Stranger things: the beginning of the end.

      31 октября 1986 года.               Дорожный знак с облупившейся краской и чуть перекошенной металлической рамкой вынырнул из сероватого октябрьского марева. Надпись «Добро пожаловать в Хоукинс» полоснула взгляд и так же быстро исчезла в зеркале заднего вида, что он даже не успел к ней подготовиться или сделать вид, что ее вовсе не было. Сигарета в уголке рта дрогнула от резкого выдоха, горячий дым обжег язык, скользнул по горлу, оставляя сухую, терпкую горечь. Стив скинул пепел в приоткрытое окно, и тот рассыпался в ветре, не успев долететь до обочины.               Он снова здесь.               В груди что-то неприятно щелкнуло, словно в механизме, который давно работал на износ, сдвинулась шестеренка. Харрингтон опустил взгляд на часы на приборной панели: 10:15. В это время он вполне мог бы стоять за барной стойкой в Чикаго, протирая бокал мягкой тканью до слепящего блеска, слушая сбивчивую исповедь очередного «уважаемого» клиента, которого выставили из заведения посолиднее. Стив бы кивал, подливал еще, отпускал короткие, нейтральные реплики и держал на лице отточенную полуулыбку, что давно стала рабочей формой, которую можно было надеть и снять, как пиджак.               Он сильнее сжал руль, костяшки проступили белыми пятнами, натягиваю кожу на сухожилиях.               Чикаго был удобным городом. Шумным, плотным, пахнущим асфальтом после дождя, табаком и дорогим одеколоном. В нем легко раствориться – стать еще одним силуэтом в отражении витрины, еще одной тенью в барном зеркале. Там не было улиц, где каждый перекресток что-то напоминал. Не было лиц, способных вызвать воспоминания быстрее, чем он успевал их оттолкнуть.               Харрингтон жил с матерью в просторной квартире с высокими потолками и широкими окнами, выходящими на оживленную улицу. Поток машин тянулся непрерывной лентой, светофоры мигали, люди спешили, не поднимая глаз. За квартиру по-прежнему платил отец, словно развод с Камиллой был всего лишь юридической формальностью, а не истинным желанием, тянувшимся по всей прежней брачной жизни.                После расставания мать будто расправила несуществующие крылья. Вечерами квартира наполнялась шелестом платьев, запахом духов и звоном украшений. Стив часто возвращался с работы в тот самый момент, когда она, уже в туфлях на высоком каблуке, застегивала серьги, глядя на свое отражение внимательнее, чем когда-либо смотрела на него.               Он входил, закрывал за собой дверь бедром, стряхивал с волос вечернюю сырость, принося с собой запах дешевого виски и табака.               — Ты опять поздно, — бросала она, поправляя прядь, в голосе угадывалась тонкая царапина недовольства, — Скажи, что у тебя хотя бы появился план получше, чем вечность за барной стойкой.               Харрингтон медленно снимал куртку, стряхивая с нее невидимую пыль, и аккуратно вешал на спинку стула, словно оттягивая время.               — План? — он проходил на кухню, открывал кран и наливал воду в стакан, — У меня есть работа. Она приносит деньги.               Стив делал глоток, ставил стакан на столешницу, задерживая взгляд на прозрачных потеках на стекле.               Камилла поворачивалась к нему, складывала руки на груди, но через секунду начинала поправлять браслет, словно не могла удержать раздражение в неподвижности.               — Деньги, которых едва хватает, — уточняла она, — И ты еще умудряешься оплачивать чужие счета. Я видела переводы, Стивен. Ты не обязан спасать всех подряд.               — Значит, щедрость теперь преступление? — он склонял голову набок, — Думал, благотворительность – достойная черта. Вдохновляюсь, знаешь ли.               Мать прищуривалась, мгновенно улавливая укол. На секунду ее губы сжимались, пальцы непроизвольно касались серьги, проверяя, на месте ли замок.               — Очень смешно, — сухо отзывалась она, — Ты прекрасно понимаешь, о чем я.               — Конечно, — кивал Харрингтон, с показной серьезностью, глядя на ее блестящие туфли и идеально уложенные волосы, — А искать подходящего мужа – это, видимо, стратегический рост?               Камилла резко отворачивалась к зеркалу и проводила ладонью по бедру, разглаживая ткань платья.               — По крайней мере, я не стою на месте, — бросала она, глядя на свое отражение.               