещение когда-то использовали как склад и бросили в спешке.       Макс прошел дальше, слыша, как шаги глухо отдаются в тишине, звук расползался по помещению и возвращался обратно с неприятной задержкой. Он невольно замедлился, прислушиваясь.              — Эй, тут есть кто-нибудь?              Ответ пришел мгновенно.       Сухой, четкий щелчок затвора разрезал тишину, как лезвие, заставляя его замереть раньше, чем Бертон успел осознать это.              Откуда-то сбоку раздался хриплый, спокойный до неприличия голос:       — Смотри-ка… и впрямь живой.              Бертон не успел даже повернуться, как вспыхнул свет, резко ударив по глазам. Он вскинул руку, прикрыв лицо и выругался сквозь зубы, пережидая, пока белые пятна перестанут плясать перед глазами.              Когда зрение наконец начало возвращаться, Макс приоткрыл веки и сфокусировался.       Перед ним стоял высокий, широкоплечий, но заметно похудевший мужчина. Черты лица стали резче, жестче, морщины пролегли там, где раньше их не было. Узнать его было несложно – бывший шериф. Только теперь Хоппер выглядел так, будто жизнь ускоренно наверстывала упущенные годы, добавив ему десяток лет сверху, несмотря на то что Бертона не было здесь всего около трех.              Он прищурился, склонил голову набок, оценивая знакомую фигуру, и не удержавшись, выдал:              — Если меня затащили сюда исключительно ради того, чтобы ты мог убедиться, что я не призрак, можно было сказать заранее. Я бы хоть подготовился. Клоунский нос, там, все такое.              — Нет-нет, — торопливо вмешалась Робин, выскакивая из-за угла и размахивая руками, — Не только ради этого.              Бакли повернулась к бывшему шерифу, тон мгновенно сменился, став серьезнее, собраннее.              — Хоппер, теперь мы можем идти к остальным?              Тот хмыкнул, бросил на Макса короткий, оценивающий взгляд и кивнул.              — Сначала инструктаж, — сказал он сухо.              Развернувшись, шериф двинулся вглубь здания, растворяясь между коробками и узкими проходами.              Робин буквально подлетела вплотную, вторгаясь в личное пространство, так резко, что Бертон инстинктивно подался назад на полшага, упираясь спиной в холодный край стеллажа.              — Слушай, я понимаю, как это все выглядит, — выпалила она, почти не делая пауз. Слова срывались одно за другим, сбивались, переплетались, а руки жили собственной жизнью – то взлетали вверх, то беспорядочно описывали в воздухе круги, — Особенно после Изнанки, и после всей этой жести со Стивом… В общем, прости, что мы не заглядывали к тебе в больнице. У нас у всех тогда поехала крыша, серьезно. Сон исчез, мысли как в тумане, потом эти военные, город, Хоппер, который вдруг оказывается жив, и вообще сейчас все…              Поток слов накатывал волной. Макс поморщился, словно этот напор давил не только на слух, но и физически, где-то за висками. Бертон поднял руку, останавливая ее жестом, в котором была необходимость перевести дыхание.              — Стоп, — пробормотал он, скользнув взглядом по ее лицу: тревога, вина, живость – все смешалось в одну неустойчивую эмоцию, — Притормози. Я не злюсь. Просто… скажи нормально.              Бакли застыла на месте, будто ее действительно поставили на паузу. Она несколько раз вдохнула, проведя ладонями по джинсам, стряхивая с себя невидимую пыль, и только потом снова подняла на него глаза.       — Ладно, без кружев, — начала Робин уже заметно медленнее, — Мы не хотели втягивать тебя во все это. Потому что, если честно, из всех нас доверяют тебе только единицы.              Бакли запнулась, бросив на него быстрый, внимательный взгляд, словно прикидывая, стоит ли продолжать в том же ключе.              — То есть, — поправилась она, — Двое.              Бертон медленно выдохнул, чуть расслабив плечи, и перевел вес с ноги на ногу, прислонился плечом к стеллажу.       — Если ты сейчас скажешь, что один из этих людей – Билли, — произнес он, уголок губ дрогнул в подобии усмешки, — Я начну собирать вещи в Пенхерст.              Робин фыркнула, не удержавшись, и на секунду закатила глаза.                     — Поверь, ты был бы там не один, — отозвалась она, а затем ее голос стал тише.              Бакли опустила взгляд, словно собираясь с тем, что собиралась сказать дальше.              — Это я и Дастин.              30 октября 1986 года.              Макс провел ладонями по лицу, задержав пальцы у глаз дольше, чем было необходимо, словно этим жестом можно было стереть саму необходимость озвучивать то, что с тех пор спокойно существовало внутри, не требуя обозначения.       — Ее зовут Робин, — пробормотал он, опустив руки и откинувшись на спинку.              Сказать оказалось проще, чем Макс ожидал. Он тут же поймал себя на том, что следит за реакцией Эвелин: за тем, как она приподняла брови, как на долю секунды задержала движение руки с ручкой, прежде чем позволить себе мягкую улыбку.       — Робин, — повторила она, словно примеряя имя на слух, в ее голосе проскользнуло искреннее, не профессионально-отстраненное любопытство. — Это человек из твоей жизни до всех событий или вы познакомились уже после?       — Нет.       Бертон неопределенно повел рукой, словно одним движением очерчивая сразу все произошедшее, не пытаясь расчленить его на части.              — Мы не были знакомы до всего этого       Херт кивнула и сделала пометку.              — Как часто вы сейчас на связи?              Макс мысленно перебрал встречи, разговоры, случайные пересечения, которых с начала сентября стало заметно больше, благодаря плану, в который его втянули.              — Несколько раз в неделю, — наконец произнес он, — Иногда просто пересекаемся, иногда проводим вместе много времени. Это… — Бертон запнулся, — Стало почти привычным.              Эвелин слегка склонила голову, уловив интонацию.              — Привычным, — мягко отразила она, — Что ты вкладываешь в это слово?              Бертон впервые за сессию посмотрел прямо на нее, не отводя взгляда и не ища опоры где-то сбоку.              — Из города уехал ее друг, — ответил он без колебаний, — Думаю, она просто пытается найти ему… — Макс осекся, подбирая формулировку, —Замену.              Уголок его губ дернулся, выдавая тень улыбки, чего Херт, конечно же не упустила.              — Как и я.              — Ты улыбаешься, когда говоришь о ней, — заметила Эвелин, — Для «временной замены» это довольно показательно.              Бертон фыркнул и отвел взгляд к окну. Свет за это время успел сместиться, полоска на середине стола стала уже мягче.              — Она умеет выбивать почву из-под ног, — признал он, — В хорошем смысле.              — В хорошем, — задумчиво повторила Херт и снова взяла ручку, — Ты сказал, что для Робин ты можешь становиться заменой человеку, который уехал… Но мне важно уточнить один момент.              Она подняла на него внимательный взгляд.              — Если ты в этой истории кого-то замещаешь для нее, то кого Робин замещает… для тебя?              Вопрос прозвучал просто, но внутри Макса словно что-то сместилось, с тихим внутренним щелчком, будто тронули забытый слой, который он долго держал под плотной крышкой. Он медленно вдохнул, инстинктивно задерживая дыхание на секунду, и выдохнул.       — Вайолет.              Эвелин едва заметно кивнула, принимая ответ так же спокойно, как принимала все остальное – не торопясь оборачивать его в вывод или объяснение.              — А между вами, — мягко продолжила она, — Что-то изменилось?              Пальцы снова сцепились в замок. На этот раз крепче, чем раньше, почти до напряжения в суставах, ему будто нужно было физически удержать себя в кресле, не позволить разговору сделать резкий шаг в сторону, к которой он был не готов.              — Я… — начал Бертон и замолчал.              Макс вжался в спинку кресла, лампа на столе тихо щелкнула от легкой вибрации.              — Мы пересекаемся, — уже ровнее выдавил он, — Когда я захожу за новой пластинкой.              Херт не изменилась в лице, н ее взгляд задержался на нем на долю секунды дольше обычного, будто отметила не только сказанное, но и то, как Бертон произнес это.       — И каково это для тебя? — спросила она.              В этот момент Бертону показалось, что центр тяжести снова смещается: кресло под ним стало как будто менее устойчивым. Он начал медленно водить большим пальцем по костяшке другого, пока кожа не начала слегка саднить.              — Если не знать ее достаточно близко, — протянул Макс после паузы, — Можно подумать, что у нее все отлично.              Эвелин слегка кивнула, не делая пометки сразу, словно для нее сейчас было важнее удержать живой контакт, чем зафиксировать фразу на бумаге.              — Почему ты уверен, что с ней что-то не так?       Бертон шумно выдохнул и поднял на нее прямой взгляд, в котором читалось банальное: «зачем ты туда лезешь».              — Я этого не говорил, — заметил он, скривившись.              Херт без труда выдержала его взгляд, лишь приподняв бровь, позволяя себе едва уловимую, профессионально сдержанную улыбку.              — Ты не утверждал, — согласилась она, — Ты просто обозначил между строк.              Макс сжал губы. Раздражение поднялось волной, но не нашло, за что зацепиться, и почти сразу схлынуло, уступив место утомленной прямоте. С этой женщиной было невозможно спросить – она видела саму суть.       — Ладно, — выдохнул он, отводя взгляд в сторону, — Возможно.              — Попробуй сформулировать, что именно тебя настораживает, — предложила Эвелин, чуть подавшись вперед.              Макс повернул голову к окну. Свет за это время сместился и теперь тонкой полосой лежал на краю стола, цепляясь за дерево. Перед глазами встал последний образ Картер: смеющаяся, оживленная, беззаботная, с идеально выверенной интонацией «у меня все отлично». И одновременно: напряжение в плечах, усталость в уголках глаз и отрепетированная улыбка.       — На нее многое навалилось, — ответил он, — И… мне не все равно.              — Ты хочешь быть рядом и поддержать, — мягко поправила Харт.              Он коротко кивнул.              Эвелин сделала небольшую пометку, но почти сразу отложила ручку, возвращая ладони на колени.       — У меня складывается впечатление, — произнесла она, — Что ты уже понимаешь, каким образом можешь быть полезен в этой ситуации. И, возможно, уже начал действовать.              Макс нахмурился, Херт будто вскрыла внутренний карман его куртки и неторопливо перечислила содержимое, даже не заглядывая внутрь. Но раздражало его не это – а то, что Бертон слишком долго отговаривал себя, от вмешательства в ее жизнь, что все происходило ровно так, как должно быть – в допустимых границах, без лишнего веса и последствий.              Но в конечном итоге, все же не удержался.              — Возможно, — увильнул он от прямого ответа, вспоминая о козыре в рукаве, который вот-вот должен разыграться.              Харт перевела взгляд на часы.              — Сегодня Хэллоуин, — отметила она, словно между прочим, — Планируешь как-то провести вечер?       Бертон слегка приподнял бровь, а в уголках губ мелькнула тень усмешки. В этом вопросе было что-то удивительно обычное, и именно поэтому – ценное. «Обычное» все еще воспринималось как редкая передышка.       — Да, — ответил он, — Даже костюм есть.              Эвелин улыбнулась заметнее, эта реакция откликалась Максу сильнее, чем ожидалось, будто он поделился не пустяком, а чем-то по-настоящему важным.              — И кем ты будешь? — спросила она с самым мягким любопытством.              Бертон сдвинулся в кресле, упираясь пятками в ковер, и пожал плечами, будто сам не считал это чем-то значительным, хотя внутри знал – выбрал он его не случайно.              — Марти МакФлай.              Максне стал вслух объяснять, почему именно этот образ оказался ему близок: обычный парень, оказавшийся не в том месте и не в то время, но все равно продолжающий идти вперед, потому что остановиться – не вариант.              Херт кивнула, и на этот раз ее улыбка была чуть теплее.              — Пойдешь с Робин?              — Да, — сразу ответил он, — Правда, нужно заехать еще в пару мест перед этим.              Эвелин не стала уточнять куда, лишь мягко сложила руки и посмотрела на него внимательнее.              — Мне приятно это слышать, — сказала она, — Ты не просто рассказываешь о людях вокруг себя. Ты начинаешь включать себя в обычные, живые события. Это важный шаг.              Харт была права. В этом вечере, действительно было нечто большее, чем костюмы и повод выйти из дома.              Возможно, это было что-то отдаленно напоминающее попытку не повторять прежние ошибки. А может…что-то похожее на их исправление.       