Стив в ответ лишь тихо хмыкал и включал воду, давая ей заглушить повисшую паузу. Он понимал: ее тревога – не только про деньги, а его упрямство – не только про бар. Они оба защищали что-то хрупкое, только разными способами.               Так проходили недели.               Бар, как всегда, принимал его без вопросов. Харрингтон ловил падающий стакан, подталкивал клиенту салфетку, вовремя подливал, когда разговор переходил в исповедь. Он слушал, кивал, иногда касался чужого плеча, ровно настолько, чтобы создать иллюзию участия. Купюры складывались в аккуратную стопку, и часть из них Стив, почти не глядя перекладывал в чужие, находящиеся за несколько сотен миль от него, ладони.               Ночью мать возвращалась с очередного благотворительного ужина. С порога снимала туфли, бросала их у стены, проходила по квартире босиком, растирая виски.               — Опять какой-то придурок, — говорила она, открывая холодильник и тут же захлопывая дверцу, — А по виду и не скажешь.               Харрингтон слушал вполуха, глядя в темное окно, в котором отражалось только его собственное лицо с потухшим, уставшим взглядом. За стеклом Чикаго жил своей шумной, равнодушной жизнью: сигналил, смеялся, спешил, не задавая лишних вопросов.               Он старательно вычищал из быта все, что могло напомнить о прошлом: не включал старые песни, которые знали наизусть многие улицы, сбрасывал звонки с кодом Индианы, не задерживал взгляд на новостях, где мелькали знакомые названия. Казалось, если не произносить вслух, не писать, не слышать – прошлое постепенно сотрется, как выцветшая вывеска.               Все шло по этой выверенной, почти безопасной инерции: дни отличались лишь степенью усталости и количеством вытертых бокалов, пока неделю назад, поднимаясь после смены по знакомой лестнице с облупившимися перилами и запахом старой краски, Стив не заметил среди рекламных листовок и банковских уведомлений плотный конверт.               Он выделялся тяжестью, плотностью бумаги, отсутствием ярких логотипов.               Харрингтон остановился на площадке, перехватил его поудобнее, проводя большим пальцем по краю. Бумага была плотной, а внутри явно лежало не одно письмо. Он перевернул конверт, пытаясь узнать почерк, но аккуратные, выверенные буквы выглядели нарочито нейтральными.               Стив уже собирался сунуть конверт в стопку с остальной почтой, когда взгляд скользнул к обратному адресу.               «Индиана, Хоукинс».               Харрингтон застыл, не замечая, как сквозняк шевелит рекламные листовки у его ног. Пространство вдруг показалось тесным, в ушах отчетливо застучало, заставляя его сжать конверт сильнее, оставляя на плотной бумаге едва заметные складки.               Первым порывом было избавиться от него. Смять, бросить в урну у подъезда, достать зажигалку, поднести пламя к краю и смотреть, как огонь аккуратно, деловито съедает белизну, скручивая ее в черные лепестки пепла. Или списать все на ошибку – мало ли Харрингтонов в Чикаго. Убедить себя, что это чужая история, что письмо предназначалось тому, кто остался, кто не сбежал на другой конец страны, не выжигал из памяти улицы, лица, крики.               Стив действительно достал зажигалку, повертел ее между пальцами и провел пальцем по колесику. Короткая вспышка осветила лестничную клетку, отражаясь в его глазах тонкой полоской света.               Но все же не поднес к бумаге.               Харрингтон сунул огниво обратно, конверт последовал за ним, задний карман джинс, будто так можно было приглушить само его существование.               Дома все было привычно и раздражающе обыденно. Камилла мерила кухню быстрыми, отточенными шагами, браслеты на ее запястье звенели при каждом повороте кисти. Запах духов смешивался с жареным луком, создавая странное, почти удушливое сочетание.               Она выглянула из-за дверцы шкафа и окинула его быстрым, оценивающим взглядом.               — Сегодня без философии, ладно? — устало бросил он, не обращая на нее внимания, — Я только со смены.               Стив заставил себя абстрагироваться, слушать голос матери вполуха, уклончиво отвечая на ее вопросы, позволяя бытовым мелочам: стуку посуды, шуму воды, ее недовольным вздохам перекрыть в голове опасную трещину.               На пару дней это сработало.               Пока на смене, во время короткой передышки, Харрингтон машинально не сунул руку в карман джинсов и не нащупал прямоугольный край.               