***

      Комната встретила Вайолет все тем же ощущением стерильного безвременья, здесь будто не просто останавливались часы, а само время считало ниже своего достоинства задерживаться. Каждый ее визит сюда оставлял после себя одинаковый осадок, словно разговоры, которые здесь вели, были взаимозаменяемыми, а люди – временными.               Помещение было простым до обезличенности, будто однажды кто-то решил, что эмоции, сомнения и страхи не нуждаются в декорациях, и с тех пор никто не рискнул пересмотреть это решение. Прямоугольный стол с идеально гладкой поверхностью отражал свет потолочной лампы ровным, почти хирургическим пятном. Неудобный, вынуждающий держать спину ровно и не позволять себе ни малейшей расслабленности стул. Второй – напротив, пустой, аккуратно отодвинутый, ожидающий человека, который войдет без спешки, сядет без суеты и не будет извиняться за свое опоздание.               Стена за ним была гладкой, холодной и ничем не примечательной, если не считать темного зеркала, в котором нельзя было разобрать ни отражения, ни глубины. Иногда оно было просто стеклом, иногда – глазом, за которым кто-то сидел, молчал и записывал. Картер не пыталась угадать, наблюдают ли за ней сейчас, подобные вопросы здесь только отнимали силы.               Она расслабленно сидела, скрестив руки на груди и упираясь лопатками в негостеприимную спинку стула. Тонкая прядь из челки упрямо лезла на переносицу, щекоча кожу, раздражая своей настойчивостью, но Вайолет принципиально не поднимала руку – мелкие неудобства не заслуживали реакции. На шее свободно лежали наушники, провод нырял под куртку и исчезал в кармане, где плеер снова и снова прокручивал одну и ту же кассету. Кажется, Мадонна, «True Blue» – Коннор бы одобрил, что Картер выполнила обещание, даже если выбрала для этого не самое подходящее место. Музыка угадывалась ровным пульсом где-то под ребрами, словно тонкая нить, удерживающая мысли от тотального разложения.               Рядом, за тем же столом, сидела Миссис Робертс.               Шарлотта выглядела так, будто подобные комнаты были для нее не исключением, а частью привычного маршрута, вроде утреннего кофе или деловой встречи. Когда они вошли, она, первым делом, небрежно швырнула свою дорогу сумку на стол, сразу обозначив границы дозволенного. Теперь же ее ридикюль стоял аккуратно сбоку, а сама Робертс сидела с безупречно ровной спиной, сцепив пальцы на столешнице и расслабленно расправив плечи.               Ее возраст угадывался не по морщинам, которых их почти не было, а по манере держаться, по острому, цепкому, внимательному взгляду, что скользил по комнате, отмечая детали, но нигде не задерживался. Оно и понятно, Шарлотта повидала за свою жизнь столько допросных, сколько раз Вайолет убеждала саму себя, что сегодня все изменится.               Робертс не смотрела на Картер, не задавала лишних вопросов, не проверяла ее состояние, словно одно лишь присутствие Шарлотты уже означало, что ситуация под контролем.                Так и было.               От нее тянуло легким, старомодным, без намека на сладость парфюмом. Этот запах странным образом успокаивал, как и ее строгий костюм, безупречное светлое каре, едва касающиеся плеч и выражение лица, привыкшее, что к словам этой женщины прислушиваются.               Вайолет перевела взгляд на ее запястье, из-под манжеты пиджака поблескивали часы. Стрелки сдвинулись еще на пару минут, а детектив все не появлялся.               Его звали Аллен Пирс.               Мягковатое лицо, вечная добродушная полуулыбка, манера говорить чуть больше, чем нужно, и задавать вопросы так, будто он не ведет допрос, а просто проверяет чек-лист ради формальности. С ним всегда было легко: Пирс входил, извинялся за задержку, листал папку с видом человека, который сам не до конца уверен, зачем пришел, задавал несколько уточняющих вопросов и отпускал их с искренним выражением лица того, кто считает происходящее пустой формальностью.               Три месяца прошло с закрытия дела. Что еще ему могло понадобиться?               Когда дверь наконец открылась, Картер выпрямилась, готовясь пережить пару занудных вопросов и уйти. Аллен вошел с папкой в руках, слегка запыхавшийся, уже открывал рот, чтобы начать привычное вступление, но Вайолет не успела уловить ни слова. За его спиной появился еще один мужчина, выбивая ее из привычного ритма.               Он был высоким, статным. Аккуратно подстриженная борода подчеркивала четкую линию челюсти, темные волосы были зачесаны назад с почти демонстративной тщательностью, ни одна прядь не осмеливалась выбиваться из общей картины. Темный костюм сидел на нем безупречно, как на витрине дорогого магазина, пиджак застегнут на одну пуговицу, ровно так, как диктовали негласные правила.               Картер замерла, поймав себя на резком, почти физическом импульсе: «какого черта».               Она уже собиралась открыть рот, требуя объяснений, когда Миссис Робертс плавно, почти невесомо коснулась ее предплечья. Картер тут же замолчала, стиснув губы и откинувшись назад, позволяя адвокату взять инициативу.               — Доброе утро, Мистер Пирс, — произнесла Шарлотта ровным, безупречно вежливым тоном, слегка наклонив голову. Затем, сделав паузу, оценивающе перевела взгляд на второго мужчину, — И?..               Пирс поспешно положил папку на стол, словно она внезапно стала ему мешать, и прочистил горло.               — Это Мистер Вуд, — сказал он, чуть громче, чем требовалось, — Оливер Вуд.               Вуд сел на пустой стул напротив, не издав ни единого звука, и аккуратно сложил руки на столе, выровняв их по краю, и на мгновение задержался в неподвижности, давая комнате «усесться» вместе с ним.               — Рад знакомству, Миссис Робертс, — произнес он, и затем перевел взгляд на Вайолет, задержав его на ней на долю секунды дольше, чем требовала вежливость, — Мисс Картер.               Вайолет прищурилась, сильнее скрестив руки на груди. Бас в наушниках продолжал ровно отбивать ритм, но теперь он скорее подчеркивал напряжение, чем сглаживал его.               — Полагаю, мы можем не тратить время на светские вступления, — без тени раздражения отозвалась Шарлотта, — Зачем нас вызвали?               Аллен заметно оживился, расправив плечи, глядя то на Оливера, то на Робертс.               — Детектив Вуд прибыл из Вашингтона в рамках внутренней проверки, — начал он, поспешно подбирая формулировки, — Архивы, некоторые закрытые дела, обычная процедура, дополнительный взгляд со стороны, ничего экстраординарного…               — Мы справимся, спасибо, — мягко перебил его Оливер, щелкнув пальцами, словно дирижер.               Пирс осекся на полуслове, кивнул и бросил на Миссис Робертс и Картер короткий, почти виноватый взгляд и поспешно удалился, прикрыв за собой дверь.               Музыка в наушниках вдруг стала явной, почти навязчивой, что только подчеркивало неловкость момента. Вайолет сдержанно выдохнула, позволив плечам едва заметно опуститься, и снова посмотрела на Вуда.               Тот уже раскрыл папку и неторопливо перелистывал страницы, словно мог позволить себе роскошь внимательного чтения. Бумага тихо шуршала под его пальцами, отзываясь резью в ушах, заставляя Картер ловить себя на том, что она считает перевороты листов, как удары метронома.               Шарлотта слегка сдвинула ладони по столу и наклонилась вперед ровно настолько, чтобы это выглядело как деловой жест, а не давление.               — Предлагаю сразу перейти к сути, — сказала она, — Время моей подзащитной ограничено.               Вуд поднял на нее взгляд и вежливо улыбнулся, словно подобный тон был для него привычным.               — Разумеется, — отозвался он, — Так будет удобнее всем.               Оливер остановился на одной из страниц, задержался на ней на короткое мгновение, затем закрыл папку ладонью и посмотрел на Вайолет.               — Скажите, пожалуйста, — произнес он, — Что вы делали двадцать пятого марта этого года?               Картер понадобилась всего доля секунды, чтобы ответить, но за это мгновение мир будто слегка сместился: музыка в наушниках отступила еще дальше, растворяясь в фоне, уступая место четкому, почти механическому внутреннему отсчету.               — Я была на школьном баскетбольном матче «Тигров», — отчеканила она, глядя на Вуда в упор, — Как и половина города.               Оливер слегка склонил голову, словно услышал именно то, что ожидал, и позволил себе короткую паузу – формальность, без которой нельзя было обойтись.               — Кто-то из этой «половины» может это подтвердить?               Вайолет оторвалась от спинки стула и подалась вперед, опираясь предплечьями о край стола.               — Майк Уиллер, Лукас Синклер и Эрика Синклер, — перечислила она, затем чуть прищурилась и добавила, с едва уловимым оттенком насмешки: — Если пролистнете дальше, увидите их показания.               Брови Вуда приподнялись, и он послушно открыл папку, перелистнул страницу. Его взгляд дотошно скользил по строчкам, словно действительно не рассчитывал увидеть ответ настолько аккуратно разложенным по полкам.               — Вот как, — протянул он с легкой, почти искренней усмешкой, — Должен признать, вы подготовлены.               Вайолет краем глаза заметила холодно-голубой, одобрительный взгляд Миссис Робертс и позволила себе крошечную, почти невидимую ухмылку. Она исчезла сразу же, стоило Оливеру вновь поднять голову.               — После матча вы отправились домой? — продолжил он, делая пометку в папке.               — Да, — ответила Вайолет, откидываясь назад и не разрывая зрительного контакта.               Вуд чуть наклонился вперед.               — И есть человек, который может подтвердить, что вы находились дома в момент убийства Крисси Каннингем?               Картер застыла, словно внутри кто-то внезапно выключил звук, сузив все на краткое мгновение до одного ощущения – сердце, пропустившее удар, а затем сбившееся с привычного ритма и ускорившееся без разрешения.               Вайолет не успела ничего сказать.               — Чтобы вам было проще сориентироваться по времени, — добавил Оливер тем же спокойным тоном, — Уточню: речь идет о двадцати тридцати.               — Очевидно, моя клиентка не обязана помнить поминутное расписание вечера спустя месяцы после произошедшего, — вмешалась Шарлотта, делая акцент на каждом слове, — Особенно если учитывать, что расследование было официально завершено еще в июле, а сейчас вы, по сути, выходите за рамки допустимых уточнений.               Оливер повернулся к ней вполоборота, сохраняя все то же вежливое выражение лица, которое признавало правоту собеседницы, но лишь отчасти.               — Никто не ставит под сомнение факт закрытия дела, — ответил он, — Однако вы не хуже меня знаете, что в тот период Мисс Картер находилась в больнице, и тогда было сочтено некорректным тревожить ее восстановление дополнительными вопросами.               Вуд снова перевел взгляд на Вайолет, делая небольшую паузу, словно давая ей время на передышку.               — Поэтому я повторю, — мягко продолжил он, — Есть ли у вас человек, который может подтвердить, что вы находились дома в это время?               Ответ застрял где-то между мыслью и словом. В груди стало тесно, ладони чуть вспотели, а в голове вспыхнуло четкое, болезненно ясное понимание: конечно, такой человек есть, и он довез ее дома, а потом сидел с ней на крыльце и разговаривал о всякой чуши, вызывая не только улыбку, но и…                Только вот он сейчас черт знает где. Картер не видела его уже полгода. И если быть честной с самой собой: она не была уверена, что хочет увидеть его снова. Сердце снова сбилось, будто акцентируя внимания на лжи, Вайолет пришлось медленно вдохнуть, считая про себя до шести, чтобы не выдать ни дрожи, ни паузы дольше допустимой.               — Это уже начинает напоминать полноценный допрос, — процедила Миссис Робертс, не отрывая взгляда от мужчины, — Тогда как нас пригласили исключительно для уточнения отдельных фактов в рамках уже завершенного производства.               Вуд поднял обе ладони в примиряющем жесте, словно хотел подчеркнуть отсутствие давления.               — Полностью с вами согласен, — ответил он без тени сомнения, — В таком случае давайте сменим тему.               Оливер снова перелистнул папку, на этот раз быстрее, будто заранее знал, что ищет, и, не поднимая глаз, спросил:               — Вы общались с Мистером Мансоном?               — Нет, — мгновенно ответила Картер.               В тот же миг перед внутренним взором вспыхнули сцены, которые она даже не пыталась забыть: темный сарай, запах плесневелой соломы и старого дерева; холодная вода озера, липнущая к коже одежда; затем искаженная, рваная реальность Изнанки; тесный трейлер, приглушенный свет и последний разговор, оборвавшийся на полуслове. Вайолет резко моргнула, стирая картинки, и стиснула зубы.               Вуд достал из-под папки отдельный лист и аккуратно положил его на стол, выравнивая по краю.               — Наш свидетель утверждает, — произнес он, — Что видел, как вы обменялись несколькими фразами в школьной столовой. В день убийства Мисс Каннингем.               Картер медленно вскинула бровь и наклонила голову, изучая его с холодным, почти отстраненным любопытством.               — Это какой именно свидетель? — спросила она, — Тот, что поджег автомастерскую моего отца? Или тот, что пару недель следил за мной, пока его не припугнули полицией?               — В связи с широкой оглаской дела моя клиентка подверглась систематической травле, — отчеканила Шарлотта, в ее голосе впервые за все утро прорезалась холодная, выверенная злость, — Ее преследовали на улицах, называли сатанисткой, обвиняли в вещах, к которым она не имела и не могла иметь никакого отношения, при том, что официально она проходила по делу как свидетель.               Робертс слегка подалась вперед, опираясь ладонями о край стола, каждое следующее слово ложилось точно и безошибочно, как удар молотка.               — И теперь, когда расследование закрыто, вы фактически инициируете новую волну подозрений, — процедила она, не сводя взгляда с Оливера, — Что дальше? Пересмотр статуса? Или вы предпочитаете сразу сказать, в какие именно игры играете, детектив?               Вайолет смотрела на профиль Шарлотты и ощущала странное, непривычное облегчение, будто кто-то встал между ней и всем этим холодным, липким вниманием, которое снова пыталось к ней вернуться.               Вуд выслушал ее, не перебивая, затем кивнул.               — Мы всего лишь проверяем расхождения, — нейтрально ответил он, — Если что-то действительно будет не так, то нам придется…               Но не успел договорить.               Миссис Робертс поднялась, подхватывая сумку, и бросила на Картер короткий, ясный взгляд, не требующий пояснений. Вайолет тут же поднялась следом, чувствуя, как напряжение, сковывавшее плечи, постепенно ослабевает, оставляя после себя глухую, выматывающую пустоту.               — В таком случае удачи вам, детектив, — произнесла Шарлотта с безупречной, ледяной вежливостью, в которой не осталось ни намека на компромисс.               Они вышли вместе. Уже за дверью Картер кожей между лопаток уловила направленный вслед изучающий взгляд.               Холл полицейского участка встретил их резким контрастом. Здесь было светлее, выше потолки, больше воздуха, и кто-то явно решил, что даже этому месту не помешает попытка выглядеть праздничнее. На стойке регистрации красовалась маленькая пластиковая тыква с криво вырезанной улыбкой, по перилам лестницы тянулась бумажная гирлянда с привидениями, а у стены неровно висел плакат с надписью «Happy Halloween», выведенной маркером и явно не без участия чьих-то детей.               Вайолет невольно замедлила шаг, скользнув взглядом по этим нелепым украшениям, в груди на мгновение стало чуть свободнее, словно мир напомнил о своем странном упрямстве продолжать жить, несмотря ни на что. Картер направилась к стойке, за которой все так же сидела Фло, склонившись над журналами.               — Мне бы… — начала она, опираясь ладонью о край.               Женщина подняла голову, прищурилась, оценивая ее лицо, и без единого вопроса наклонилась вниз. Через секунду достала из-под стойки скейтборд и протянула его Вайолет.               — Ну и как прошло? — спросила она вполголоса.               Картер раскрыла рот, собираясь выдать что-нибудь нейтральное, как у входных дверей раздался знакомо-строгий оклик:               — Вайолет!               Картер вздрогнула, непроизвольно поджав плечи, на секунду захотелось стать меньше, незаметнее, раствориться здесь, между плакатами и стойками. Фло фыркнула, покачав головой, и бросила в пространство:               — Мда, этот индюк тут всем крови попортил.               Вайолет слабо улыбнулась в ответ, перехватила скейтборд поудобнее, прижимая его к боку, и, не оглядываясь, направилась к выходу. Двери с мягким шипением разошлись в стороны, выпуская ее наружу, а первый вдох осеннего воздуха оказался холодным и удивительно бодрящим, будто кто-то наконец открутил тугой вентиль внутри груди.               Парковка была наполовину пустой, асфальт поблескивал после утренней сырости, а у самого края стоял знакомый «Форд». Отец маячил рядом, переступая с ноги на ногу, то и дело бросая взгляд на вход в участок и тут же на часы, словно надеялся ускорить время одним лишь нетерпением.                К нему уже направлялась Шарлотта, не пряча раздражения, за безупречной походкой. Подойдя, она почти сразу нырнула рукой в сумку, методично перебирая карманы и отделения, выискивая уже привычные для Картер атрибуты после допросов: сигареты, зажигалку, порядок в хаосе.               — Вот же сучоныш, — процедила она, роясь с холодной, деловой сосредоточенностью хирурга, который точно знает, где лежит нужный инструмент, — Явился сюда, разложил свою папочку, улыбался, как на благотворительном вечере, и уверен, что одним взмахом может перевернуть все вверх дном.               Дэвид моргнул, явно не сразу уловив, о ком идет речь, и, прочистив горло, осторожно уточнил:               — Кто именно?               Робертс наконец вытащила пачку сигарет и зажигалку и с облегчением хлопнула пачкой по ладони.               — Какой-то молокосос из Вашингтона намерен возобновить дело, — бросила она, поднимая голову, затем ее взгляд прилип к Вайолет, — А наша красавица, — добавила Шарлотта тем самым тоном, каким читают чужие несчастья в новостной колонке, — Вполне может перестать быть свидетелем.               Что-то внутри коротко дернулось, как струна, задетая случайным движением. Картер сильнее прижала скейтборд к боку, почти впечатывая его в себя, и сжала челюсть, чтобы не выдать ни звука.               Мистер Картер протянул руку к пачке женщины и вынул сигарету, провернув ее между пальцами.               — Можно… можно с этим что-нибудь сделать?               Прохладный воздух полоснул по горлу, Вайолет невольно кашлянула, привлекая к себе внимание, и пожала плечами, разводя руки.               — Он видит, что я что-то недоговариваю, — произнесла она, — Вот и жмет. Думает, если надавить сильнее, я сломаюсь.               Робертс щелкнула зажигалкой, прикрыв огонь ладонью, и затянулась без спешки, выпуская дым тонкой, выверенной струей.               — Сколько раз тебе повторять, — она наклонила голову, на мгновение ее глаза стали еще острее, — В расследовании, как и в суде, нет правды или лжи, есть только твоя версия и версия детектива. А у них против тебя – одни домыслы и подростковые страшилки.               Дэвид затянулся, глядя куда-то в сторону дороги, будто надеялся найти там ответ или хотя бы отсрочку.               — Я понимаю, что тебе не хочется сваливать все на Эдди, — сказал он наконец, — Но… твоя бабушка права. Другого выхода нет, тебе придется придерживаться той же стратегии.               Уголок губ Шарлотты едва заметно дрогнул, Робертс повернулась к отцу с тем выражением лица, какое бывает у преподавателя, когда ученик внезапно правильно произносит сложное слово.               — Надо же, — сухо заметила она, — Наконец-то от зятя прозвучало что-то разумное.               Дэвид поежился, будто это «разумное» было чем-то липким и неприятным, и буркнул, сжав сигарету:               — Я хотя бы умею признавать свои ошибки.               Шарлотта снова прищурилась, затянулась и ответила с той безупречной вежливостью, за которой всегда скрывался удар:               — Если бы ты тем летом оказался чуть умнее и согласился отправить ее ко мне в Нью-Йорк, — произнесла она, медленно выдыхая дым, — Всего этого сейчас бы не было.               Картер закатила глаза, почти не скрывая раздражения. Конечно. Опять. Эта песня включалась уже на протяжении пяти месяцев, стоило им оказаться рядом: бабушка и отец, их бесконечный спор о том, кто лучше знает, как «правильно», и чья гордость громче, особенно когда рядом нет матери, чтобы погасить искры.               Робертс, заметив этот взгляд и, кажется, решив не сбавлять обороты, продолжила тем же ледяным достоинством, словно зачитывала пункты обвинительного заключения:               — Она бы спокойно закончила школу, у нее был бы выпускной, — перечисляла она, — И вместо того, чтобы горбатиться на какого-то старика с лысиной, блестящей, как зеркало на свету, училась бы в колледже, как нормальные выпускники.               Старик с лысиной…               Пока Шарлотта говорила, Вайолет полезла во внутренний карман джинсовки. Пальцы нащупали знакомые края кассеты: гладкий пластик, чуть шершавый бумажный вкладыш.               — Вы говорили о любви, — не унималась Робертс, — Спрашивали, как она будет доучиваться последний год в чужом городе.        Она повернулась к отцу, в ее взгляде мелькнуло нечто острое, почти личное.               — Так где же теперь эта любовь, Дэвид? Где она, скажи мне? Ее дружок смылся, как и полгорода. А расхлебывать все – нам.               При слове «дружок» Картер скривилась. Она почти физически отвернулась от этой мысли, и вытащила кассету с Мадонной из плеера, спрятав ее обратно в карман. Другую – Queen – она вставила уже уверенно, щелкнув крышкой проигрывателя.               Вайолет подняла голову и устало посмотрела на Шарлотту, скорее, с тем выражением, которое появляется, когда спор давно проигран, но продолжать его все равно бессмысленно.               — Все, хватит, — сказала она, — Мы поняли. Ты была права.               И, не давая бабушке ни секунды, ни малейшей щели для нового захода, кивнула на скейтборд и коротко указала на него пальцем:               — Я на работу.               Картер натянула наушники, и мир тут же стал глуше, безопаснее, словно между ней и остальным пространством опустили плотное стекло. Скейт с глухим ударом упал на асфальт, подошва кед привычно нашла шершавую поверхность шкурки, тело само собрало себя в нужную конфигурацию: колени мягко согнулись, корпус слегка ушел вперед.                Первый толчок вышел осторожным, проверочным, второй – уже смелее, и доска послушно подхватила ее, принимая вес так, будто между ними давно был заключен негласный договор. Где-то за спиной все еще доносились обрывки ругани, но музыка уже начала брать свое, заполняя пространство между ударами сердца.               Вайолет на держалась куда увереннее, чем летом, когда каждое движение казалось сомнительной сделкой с гравитацией, подписанной наспех и без гарантий. Тогда асфальт пугал, скорость заставляла стискивать зубы, а любая неровность выглядела личным вызовом. Сейчас тело знало цену этой уверенности: тонкие ссадины на ладонях, которые отзывались, стоило крепче сжать пальцы, маленькие почти незаметные шрамы на ногах, служившие напоминанием: сколько раз ей пришлось упасть, прежде чем научиться не бояться.               И все же – оно того стоило.               