Он замер посреди бара. Музыка глухо пульсировала из колонок, кто-то смеялся у дальнего столика, лед трещал в шейкере. Все было, как всегда, только конверт в его руке принадлежал другому месту.               Стив вытащил его и положил на стойку. Провел пальцем по сгибу. Перевернул. Поддел ногтем край, но не вскрыл. Поднес к свету лампы над баром, прищурился, пытаясь различить силуэты вложенных страниц, но внутри угадывались лишь расплывчатые тени – ни строк, ни подписи, ни намека на содержание.               Харрингтон поймал себя на том, что сжимает челюсть так сильно, что начинают ныть зубы. Внутри нарастало раздражающее, вязкое напряжение, словно зуд под кожей, который невозможно игнорировать, пока не расцарапаешь до боли.               Стив все же вскрыл конверт в подсобке, когда бар на короткую минуту опустел, словно нарочно давая ему это время. Прислонившись спиной к прохладной стене, он вдыхал запах моющих средств и щурился от света ламп над головой, что ярко подсвечивал бумагу в его руках.               Харрингтон рванул край конверта резко, не заботясь о аккуратности. Это чертово письмо было чьим-то навязчивым вторжением в тщательно выстроенную дистанцию.               Несколько страниц, исписанных аккуратным, выверенный почерком, выскользнули ему в ладонь.                Стивен,               Я понимаю, что не имею права обращаться к тебе с подобной просьбой, и прежде чем ты решишь отложить это письмо в сторону, прошу хотя бы дочитать его до конца.               Харрингтон хмыкнул, едва заметно дернув уголком рта, но лист не опустил.               Мне известно, что ты сделал осознанный выбор уехать, и я не собираюсь оспаривать причины этого решения. Тем не менее обстоятельства сложились таким образом, что без твоего присутствия ситуация может принять нежелательный оборот.               Он медленно провел языком по внутренней стороне щеки. «Нежелательный оборот». Конечно.               На Рождество твой отец официально приглашен в мэрию на городской благотворительный банкет. Мероприятие будет широко освещаться прессой, ожидается присутствие представителей инвесторов и деловых партнеров, а также нескольких государственных чиновников, заинтересованных в восстановительных проектах города.                Перед глазами на секунду вспыхнуло здание с колоннами, украшенное гирляндами – чересчур нарядное для того, что город пережил.               Люди уже задают вопросы. После всего, что произошло, фамилия Харрингтонов на слуху чаще, чем хотелось бы. Твое отсутствие не осталось незамеченным, объяснять это сложнее, чем казалось на первый взгляд.               Стив сжал листы крепче, выпуская усмешку.               Я не прошу тебя возвращаться навсегда. Не прошу мириться. Не прошу делать вид, что ничего не было. Мне нужно, чтобы ты просто приехал, побыл с нами до Рождества и постоял рядом в мэрии.               Харрингтон поднял взгляд к потолку подсобки, глядя на лампу. «Просто постоять рядом». Как предмет интерьера.               Ты злишься – я понимаю. Но сейчас речь не о обо мне или о твоем отце. Речь о репутации, которая, нравится нам это или нет, влияет на все остальное.               На «отце» пальцы непроизвольно напряглись. Он выдохнул сквозь зубы, снова опустив взгляд.               И чтобы тебе было проще принять решение – я поговорю с Виктором об оплате твоего обучения. Он уже давно должен был выполнить свое обязательство.               Стив перечитал этот абзац дважды, слово за словом, ища подвох в промежутках между строк.               — Обязательство, — тихо повторил он вслух.               Я не уверена, что ты вообще дочитаешь до этого места. Но если все же дочитал – подумай. Иногда шаг назад – это не поражение.               Аманда Бертон.               P.S. Мы нашли это у тебя в комнате на столе.               Харрингтон медленно опустил письмо, задержав взгляд на последней строке, оттягивая момент, когда написанное перестанет быть просто чернилами и окончательно станет выбором. Во рту появился металлический привкус, он провел языком по внутренней стороне щеки, моргнул и только тогда заметил, что внутри конверта было еще что-то.               Тонкий сложенный в двое, а то и в трое квадрат. Бумага была бежевой, более мягкой на вид, легче, чем плотные листы письма Аманды. Он поддел его ногтем и осторожно вытянул двумя пальцами, боясь порвать.               