Хоукинс вокруг старательно изображал праздник. На крыльцах выстроились тыквы, некоторые вырезанные так криво, что больше смешили, чем пугали. На окнах висели бумажные летучие мыши и привидения, неловко покачивающиеся от каждого порыва ветра. У чьих-то ворот болтался пластиковый скелет, стуча костями о столб, как нервный музыкант, сбивающийся с ритма. Даже вывески лавок украсили оранжевыми лентами и дешевыми гирляндами, словно город упрямо настаивал: Хэллоуин будет веселым, нравится это кому-то или нет.               Этот уютный спектакль, однако, раз за разом рассекали одинаковые фигуры по углам улиц – военные. Они стояли неподвижно, как декорации другого, куда менее дружелюбного жанра. Казалось, они охраняли не столько порядок, сколько саму возможность Хоукинса притворяться нормальным.               Картер проезжала мимо, не поднимая на них глаз, взгляд всегда был приглашением – к вопросу, окрику, остановке. Ей не хотелось давать ни одного повода.               Про «катаклизм в городке Индианы» когда-то говорили все, кто умел открывать рот. Обсуждали, спорили, строили версии, пугали друг друга за кухонными столами и у касс. Потом случился Чернобыль, и кто-то словно резко переключил канал. Хоукинс стал слишком маленьким для больших новостей. Сначала еще шептались о радиации, будто она может просочиться сквозь экран телевизора, потом перестали говорить и об этом. Теперь не говорили вовсе: ни о радиации, ни о землетрясении, ни о том, что на самом деле треснуло вместе с землей, но так и не срослось.               Вайолет оттолкнулась сильнее, позволив скорости вырасти. Впереди показалась металлическая пластина, которой залатали одну из трещин в асфальте. Она заранее присела, собирая равновесие, колени мягко приняли удар. Доска на мгновение загудела металлическим звуком и тут же снова ушла в привычную шероховатость дороги. Почти сразу мелькнула вывеска продуктового магазинчика, где явно решили, что Хэллоуин должен быть веселым, даже если город давно не уверен, что вообще умеет веселиться.               Дверь магазина распахнулась, едва не сбив ее с ног. На долю секунды мир сузился до простого выбора: потерять равновесие или удержаться. Стиснув зубы Картер перенесла вес, выровняла доску и проскользнула мимо, оставляя позади чужое недовольство. Но сквозь музыку, сквозь бас, все равно прорезалось раздраженное:               — По сторонам не учили смотреть!?               Вайолет даже не замедлилась. Не оборачиваясь, она вскинула руку, лениво подняв средний палец. Потом снова оттолкнулась и покатила дальше, позволяя ритму утянуть раздражение внутрь, куда-то вглубь тела, где оно переставало быть острым и превращалось в тупую, привычную усталость.               Картер миновала еще пару улочек, пока город постепенно не сменил декорации. Привычные дома с крыльцами, облупленной краской и выцветшими флажками остались позади, уступив место «новой» торговой полосе, что за последние месяцы словно отползла к окраине, подальше от огражденного центра, словно живое существо, у которого сработал инстинкт самосохранения.               Витрины здесь стояли плотнее, вывески выглядели свежее, чем следовало бы для Хоукинса. Хэллоуин старался казаться бодрым и дружелюбным: на фонарных столбах висели бумажные оранжевые фонарики, в одном окне покачивалась резиновая ведьмина шляпа, в другом к стеклу прилепили белые, похожие на неловкие кляксы, силуэты привидений. И только военные по углам портили картинку своей одинаковой неподвижностью, как скобки, в которые теперь был заключен город.               Вайолет сбросила скорость и остановилась у небольшого магазинчика пластинок. Он выглядел так, будто его название придумал человек, давно разочаровавшийся в маркетинге и еще не успевший поверить в пенсию: «Miller’s Groove & Vinyl» – выцветшие буквы на темной табличке, немного кривые, словно их перекрашивали вручную, без трафарета. Ниже мелким шрифтом значилось что-то вроде Records • Tapes • Repairs, хотя, по ощущениям, чинить здесь могли разве что самооценку, в худшую сторону.              Картер заглянула в окно, выискивая внутри знакомую, сутулую фигуру, но вместо этого первым делом заметила бумажных паучков, прилепленных изнутри к стеклу. Неровные лапки криво тянулись к углам, на секунду ее зацепило теплым, почти нелепым воспоминанием о вчерашнем вечере: ножницы, обрезки черной бумаги, насекомые, вырезанные один за другим без особого старания.       Она помнила, как отвлеклась на военный патруль за окном, буркнула что-то язвительное, и в тот же момент Коннор едва не навернулся со стремянки. Он успел ухватиться за край витрины, выдал хриплое «черт бы их побрал», а потом сразу же улыбнулся, будто перспектива рухнуть с высоты роста пятиклассника была для него чем-то совершенно обыденным.               Вайолет стянула наушники на шею, подхватила скейт под мышку и потянулась к дверной ручке. Она осторожно толкнула дверь, стараясь не задеть колокольчик над косяком, но тот все равно предательски дрогнул и тихо звякнул. Звук был не таким громким, каким мог быть, но все равно втиснулся между нотами музыки, игравшей внутри.         Магазин встретил ее знакомым, почти утешительным коктейлем запахов: сухая пыль, старый картон и кофе, который Мистер Миллер варил в подсобке с маниакальной регулярностью, будто держал его на медленном огне вместо будильника.              Из колонок тянулась старая пластинка: шорох между нотами был громче самой мелодии. Кажется, Том Петти. Из тех песен, что не пытаются залезть под кожу, не требуют внимания, но держатся рядом, как тихий собеседник, которого не нужно поддерживать в разговоре.              Слева от входа вытянулась узкая исцарапанная стойка-касса, будто на ней годами выцарапывали чужие долги, обещания и нерешенные вопросы. Картер скользнула по ней взглядом и машинально провела пальцами по знакомым бороздкам, проверяя на пыль. За ней на стене располагалась целая «география уцененки»: пластинки с надорванными углами обложек, слегка погнутые, с пометками маркером, с устаревшими сборниками и концертниками, которые никому не были нужны – пока кто-то вдруг не понимал, что именно это ему сейчас нужнее всего. Над всем этим висела табличка «РАСПРОДАЖА», выглядевшая как честное, почти трогательное признание в поражении.               Посреди зала стоял металлический короб, плотно набитый кассетами, словно их сюда высыпали из мешка, не разбирая. На нем криво торчала картонная табличка «АКЦИЯ 2+1», буквы плясали, будто их рисовал человек, который на середине понял, что устал, но решил довести дело до конца из принципа. Вайолет фыркнула краем губ, вспомнив, как два месяца назад выводила эти самые буквы, пытаясь не думать о том, что у нее до сих пор ноет голова после полуночной пьянки с Билли, когда они отмечали очередную неделю без допросов.              Но, видимо, поторопились.              Справа тянулись витрины с пластинками – аккуратные ряды по жанрам, картонные разделители с подписями, кое-где выныривали яркие обложки, словно намеренно стараясь привлечь внимание. На одном из стеллажей висела бумажка «НОВЫЕ ПОСТУПЛЕНИЯ», слой пыли на ней красноречиво намекал, что «новыми» эти поступления были уже недели три. Впрочем, до Хоукинса теперь все доходило с опозданием.                В глубине магазина, почти растворяясь в тени, виднелась дверь в подсобку. Она слегка перекосилась и периодически заедала, но чинить ее, похоже, никто особенно не считал срочным делом, как и многое другое здесь.               Картер, стараясь не привлекать лишнего внимания, проскользнула за стойку. Аккуратно поставила скейт к стене, чтобы не мешал, и присела, вытаскивая ящики один за другим.              Сначала ей попались резинки для денег, рассыпанные скрепки и старый карандаш с обгрызенным концом. Дальше – пачка наклеек PAID, рулон липкой ленты, несколько жетонов от аркадного автомата, появление которых здесь выглядело совершенно необъяснимым, и, наконец, мятая открытка с видом Флориды. Вайолет задержала на ней взгляд чуть дольше – неровный почерк, фраза «Возвращайся скорее». Она хмыкнула. Это принадлежало Уолшу.         Картер уже собиралась раздраженно выдохнуть, бейджик будто растворился в воздухе, когда из-за одной из витрин медленно показалась взъерошенная светлая макушка, потом появились густые брови, серо-голубые глаза и прямой нос. Губы расплылись в улыбке, как только он ее увидел, будто это был встроенный рефлекс, который срабатывал исключительно на Вайолет.         Коннор перехватил коробку с пластинками поудобнее, не обращая внимания на пыль, уже осевшую на его светлой футболке, и направился к стойке. По пути наклонил голову, словно проверяя, все ли с ней в порядке.              — Ну? Выжила? — бросил он.               Вайолет резко подняла палец к губам, а потом тяжело выдохнула. Она метнула взгляд вглубь лавки, словно ожидала, что Мистер Миллер вырастет из тени прямо сейчас, и только убедившись, что там пусто, пробормотала:              — Я не могу найти свой бейджик.               Уолш уже открыл рот, явно собираясь отпустить одну из своих шуток, но в этот момент дверь подсобки снова напомнила о себе ленивым, тягучим скрипом.              Оттуда вышел мистер ссутуленный Миллер, будто его всю жизнь притягивал к полу не возраст, а собственный характер. Седина на висках, лысина на темечке, которая ловила свет так честно и беспощадно, что казалась еще одним отражателем в этом магазине.               Он неспешно, прошелестел к кассе, не ускоряя шаг и не меняясь в лице. Миллер был из тех людей, что не будут бежать даже от пожара, потому что бег означает признать чужую спешку важнее собственной. Не взглянув на Картер, он демонстративно бросил на стойку ее бейджик. Пластик сухо щелкнул, звук оказался неожиданно громким в паузе между аккордами.         — Еще раз опоздаешь – будешь искать новую работу.               Вайолет кивнула. Внутри, под ребрами, начала вспыхивать знакомая волна: злость, вперемешку с упрямым, почти детским желанием не дать ему ни секунды удовлетворения от этого чувства.              Миллер, словно решив, что одного удара недостаточно, перевел внимание на коробку с пластинками, в руках Коннора, и задумчиво провел взглядом по торчащим обложкам.               — Сомневаюсь, что ты найдешь еще одного такого дурака, — добавил он, — Который согласится нанять уголовницу.               На секунду пальцы Картер сжались, проверяя на прочность не сколько ручку ящика, а собственное терпение. Она позволила напряжению задержаться ровно настолько, чтобы убедиться: нет, сегодня она не сорвется. Спорить с Миллером было все равно что спорить с пылью – сколько ни возмущайся, она все равно осядет туда, куда решила.               Он наконец поднял глаза на Уолша, в его взгляде было столько же тепла, сколько в табличке «АКЦИЯ 2+1».               — Закроешь в конце смены, — бросил он.              Ключи легли на стойку с металлическим звоном, и Миллер развернулся к выходу. Колокольчик над дверью звякнул, дверь хлопнула, а Вайолет расслабилась, словно из помещения вышел не человек, а избыточное давление.         Она тут же стянула с себя наушники и кинула их на стойку, а куртку скинула и повесила ее на напольную вешалку резче, чем планировала, будто вместе с джинсой пыталась стряхнуть лишний вес дня, который только начался. Схватив бейджик, Картер зло начала пристегивать его к рубашке, быстро перебирая пальцами.              — Спасибо за заботу, Миллер, — пробормотала она себе под нос, — Как всегда само очарование.               Когда пластик наконец встал на место и перестал коситься, Вайолет выпрямилась и подняла взгляд. Коннор уже поставил коробку на стойку и теперь смотрел на нее, чуть нахмурив брови.              — Как думаешь, зачем он меня здесь держит? — спросила она.        Уолш пожал плечами, встряхнув головой.               — Чтобы время от времени напоминать себе, какой он великодушный? — предположил он, в уголках его губ мелькнула улыбка, — Ну знаешь… как у Диккенса. Каждый скряга в душе мечтает считаться благотворителем. Просто у некоторых благотворительность выглядит как подзатыльник.               Вайолет коротко фыркнула и отвела взгляд, признавая попадание. Именно так это и ощущалось: Миллер держал ее здесь не потому, что верил в нее или даже терпел, а потому что Картер была удобным доказательством его собственной «широты души», выставленной напоказ в первую очередь самому себе.         — Все прошло… хуже, чем я рассчитывала, — сказала она после паузы, возвращаясь к его прежнему вопросу.               — То есть план на вечер отменяется? — уточнил Коннор и тут же, не дожидаясь ответа, драматично потер шею, словно примеряя невидимую петлю, — Если что, я могу взять это на себя, и скажу Билли. Приму весь удар, как истинный мученик.               Картер прыснула назло собственному настроению. Образ Харгроува в роли мстительного инквизитора возник слишком легко, чтобы не рассмешить. Вайолет потянулась к ящику, вытащила карандаш и, не глядя, ловким движением собрала волосы в небрежную гульку, закрепив ее одним уверенным жестом.              — Я не собираюсь пропускать этот чертов Хэллоуин, — улыбнулась она, — Мне жизненно необходимо отыграться за прошлые года.              Уолш, будто поймав ее настроение на лету, вскинул указательный палец с показной серьезностью, в которой пряталось явное облегчение.              — Чудно, — торжественно протянул он.              Вайолет обвела магазин взглядом. Все вроде бы стояло на своих местах, но именно это «вроде бы» и раздражало. Уцененка висела криво, несколько конвертов торчали неровными углами. У металлического короба с кассетами лежали раскрытые футляры без вкладышей, на кассе распласталась стопка квитанций, разъехавшихся веером, рядом валялись ценники и скотч, липкий даже на вид. Пустая кружка из-под кофе сиротливо стояла у края стойки – очевидный автограф Миллера, как напоминание о его присутствии даже в отсутствии.              Картер подняла глаза на Коннора, поймала его внимательный, чуть насмешливый взгляд.              — Итак, — она наклонила голову к плечу, — Какой у нас сегодня список подвигов?              И, не удержавшись, кивнула на стойку:              — Если следовать логике утра, после выговора полагается закрыться в туалете и драматично страдать.              Уолш тихо фыркнул, прикусив губу, чтобы не расхохотаться, и облокотился на кассу, словно составлял официальный протокол.              — Во-первых, — он загнул палец, — Рыдания по расписанию – дело добровольное. Как распродажа, хочешь – участвуешь, не хочешь – проходишь мимо.              Коннор поднял второй палец, свет из окна скользнул по серебряному кольцу.              — Во-вторых, нужно разобрать коробку с пластинками. Потому что «новые поступления» у нас уже давно перешли в категорию «почти не винтаж».              Третий палец.              — Стену распродажи выровнять, пока Миллер не решил, что это акт саботажа.              Четвертый.              — Кассеты пересчитать и вернуть в короб все, что кто-то посмотрел и бросил.              Пятый он загнул с преувеличенно-тяжелым вздохом.              — И витрины. Если их еще неделю не трогать, мы сможем писать на стекле «SOS», и патрули наконец-то почувствуют себя полезными.              Вайолет усмехнулась и провела ладонью по краю стойки, ощутив под пальцами шероховатость старого дерева.              — Романтика, — сухо заметила она, — Унижение, пыль и сигнал бедствия. Почти как в кино.              — Это классика жанра, — невозмутимо ответил Коннор и уже наклонился к коробке, шурша картоном, — Не хватает только, чтобы из уцененки на нас смотрел призрак и говорил: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».              Он вытащил пластинку и, прежде чем показать, на секунду задержал взгляд на обложке, словно оценивая эффект, а потом развернул ее к Картер.              Темный глянец, резкий свет, мужчина с бешено вздыбленными волосами и черной повязкой на глазу вызывающе смотрел прямо на нее. Кожаная куртка блестела холодным отсветом, а вытянутая вперед рука выглядела была словно приказом. Сбоку кричали желто-синие буквы, а по вертикали тянулось: You Spin Me Round.       Вайолет прищурилась, чуть склонив голову.              — Тонко, — протянула она, — Это у тебя сегодня настроение такое? Пират-рокер, который карает за опоздания?              Уолш сделал серьезное лицо, но в уголке его рта уже предательски дрогнула улыбка.              — Это терапия, — объявил он с видом врача, выписывающего рецепт, — Босс орет, город притворяется спокойным, военные стоят по углам, а мы включаем драму на максимум. Баланс вселенной.              Картер качнула головой, признавая, что это хотя бы звучало убедительно. И пока Коннор направлялся к проигрывателю в глубине магазина, крикнула ему в спину:              — Только не сломай. Если он сдохнет, Миллер оживит его за мой счет.              Уолш, не оборачиваясь, поднял свободную руку в жесте «понял-принял» и с ухмылкой бросил через плечо:       — Если он умрет, скажу, что это трагедия маленького человека, задушенного системой.              Дверь в подсобку скрипнула, игла опустилась на пластинку, и спустя несколько секунд магазин наполнился плотным, чуть хрипловатым ритмом. Бас ударил в воздух, вытесняя меланхоличную гитару.              Вайолет сначала просто постучала пальцами по краю стойки, потом едва заметно носком кеда отбила ритм. Плечо качнулось само, за ним – другое. Этот маленький, почти украденный у самой себя жест оказался неожиданно честным: в нем было больше жизни, чем во всех ее утренних «я справлюсь».       Когда Коннор вернулся из подсобки, на секунду задержался у косяка, его брови приподнялись, губы тронула тихая, удовлетворенная улыбка.       — Ну что? — спросил он, подходя ближе, — Переносим драматическое страдание на завтра?              Картер развернулась к нему, сделав короткий полуоборот на пятке, край рубашки скользнул по стойке, а воздух слегка сдвинулся от ее движения.              — Не обольщайся, — ответила она, позволяя себе, неприлично искреннюю для такого утра усмешку, — Я просто проверяю, не отказало ли у меня что-то по пути сюда.              — Осмотр показал: механизм рабочий, — заметил Уолш, покачивая плечами в такт.              Вайолет перехватила с кассы стопку ценников, обошла стойку и по пути кончиками пальцев провела по металлическому коробу с кассетами.              — Признайся, — бросила она через плечо, не прекращая легкого ритма в шагах, — Ты это специально.       Коннор подхватил коробку с пластинками и двинулся к стене распродажи, делая вид, что полностью сосредоточен на сортировке. Но Картер видела, как Уолш то задержится на секунду дольше, чем нужно, то щелкнет пальцами в такт, то переступит с ноги на ногу, словно этот скрипучий пол – сцена, а не старый линолеум.              — Я? — невинно протянул он, — Я всего лишь служу искусству.              — Ладно, Уолш, — сказала она, вытаскивая маркер и скотч, — Я беру кассу и эту бумажную катастрофу. Ты – распродажу. И если уронишь хоть одну обложку, объявляю тебя врагом винила.              Коннор поднял голову с преувеличенным изумлением.       — Если уж говорить о преступлениях против винила, — пропел он, откидывая со лба прядь и слегка прищурившись, — То главный подозреваемый у нас Миллер. Я всего лишь статист, случайно оказавшийся на месте преступления.       Пока Вайолет методично разглаживала пальцами скомканные бумажки и отрывала липкую ленту, которая упорно норовила прилипнуть к коже сильнее, чем к пластику. Ритм настойчиво толкал ее в спину, заставляя плечо качнуться, а ногу шагнуть в сторону, будто освобождая пространство для невидимого партнера, провернуться на пятке, когда нужно было дотянуться до маркера.       Краем глаза Картер замечала, как Уолш, склонившись над коробкой, искоса наблюдает за ней. Он перебирал записи, проводя большим пальцем по краю конверта, проверяя уголки, выравнивая стопку, будто каждую из них нужно было достойно представить миру.       — Ты уверен, что тебе за это платят, а не посвящают в какой-то орден? — спросила она, прижимая ногтем новый ценник к прозрачному конверту и склоняя голову, чтобы оценить, ровно ли легла полоска.              — Это эстетическая религия, — ответил Коннор, перекладывая пластинки, — Это культ с хорошей акустикой. Здесь у нас святыни: «Синатра», «Fleetwood Mac». И они сами выбирают, где им стоять.              Скотч снова предательски прилип к пальцам, Вайолет, раздраженно выдохнув, оторвала его зубами, затем подняла один из ярлыков с криво выведенной ценой – цифры плыли, как будто их писали на ходу.              — Тогда объясни мне, о великий хранитель реликвий, — сказала она, развернув ярлык к нему и прищурившись, — Это чья рука творила? Миллер так развлекается или кто-то решил, что каракули – это новый стандарт?              Уолш наконец поднял взгляд. На секунду его внимание задержалось на ее лице: на линии бровей, на упрямо поджатых губах, на том, как Картер держит ярлык двумя пальцами, будто улику.              — Это почерк человека, который давно перестал верить в прямые линии, — усмехнулся он, — Но даже для меня это перебор.              — Даже для тебя? — Вайолет вскинула бровь.              Коннор поставил пластинку обратно, выровнял ее ребром, словно давая себе секунду на ответ.              — Во Флориде все проще, — начал он, пожав плечами, — Если цифры кривые, значит, их писали на колене, потому что надвигается ураган. Если вообще есть ценник – ты уже герой дня. А здесь… — Уолш оглядел магазин, задержав взгляд на потолке, где местами темнели следы протечек, — Здесь кривизна – это принцип, будто прямые линии зарезервированы для федералов и людей с сухими крышами.              Картер замерла, вдавливая ногтем край ярлыка в прозрачный пластик так тщательно, будто от ровности этой линии зависело что-то большее, чем цена за кассету.              — Хоукинс не так уж и плох, — выдавила она и сама не поверила в сказанное, — Я думала, что за три месяца ты это понял.              — Люди здесь… — осторожно начал он, перебирая пластинки медленнее, чем прежде, — Лучше, чем кажется на первый взгляд.              Коннор чуть качнул головой, словно отгоняя излишнюю серьезность, и добавил, уже легче:              — По крайней мере, некоторые экземпляры определенно стоят того, чтобы их не списывать.              Музыка продолжала пульсировать под потолком, бас мягко бил в стеклянную витрину, когда колокольчик над дверью тонко звякнул, впуская в магазин узкую струю осеннего воздуха. Вайолет машинально обернулась, внутренне готовая к мягким шагам Миллера, к его придирчивому взгляду, который всегда искал, за что зацепиться. Но вместо строгого силуэта в дверях появился сонный Билли, в расстегнутой куртке, с примятыми от подушки волосами и выражением человека, которого разбудили не вовремя и не по делу.       Уолш обреченно выдохнул.              — Ну вот, — пробормотал он, — Один из лучших представителей местной фауны.              Харгроув лениво оглядел зал: стойка, короб с кассетами, кричащая табличка «РАСПРОДАЖА», потолок с пятном от протечки. Наконец его взгляд нашел Картер, и он неторопливо двинулся к витрине.              Билли облокотился на стекло, оставляя на нем теплый отпечаток ладони.              — Тебе разве не полагается сегодня приносить пользу обществу? — поинтересовалась Вайолет, прищурившись              Харгроув зевнул, прикрывая рот кулаком, и покачал головой. Свет из окна выхватил тонкий шрам у его виска – светлую линию, уходящую к затылку.              — У меня выходной. Я – свободный человек, — протянул он, а потом перевел взгляд на Коннора, будто только сейчас заметил лишний предмет в интерьере, — О, ты то мне и нужен, блонди.              — Боюсь спросить, зачем, — отозвался Уолш и демонстративно прихватил пару пластинок, уходя к другому стеллажу с видом человека, внезапно обнаружившего смысл жизни в сортировке по алфавиту.              Билли скользнул взглядом по плечу Картер, косясь на Коннора, что старательно делал вид, что не подслушивает, и чуть усмехнулся.       — Наша Белоснежка справилась с поручением? — тихо спросил он, наклоняясь ближе.              — Так давай узнаем, — спокойно ответила она и, развернувшись в пол-оборота, чтобы голос пролетел через зал, добавила уже громче: — Уолш, с патрулем на сегодня все улажено?              Коннор поднял голову от стеллажа, на долю секунды его пальцы замерли на обложке, а настороженный взгляд метнулся к ней.              — Да, — произнес он, — Я обо всем договорился.              — Договорился!? — одновременно вырвалось у нее и у Харгроува.              Они переглянулись, это совпадение было почти смешным в своей точности. Вайолет даже приподняла бровь: вот уж чего не ожидала – так это синхронизации с Билли.              Уолш вздрогнул, сильнее сжимая край пластинки, и затем выпрямился.              Харгроув оттолкнулся от витрины, моментально скидывая с себя сонливость.              — Погоди, — его голос стал жестче, — Ты хочешь сказать, что ты попросил своего папочку не патрулировать сегодня район богачей, серьезно, блядь?              Коннор сделал шаг в сторону, ставя пластинку на место с подчеркнутой аккуратностью.              — Я сказал, что все решил, — отрезал он, — А как – уже не важно. И, кстати, — Уолш покосился на Билли, — Можешь успокоить свою пассию.       Картер поймала короткий, быстрый, как щелчок зажигалки взгляд Харгроува. Этого мгновения хватило, чтобы без слов сверить интонацию, подтекст, услышанное. Да, он тоже уловил, как именно это прозвучало.              — Это не его пассия, — поправила она, будто поправляла неточную подпись на ценнике, и, не задерживаясь, развернулась к соседнему стеллажу.              Вайолет прошлась пальцами по ряду кассет, проверяя наклейки. Одна из них отходила по краю, Картер выровняла ее ногтем.              — Ему нравятся женщины с опытом, — невзначай добавила она, — Желательно, с водительскими правами, ипотекой и детьми.              Билли коротко прыснул и шагнул ближе, нарочито задев ее локтем.       — Зато у меня есть вкус, — протянул он, расправляя ворот куртки, — В отличие от некоторых, кто верит в сказки и коллекционируют сомнительные экземпляры, которые могут исчезнуть в любой момент.              Не глядя, Картер подняла руку и показала ему средний палец, будто это был один из рабочих сигналов, вроде «передай степлер» или «не ставь кружку на кассу».              В глубине зала она услышала тихое фырканье Коннора.              Вайолет кивнула на коробки и стеллажи, которые по-прежнему ждали рук и терпения.              — Если ты закончил социальный визит, — сказала она, все же обернувшись через плечо, чтобы Харгроув увидел ее лицо, — То освободи территорию. Мы тут, представь себе, работаем.       — До вечера, — бросил тот, направляясь к двери.              У выхода Билли замедлился, почесал короткий ежик на затылке и, обернувшись, ухмыльнулся так широко, что это почти компенсировало холод с улицы.              — Я заеду к восьми, — подытожил он, — Белоснежка, строй гномов заранее.              Дверь распахнулась, впустив узкую полосу холодного воздуха с запахом мокрой листвы и асфальта, и тут же захлопнулась. Колокольчик над ней еще несколько секунд дрожал, как нерв, прежде чем затих.              Уолш качнул головой, и, не поднимая глаз от пластинки в руках, с самым невинным выражением произнес:              — Прекрасно. У меня как раз в планах пара отравленных яблок перед выходом.              Картер скосила на него взгляд. Он стоял у стеллажа, чуть опершись бедром о полку, и проводил большим пальцем по краю обложки – чересчур долго для простой сортировки.              — Главное – не перепутай сорт, — отозвалась она, — У нас тут с этим строго.              Коннор наконец поставил пластинку на место и тщательно выровнял ряд.              — Я осторожен, — сказал он, — Особенно когда дело касается… коллекции.              Вайолет покачала головой, возвращаясь к работе, но уголки ее губ предательски задержались в легкой улыбке.              Утро переставало быть томным.       

***

             Мягкая кисточка снова коснулась ее щеки – невесомо, но с такой сосредоточенной точностью, что от этого прикосновения хотелось то ли отстраниться, то ли рассмеяться, лишь бы разрушить напряженную тишину, в которой любое ее движение становилось значительным. Ворс скользнул к скуле, задержался у виска, потом медленно спустился к линии челюсти, оставляя за собой прохладный след краски и тонального крема.              Кухня пахла кофе, запеченным тестом и косметикой – странное сочетание домашнего утра и подготовки к чему-то, что никак не вписывалось в уют. Где-то на плите тихо щелкнул остывающий металл, а за окном прошуршал ветер по голым веткам. Все было привычным, обыденным, но от этого еще более контрастным к тому, как сосредоточенно Шарлотта работала над ее лицом, не позволяя себе ни лишнего мазка, ни сомнения.              Вайолет сидела на кухонном стуле, выпрямив спину, ладони лежали на коленях, сцепив пальцы, чтобы не мешать, не дергаться, не выдавать раздражения. Ей казалось, что под внимательными, почти хирургическими прикосновениями она становится чем-то другим, возможно, версией себя, которую проще вынести на свет, удобнее объяснить, безопаснее показать.       Когда кисточка прошлась по линии челюсти, кожа отозвалась настойчивой щекоткой. Картер фыркнула, едва заметно дернув носом, от чего рука Робертс замерла в воздухе.       — Если продолжишь ерзать, получится не фарфор, а тыква после полуночи, — сухо заметила бабушка.              Вайолет приоткрыла один глаз и посмотрела на нее снизу вверх.              — Так даже лучше, — пробормотала она, но тут же выпрямилась, подставляя лицо снова.              Кисточка вернулась к работе, теперь Шарлотта выводила тонкие линии от висков к скулам, от них к уголкам губ. Легкие штрихи ложились на высветленную кожу, превращаясь в сеть трещинок, словно ее лицо – старая театральная маска, пережившая слишком много представлений и недостаточно аплодисментов.              Дверь кухни тихо скрипнула, в пространство, где смешались запахи кофе и грима, вошла Эмили.              — Мне это не нравится, — негромко сказала она, опершись плечом о косяк.              Робертс цокнула языком, продолжая выводить очередную линию у уголка губ.              — И что предлагаешь? Запереть ее дома? — отозвалась она, — Тогда все решат, что ей есть чего скрывать.              Картер перевела взгляд в сторону, наблюдая за их отражением в стеклянной дверце шкафа: две фигуры, спорящие о ней так, будто она – проект, который нужно правильно презентовать.              Последний штрих лег под правым глазом. Шарлотта отстранилась, склонила голову набок, оценивая результат с тем холодным удовлетворением, с каким стратег смотрит на расставленные фигуры.              — Готово, поверяй.              Вайолет открыла глаза полностью и потянулась к маленькому зеркалу на столе. Рукав черного платья с широким воланом мягко качнулся, прошуршав тканью по столешнице.       В отражении на нее смотрело бледное лицо с густо обведенными глазами. Темные круги делали взгляд глубже и резче, а тонкие трещинки на коже создавали иллюзию фарфора. Она наклонила голову влево, потом вправо, видя, как белесая краска покрывала шею, уходя в зону неглубоко декольте. Если не присматриваться – это была маска. Если смотреть дольше – под ней все равно угадывалась Картер.              И это было почти идеально.              — От нее только и ждут, что она станет тише воды, ниже травы, — продолжила бабушка, убирая кисти в косметичку с тихим щелчком молнии, — Исчезнет сама по себе, чтобы всем было удобнее.              Эмили скрестила руки на груди и посмотрела на Вайолет тем долгим взглядом, в котором тревога всегда пыталась притвориться спокойствием.              — Никто ничего от нее не ждет, — процедила она, сдвинув брови, будто спорила не столько с матерью, сколько с самим городом.              Картер отложила зеркало, тихо стукнув стеклом о столешницу, и пожала плечами.              — Да какая разница, — отозвалась она, стряхивая с платья несуществующую пылинку и проводя ладонью по черной ткани, разглаживая складки, — Я не собираюсь устраивать представление.              Вайолет перевела взгляд на отражение в темном экране духовки: трещинки фарфоровой маски казались еще резче в этом глянцевом прямоугольнике.              — Наверное, — добавила она, прикусив нижнюю губу и тут же отпустив ее, чтобы не смазать темную помаду.              Дэвид, все это время молчаливо сидевший за столом, поставил банку пива рядом с черным, с аккуратно пришитой ею же сеткой по краю ведьминым колпаком.              — Слово «наверное» мне нравится меньше всего, — заметил он.              Картер тихо выдохнула, поправила челку, осторожно касаясь виска и выпрямилась.              — Хорошо, я не буду привлекать к себе внимания, — отчетливо произнесла она, посмотрев сначала на мать, которая теребила край рукава водолазки, затем на отца, который крутил банку в ладонях, избегая прямого взгляда, — Довольны?              Вайолет поднялась, чувствуя, как ткань платья мягко скользнула по бедрам, а по открытой спине пробежал легкий холодок от движения воздуха. Затем расправила подол обеими руками, будто этим жестом могла разгладить напряжение, застрявшее между столом, дверным косяком и запахом кофе.              Сделав несколько шагов к раковине, Картер взяла стакан и включила воду. Она смотрела, как вода поднимается, как ее отражение колышется и распадается на сотни частичек, затем сделала глоток. Прохлада скользнула по горлу, отрезвляя, возвращая ясность, которая сейчас была нужнее чужого согласия.       — И не могли бы вы так демонстративно показывать, что не доверяете мне.              Шарлотта выпрямилась, тонкая бровь взлетела вверх.              — Осторожнее, — отрезала она, в голосе прозвучала сталь, аккуратно спрятанная под матовой помадой, — У них есть на это причины.              Вайолет перекрыла воду, наблюдая, как струя сужается, срывается в последнюю тонкую нить и исчезает. Поставила стакан на край раковины, звякнув стеклом о металл.              — Я в курсе, — ответила она.              Картер смотрела на собственные пальцы, на черный лак, на тонкие темные полоски от ткани платья, и подумала, что старшее поколение всегда говорит слово «причины» так, будто это что-то неоспоримое, как закон гравитации.              Дэвид пошевелился на стуле, скрипнув ножками по полу. Он выровнял банку пива, поставив ее точно по краю салфетки.              — За тобой заедут?              Вайолет повернулась к нему, сложив руки на груди, чтобы не теребить подол платья.              — Билли.              В его лице что-то смягчилось: линия челюсти расслабилась, плечи опустились на долю сантиметра. Мелочь – если не знать, куда смотреть.              Конечно.              Она едва удержалась, чтобы не фыркнуть. Ему действительно было проще доверять громкому, самоуверенному Харгроуву – тому самому, который, вопреки всем мрачным прогнозам Дэвида, так и не угодил за решетку к двадцати, – чем собственной дочери, стоящей прямо перед ним.              Едкий комментарий уже оформился, почти коснулся языка, когда его прервал звук с улицы: двойной, короткий сигнал, знакомый до странного, стягивающего ощущения где-то под ребрами.       Картер вскинула голову, кухня с ее напряжением и взглядами отступила куда-то назад, став фоном. Она схватила со стола черный колпак, на ходу проверяя пальцами край сетки: не съехала ли, ровно ли ложится тень, не вылезла ли нитка. Удовлетворившись, Вайолет уже двигалась к выходу и беспечно бросила через плечо:              — Спасибо за платье и грим!              В коридоре шаги прозвучали гулко, подошва кед сухо ударила по деревянному полу. Почти сразу за спиной раздался строгий голос матери:       — К полуночи!              — Хорошо! — откликнулась она, не замедляя шага.              Дверь распахнулась, вечерний холод ударил в лицо, почти стерев запах тонального крема и кофе. Картер почти перепрыгнула через ступени крыльца, рванув к помятому, но уже воскрешенному «Камаро» Билли, нетерпеливо урчащему у обочины.              Вайолет подлетела к дверце, дернула заднюю ручку и ввалилась внутрь вместе с холодным воздухом, уличными запахами и сбившимся дыханием. Дверь хлопнула с такой силой, что кузов коротко дрогнул, а по стеклам прошла легкая вибрация.       Харгроув мгновенно повернулся, скрипнув кожаной курткой, и посмотрел на нее сквозь темные солнцезащитные очки – совершенно нелепые в сгущающихся сумерках.       — Охренела? — бросил он, наклонив голову.              Картер швырнула колпак на сиденье рядом, тот мягко сполз к двери. Она наклонилась вперед между сиденьями, упираясь ладонью в спинку.              — Поехали быстрее, пока никто не передумал, умоляю.              — Кто именно? — спросил Коннор, обернувшись и закинув локоть на спинку сиденья.              Уолш выглядел так, будто его случайно занесло в эту машину из другого времени: бежевый плащ, аккуратно зачесанные назад волосы, круглая оправа очков, поблескивающая в свете приборной панели, белая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей.              Билли демонстративно закатил глаза.              — Забей, библиотекарь, — процедил он и вдавил педаль газа.              «Камаро» рванул вперед с визгом шин, откинув Вайолет на спинку. Фары прорезали темнеющую улицу, выхватывая из сумерек дома с тыквами на крыльцах, бумажных привидений, дергающихся на ветру и растянутые гирлянды, мигающие оранжевым.       Коннор повернулся к ней уже полностью, подперев подбородок ладонью, и прищурился с легкой улыбкой:              — Дай угадаю, ты…              — Та самая бабка, что отравила бедную девку яблоком, — перебил его Харгроув, не отрывая взгляда от дороги.              Они проскочили перекресток у старой аптеки, чья витрина была затянута оранжевой сеткой и облеплена пластиковыми пауками размером с ладонь, затем миновали пустой школьный стадион с погасшими прожекторами.              Картер склонила голову набок, разглядывая отражение Билли в зеркале заднего вида. Уголок ее губ дрогнул, в снисходительной усмешке.              — А ты тогда кто? Слепой мачо в кожанке? — протянула она, прищурившись.       Харгроув поймал ее взгляд в отражении, и демонстративно спустил очки на кончик носа средним пальцем.       — А ты угадай, — ухмыльнулся он.              Уолш щелкнул пальцами, будто только что выиграл в интеллектуальной викторине.              — Терминатор. Очевидно же.       Вайолет прыснула, подалась вперед и двумя пальцами постучала себе по виску.              — Ага, с его-то шрамами – кастинг пройден.              Машина выехала на более широкую дорогу. По обочинам тянулись редкие деревья, их голые ветви чертили на фоне темно-синего неба ломкие линии. Впереди асфальт темнел железом, Билли не сбавил скорости, крепче сжав руль, и проскочил по металлической заплатке с глухим, вибрирующим гулом. Картер уперлась ладонью в край двери, позволяя себе короткий смешок.              — Сказала кукла Вуду, — бросил Харгроув.              Вайолет подняла с сиденья колпак, водрузила его на голову и выпрямилась, будто заняла кафедру.              — Я ведьма, — отчеканила она с нарочитой важностью, — В-е-д-ь-м-а.       — А эта мазня на лице зачем? — поинтересовался Билли, скользнув взглядом в зеркало.              — Для стратегической анонимности, — отозвалась Картер и подтянула край сетки к виску.              Коннор, не выдержав, протянул руку, осторожно коснувшись пальцами тонкой сетки у края ее колпака, будто проверяли качество ткани в магазине.              — А это типа от комаров? — спросил он с серьезным видом.              Харгроув хохотнул, включив поворотник, и резко свернул на перекрестке, мазнув светом фар по дорожным знакам и бетонным бордюрам.              — Совсем охренел? — скривилась Вайолет и кивнула в сторону Билли, — И ты туда же?              Уолш поднял ладони в примирительном жесте, улыбка на секунду смягчилась.              — Ладно, капитулирую.              Картер поправила сетку двумя пальцами, возвращая ее на место, и откинулась на спинку. Она чувствовала на себе их взгляды, и это странным образом держало в ее тонусе.              — Че заведенная какая? — спросил Билли, — Если наш друг, — он указал подбородком в сторону Коннора, — Не врет, ни копов, ни военных там не будет.              — Я не напряженная, — ответила Вайолет, скрестив руки на груди, — Я просто в предвкушении.              — Чего именно? — Уолш приподнял бровь, — Или ты намекаешь, что местные тусовки эпичнее?              Картер отвернулась к окну. За стеклом дома постепенно редели, уступая место более просторным участкам, редким фермам и складам с небрежно развешанными гирляндами. Огоньки дрожали в темноте, отражаясь в стекле рядом с ее бледным лицом.              — Понятия не имею, — сказала она, наблюдая, как мимо проплывает дорожный знак.              — В смысле? — Харгроув прищурился в зеркало.              Вайолет пожала плечами, не отрывая взгляда от ночного пейзажа.              — В прямом.              Коннор наклонился вперед, пытаясь поймать ее взгляд, очки блеснули в свете фонаря за окном.              — Ты хочешь сказать, что ни разу… вообще ни разу?              Картер кивнула, продолжая смотреть в сторону, где вдалеке мелькнули огни заправки.              — Это как «ни разу»? — Билли не выдержал, — А прошлый год?..              — Нет, — перебила она, прежде чем он успел договорить.              Машина перестроилась, обгоняя старый пикап. Уолш машинально уперся ладонью в приборную панель, чтобы удержаться, и только потом снова повернулся к ней.              — Почему? — спросил он.              Они свернули к окраине, где начиналась дорога к более дорогим домам: широкие подъездные аллеи, аккуратно подстриженные кусты, обмотанные огоньками, мигающими в такт неслышимой, бодрой музыке. Впереди в небе вспыхнуло что-то – может, фейерверк, а может, просто отблеск фар…              …или внезапное воспоминание, вспыхнувшее перед глазами.       31 октября 1985 года.              Вайолет перепрыгивала через ступеньки, перескакивая сразу по две, чувствуя, как рюкзак глухо колотился о спину, подгоняя ее. Шнурки хлестали по щиколоткам, дыхание сбивалось – не столько от бега, сколько от нервозности, которая с каждой ступенью поднималась внутри все выше и плотнее.              Второй этаж. Вторая дверь налево.       За ней, по всем разумным версиям, должен был находиться Стив, опаздывающий на смену в видеопрокат, а не валяющийся в полумраке с температурой.              Картер толкнула дверь без стука. Полоса света из коридора рассекла комнату пополам, на секунду высветив смятые простыни, куртку, брошенную на спинку стула, и Харрингтона, лежащего поперек кровати.       Он выглядел плохо, настолько, что ее сердце успело сделать кульбит. Волосы спутались и прилипли ко лбу, щеки были яркими, почти обожженными румянцем, губы сухими, а грудь поднималась неровно, с паузами, которые ей не понравились.       На прикроватной тумбе стоял стакан с недопитой водой, градусник, лежащий боком, и россыпь коробок с обещаниями облегчения: «снижает жар», «облегчает дыхание», «возвращает к жизни» и «заставит человека поверить, что он способен функционировать», даже когда организм отчаянно требует тишины и постели.              Едва Вайолет вошла, Стив медленно перевернулся на живот и уткнулся щекой в подушку.              — А вот тебя тут быть не должно, — сипло пробормотал он.       Картер захлопнула дверь ногой и подошла к прикроватной тумбе, скинув рюкзак с плеча, тот глухо упал на пол. Вайолет принялась перебирать лекарства, поднимая одну коробку за другой, читая мелкий шрифт, в котором обещали чудо.              — Когда ты утром сказал, что не сможешь отвезти меня в школу, потому что тебе нужно пораньше в видеопрокат, — произнесла она, бросив на него взгляд через плечо, — Ты как-то забыл добавить, что не можешь вертикально держаться.              Харрингтон вяло махнул рукой в сторону окна, не открывая глаз полностью.              — Робин, — выдохнул он.              Картер коротко кивнула, приподняла один из блистеров и покачала им в воздухе.              — Это? — она посмотрела на него с сомнением, — Это максимум создает ощущение, что ты что-то сделал. В твоем случае – бесполезно.       Вайолет опустилась на край матраса. Кровать мягко просела, шуршнув простыней под ее ладонью. Картер наклонилась ближе и коснулась его лба тыльной стороной пальцев: кожа была мокрой и горячей, жар будто обжег ее собственную ладонь.              — Ты как батарея, — тихо сказала она, — Что именно ты пил?              Стив приоткрыл глаза и посмотрел на нее снизу вверх. Даже сейчас в его взгляде мелькнула привычная ирония.              — Что-то пил, — пробормотал он, — Наверное.              Картер шумно выдохнула, но уголок губ предательски дрогнул. Харрингтон вдруг начал напоминать ей капризного пятилетку, не получившего свою порцию сладостей.              — Потрясающе информативно, — нахмурилась она, убирая влажную прядь с его лба и скользнув ладонью его виску, — Температуру мерил?              Стив медленно перекатился на спину, поморщился, будто потолок на секунду поплыл, и прищурился на нее.              — Была высокая, — просипел он, — Но я решил, что если не смотреть на цифры, они теряют смысл.              Вайолет поддалась вперед, упершись ладонью в матрас рядом с его плечом. Едва их лица оказались почти на одном уровне, она взглянула на него взглядом, который означал, что спорить с ней сейчас – бесполезно.       — Температура никуда не исчезает, даже если ты объявляешь ей бойкот.              Харрингтон попытался усмехнуться, но улыбка перешла в кашель, который он заглушил в сгибе локтя.              Не комментируя, Картер потянулась к рюкзаку. Из бокового кармана вытащила маленький блистер и темную упаковку, которые сунула в карман сразу после разговора с Бакли в видеопрокате.              Повернувшись к кровати, она аккуратно вложила таблетки в его ладонь.              — Это от кашля.              Стив перевел взгляд с ее лица на ее руку, затем на раскрытый рюкзак.              — Если бы я знал, что ты принесешь собственный медицинский арсенал, — хрипло заметил он, вскинув брови, — Я бы сдался раньше.              Вайолет выпрямилась и прошла к окну. Резким движением раздвинула шторы, впустив в комнату октябрьское солнце, которое высветило пыль в воздухе и сделало лицо Харрингтона еще ярче на фоне белой подушки. Тихо скрипнув створкой, Картер приоткрыла окно, позволяя прохладному воздуху смешиваться с перегретым, тяжелым теплом комнаты.       — То есть ты бы предпочел страдать в одиночестве? — спросила она.              Харрингтон потянулся к ее рюкзаку, подтянул его к себе и начал рассматривать упаковки, перебирая их с сосредоточенным видом, будто перед ним был стратегический запас на случай конца света.              — Думаю, к вечеру я бы все равно капитулировал, — сказал он, прищурившись на очередную коробку, — И позвонил бы тебе самым трагичным голосом из возможных.              Вайолет повернулась к окну и на секунду задержалась, прислонившись плечом к подоконнику. Прохладный октябрьский воздух скользнул по шее, забрался под ворот свитера, остудив разгоряченные мысли. Она позволила себе короткую улыбку, а затем вернулась к кровати.              Стив уже успел вытащить из ее рюкзака половину содержимого и разложить на простыне так, будто собирался изучать составы всерьез. Картер забрала из его рук упаковки, сложила обратно, выбрала нужные таблетки и снова протянула их ему.       Харрингтон принял их, но не спешил. Прищурился, разглядывая ее так, словно сомневался не в лекарствах, а в ней самой.       — Если бы я собиралась тебя отравить, — она закатила глаза, заметив его взгляд, — я бы выбрала момент, когда ты способен сопротивляться.       Уголок его губ дернулся, Стив тихо усмехнулся, запрокинул голову и запил таблетки водой. Стакан звякнул о тумбу, когда Харрингтон поставил его обратно.              — Ни секунды не сомневался, Бхрамари, — прохрипел он, — Просто ты очаровательно серьезная, когда обо мне заботишься.              Вайолет села рядом и прикусила губу, сдерживая широкую улыбку. Пальцы сами нашли его волосы, слегка взъерошив мягкие пряди.              — Спасибо, — пробормотала она с деланным спокойствием, — Я просто хочу, чтобы ты прожил достаточно долго и однажды сместил Кита с его трона в видеопрокате.              Стив закрыл глаза, позволяя ее руке скользнуть от виска к щеке, и тихо выдохнул:              — Не так я представлял себе этот Хэллоуин.              Картер склонилась ближе, утонув локтем в матрасе, прядь ее волос мягко коснулась его скулы.              — И каким же он должен был быть? — спросила она негромко, внимательно всматриваясь в его лицо.              Харрингтон приоткрыл лишь один глаз, как Вайолет сразу поняла: сейчас будет шутка. Она не дала ему возможности опередить ее: быстро, почти торжественно подняла палец и коснулась его губ.              — Дай угадаю, мы надеваем костюмы гремлинов и отправляемся по домам в поисках стратегических запасов конфет?              Его смех вышел сиплым, оборванный кашлем. Стив попытался приподняться, опираясь на локти, Вайолет машинально потянулась к его плечу – поддержать, удержать, хотя Харрингтон упрямо делал вид, что справляется сам.       — Бинго, — выдохнул он. — У меня в шкафу парочка накладных ушей, я готовился.              Картер резко обернулась на шкаф, поверив на мгновение. Брови поднялись, взгляд сузился, прикидывая стоит ли проверять прямо сейчас. Прошло пару секунд, прежде чем Вайолет поняла, что Стив наблюдал за ее реакцией.              Он не выдержал и, тихо посмеиваясь, снова опустился в подушки.              — Тогда оставь их до следующего года, — сказала она, возвращая взгляд к нему и позволив себе короткую улыбку, — В этом сезоне гремлин из тебя сомнительный.              Харрингтон протянул руку, осторожно поймав ее пальцы, и притянул ближе. Он поднес ее руку к губам и поцеловал костяшки, ненадолго в ее голове стихли все посторонние мысли – ни градусника, ни лекарств, ни вечерних планов.              Картер взглянула на простыни, пряча смущение за иронией.              — Перестань делать вид, будто это трагедия, — выдохнула она, переплетая пальцы с его, — У тебя всего лишь температура, а не мировая катастрофа.              — Знаю, — прошептал Стив, — Я просто хотел быть рядом с тобой сегодня вечером, а не выглядеть как… — он неопределенно повел рукой в воздухе, обозначая собственное состояние.              Вайолет двинулась ближе, почти касаясь его лбом.              — Не заметила изменений, — усмехнулась она, но тут же смягчилась, — Я останусь, пока ты не перестанешь быть ходячей печкой.              Картер осторожно провела пальцами по его щеке, по линии челюсти, чувствуя под кожей жар и упрямство, и наклонилась, чтобы коротко коснуться его губ.              Харрингтон улыбнулся и притянул ее ладонь к груди, прижимая к футболке, под которой ровно билось сердце.              — Тогда мне даже повезло, — пробормотал он, позволяя себе окончательно расслабиться.              31 октября 1986 года.              Вайолет провела пальцами по краю колпака, выравнивая его, и наконец ответила с горкой улыбкой:              — Так вышло.              Она с остервенением потерла костяшки пальцев, будто можно было стереть воспоминание так же просто, как неудачную линию карандашом. Лишь после этого подняла взгляд.              Коннор все это время внимательно наблюдал за ней, прикусив щеку.              — А ты у нас кто? — спросила Картер, меняя тему.              — Придурок, — отрезал Харгроув, щелкнув поворотником и резко обогнув медленно ползущий минивэн, набитый, судя по заднему стеклу, пиратами и двумя феями с перекошенными пластиковыми крыльями.              Машину качнуло. Картер уперлась ладонью в спинку переднего сиденья, удерживая равновесие, и закатила глаза.              Коннор, вместо того чтобы обидеться, улыбнулся Билли и поправил манжеты бежевого пальто, вскинув подбородок.       — Доктор Ватсон, — объявил он, — Человек разума среди варваров.              Вайолет наклонилась вперед между сиденьями, упираясь локтями в их спинки, и прищурилась.              — То есть Шерлок где-то поблизости?              — За рулем, — невозмутимо ответил Уолш, кивнув в сторону Билли.              Харгроув хмыкнул, сжав руль сильнее, «Камаро» мягко зарычал, словно одобряя сравнение лишь наполовину.              — Если я Шерлок, — прошипел он, — То вы поехавшие идиоты.              Они свернули с основной дороги. Дома стали просторнее, а между ними больше воздуха. Гирлянды тянулись по фасадам, на лужайках покачивались надувные тыквы, скелеты в человеческий рост, фальшивые надгробия с надписями, уголки которых трепал ветер. Фары выхватывали то маску, то белесую руку манекена, то чью-то смеющуюся компанию.              С каждой минутой машин становилось больше. Сначала одна у обочины, затем две, потом целый беспорядочный ряд: колеса на газонах, бамперы почти впритык. Подростки перебегали дорогу, не глядя: вампиры с пластиковыми клыками, медсестры в слишком коротких юбках, клоуны с потекшим гримом, оборотни, чьи хвосты волочились по асфальту.       Музыка пробивалась даже сквозь закрытые окна – глухой, вязкий ритм, пульсирующий где-то в животе.              Фары скользили по чужим лицам, по блестящим маскам, по сцепленным плечам, а внутри нее поднималась смесь тревоги и азартной решимости, будто этот вечер должен был что-то доказать. Ей. Всем.              — Вот она, цивилизация, — протянул Коннор, выглядывая вперед.              — Сброд, — поправил Билли, сбавляя скорость и щурясь в поисках места.              Картер невольно улыбнулась, их обмене колкостями было что-то привычное, почти успокаивающее.       — Ты уверен, что твой папочка не передумает? — бросил Харгроув, выворачивая руль и прикидывая расстояние между старым «Фордом» и каким-то универсалом.              — Я же уже говорил, — ответил Уолш, — Все под контролем.              — Значит, удача все-таки на нашей стороне, — хмыкнула Вайолет, скользя пальцами по краю тонкой сетки на колпаке.              — Удача тут ни при чем, — отозвался Билли с ленивой самоуверенностью, — Просто я за рулем.       Он выкрутил руль точным, почти показным движением, «Камаро» мягко вписался в узкое пространство между машинами, остановившись в нескольких сантиметрах от чужого бампера.              Картер, не дожидаясь, пока двигатель окончательно стихнет, дернула ручку и вылетела наружу, на секунду замерев на холодном воздухе. Трава под ногами оказалась влажной, пружинистой, где-то в темноте стрекотали насекомые, но их заглушал глухой бас, пробивавшийся из дома.              Вайолет подняла голову.              Двухэтажный дом стоял чуть поодаль от соседей, словно намеренно отодвинутый в тень. В окнах вспыхивал свет, на крыльце горели оранжевые лампочки, гирлянды оплетали перила, а на лужайке торчали пластиковые надгробия с ироничными надписями. Один скелет был прислонен к дереву в позе такого драматического отчаяния, что Картер невольно усмехнулась.              У подъездной дорожки уже толпились подростки: кто-то с бутылкой пива, кто-то с сигаретой, кто-то в маске, сползшей на подбородок, отчего монстр превращался в уставшего старшеклассника. Ведьмы с распущенными волосами проходили мимо, цепляясь полами плащей за чужие ботинки. Вампиры с нарисованными венами на шее хищно улыбались под светом гирлянд, неподалеку громко хохотала компания пиратов с пластиковыми саблями.              — У тебя, кажется, челюсть отвисла, — донеслось за спиной, — Подбери.              — Зактнись, Харгроув, — бросила она через плечо, небрежно махнув рукой, будто отгоняла назойливую муху.              И пошла вперед.              С каждым шагом трава мягко проминалась под подошвами, сетка на виске едва заметно щекотала кожу, а грим на лице натягивался, когда Вайолет улыбалась или морщилась. Ей приходилось лавировать между чужими плечами, запахами духов и алкоголя, случайными касаниями.              Мимо прошел «призрак» в выстиранной простыне с криво вырезанными глазами, следом – «невеста» в старом белом платье с марлевой фатой и размазанной алой помадой, словно ее только что бросили у алтаря. У самых ступеней двое парней ожесточенно спорили: один в кожаных штанах и с начесанными волосами изображал рок-звезду, второй – с красной повязкой на лбу и игрушечным ножом, он явно считал, что одного аксессуара достаточно, чтобы стать Рэмбо.       Чуть поодаль мелькнул «инопланетянин» – зеленая краска на лице, голова, обмотанная фольгой, которая блестела под огнями так убедительно, что почти завораживала. У дорожки кто-то в отцовском плаще и с густой черной подводкой старательно изображал Дракулу, запутываясь в слишком длинном подоле. А «Супермен» в синем трико из дешевой ткани едва не врезался в нее, промчавшись мимо.              Картер увернулась в последний момент, фыркнула и ускорила шаг к крыльцу.              Дверь распахнулась, из дома вырвался теплый, насыщенный воздух. Музыка ударила в грудную клетку, бас жил собственной жизнью, давил и подталкивал вперед. В гостиной царил полумрак: гирлянды и лампы с оранжевыми абажурами выхватывали из толпы обрывки лиц, блеск глаз, поднятые руки. Кто-то танцевал с закрытыми глазами, кто-то целовался у стены, не делая пауз даже для вдоха, кто-то сидел на полу, прислонившись к дивану, и громко смеялся.              По ковру перекатывались пластиковые стаканчики и пустые бутылки; от случайного толчка ноги они звенели, как хрупкие доказательства чужой беспечности.              Вайолет на секунду остановилась у входа, позволяя толпе втянуть ее внутрь, и поймала себя на том, что улыбается ощущению этого хаоса.              Картер направилась к кухне, угадывая ее по свету и скоплению людей, позади слышались Билли и Коннора – разный ритм, разная походка: один уверенный и размашистый, другой более сдержанный.              Кухня оказалась ярче и теснее. В центре стоял островок, превращенный в импровизированный бар: бутылки разной формы выстроились в ряд, рядом лежали нарезанные лимоны, миска с конфетами, к которой никто не прикасался, и россыпь пластиковых стаканов.       Они подошли почти одновременно. Картер заметила, как Уолш едва заметно оттянул ворот рубашки, будто выбор напитков требовал внутреннего согласования.              А Харгроув уже держал бутылку с янтарной жидкостью. Билли лениво покрутил стекло в пальцах, наблюдая, как под кухонной лампой вспыхивает золотистый отблеск, угол его рта пополз вверх в самодовольной усмешке.              — С чего начнем? — спросил он, приподнимая «трофей».              Коннор посмотрел на нее, затем на толпу за спиной, и с вежливой улыбкой заметил:              — Возможно, для начала что-нибудь менее… радикальное?       — Это ведь ты при каждом удобном случае говоришь о скуке провинциальных городов, — мягко напомнила Вайолет, протягивая руку к стопке стаканчиков. Тонкий пластик пружинил под пальцами, когда она разделила их между ними, — А теперь, что? Струсил?              Билли не стал тратить время на церемонии. Янтарная жидкость плеснулась в стаканы короткими, уверенными движениями. Запах спирта мгновенно смешался с ароматом чужих духов и теплого воздуха кухни.              Картер на секунду прикрыла глаза, фиксируя момент.              Уиол взглянул на свой стакан, потом на Вайолет, его осторожность вдруг сменилась решимостью.              — Ну что ж, — произнес он, приподнимая пластик, — За дебют.              Картер подняла свой стакан, краем глаза отмечая, как Харгроув делает то же самое.              Пластик сухо щелкнул о пластик.              Она первой поднесла стакан к губам. Янтарная жидкость обожгла язык, спустилась ниже, оставив после себя резкое тепло.              Музыка глухо ударила в стены кухни, кто-то позади задел ее плечом, и Вайолет, не отступая, сделала шаг вперед, вглубь шума, будто именно здесь, среди света и хаоса, ей предстояло доказать, что этот вечер принадлежит ей не меньше, чем кому-либо еще.