Это оказался еще один маленький конверт. Никакого адреса. Никакой печати. Только одно слово, выведенное знакомым упрямым почерком.               Стив.               Харрингтон замер, уставившись на него. В этом имени была болезненная прямота, как и в самой Мэйфилд с ее привычкой смотреть прямо и говорить так, будто щадить – значит врать.               Он сглотнул, несколько секунд борясь с самим собой – открыть, разорвать, дочитать, но рука не двигалась. Любое послание из Хоукинса перестает быть просьбой, оно звучит как «вернись», как напоминание, что побег был не финалом, а паузой.               Стив медленно сложил конверт обратно, выравнивая края, провел по сгибу ногтем, закрепляя решение не заглядывать дальше.               Оба письма он сунул обратно в общий конверт, затем в джинсы, понимая: выбор сделан.               За него.               Аманда нажала на самые уязвимые точки – долг, ответственность, фамилию, которая всегда звучала громче его собственного имени. И в довесок – колледж. Оплата обучения. Обязательство, которое «давно должно было быть выполнено».               Харрингтон провел рукой по волосам, коротко усмехнувшись.               Колледж.               Когда-то это казалось чем-то само собой разумеющимся, возможностью, которая никуда не денется, потому что времени – навалом, потому что будущее можно отложить на потом. Стив слишком долго жил с уверенностью, что успеет, но теперь…                А сейчас – диплом. Четкая траектория. План, разложенный по семестрам, экзаменам, срокам. Что-то устойчивое, с правилами, которые не меняются посреди ночи, без липкой барной стойки, въевшегося запаха разлитого пива и чужих исповедей, которые к утру выветриваются вместе с перегаром.               К собственному раздражению, Харрингтон поймал себя на мысли, что это – не самый худший способ быть «подкупленным».               Перед ним появился шанс начать заново, собрать себя в более аккуратную версию.               Снова.               Теперь вскрытый конверт лежал на приборной панели BMW, чуть съезжая на поворотах и едва заметно подрагивая от ветра, который проникал в салон через приоткрытое окно. Бумага тихо шелестела на кочках, напоминая о том, что каждое решение тянет за собой последствия.               Стив держал взгляд на дороге, но мысли шли параллельно, упрямо возвращаясь к одному и тому же.               Он приедет, дождется Рождества и появится на этом чертовом банкете.               А потом уедет.                Через пару миль за поворотом из серого марева выступили очертания контрольно-пропускного пункта – бетонные блоки, выстроенные неровной линией, металлические барьеры, растянутая колючая проволока и фигуры в форме, застывшие с автоматами наперевес.               Это выглядело как граница государства, а не въезд в родной город.               Харрингтон замедлил ход, на секунду собираясь с мыслями, затем сделал последнюю глубокую затяжку. Дым заполнил легкие до тяжелой, почти болезненной плотности. Он задержал его, позволив этому ощущению вытеснить все лишнее, и только потом выдохнул в сторону ветра. Окурок вылетел в приоткрытое окно, описав короткую дугу и исчезнув на обочине.               Тормоза мягко сжали диски. Машина остановилась.               Солдаты слаженно окружили автомобиль. Один прошел вдоль кузова, глядя на отражение своего силуэта в бардовой краске, наклоняясь, чтобы заглянуть в салон через заднее стекло. Второй остановился у капота, положил ладонь на металл, словно проверял температуру двигателя. Третий – высокий, широкоплечий, с неподвижным, будто выточенным лицом – направился к водительскому окну.               И в эту секунду реальность чуть сдвинулась.               Бетонные стены. Белый режущий свет. Непонятная речь за спиной. Металл, скользящий по столу.               Под Старкортом все начиналось так же – с шагов и сухих голосов.               Пальцы на руле сжались сильнее, напряжение в запястье отозвалось глухой болью. С усилием Стив разжал их и провел по ободу руля, меняя положение.               — Доброе утро, сэр, — военный наклонился ближе к открытому окну, Харрингтон уловил запах машинного масла и утреннего воздуха, в котором уже чувствовалась сухость поздней осени, — Ваши документы, пожалуйста.               Харрингтон выдержал короткую паузу, позволяя себе выглядеть скорее слегка раздраженным, чем настороженным.               — Утро, — отозвался он, приподнимая уголок губ и наклоняя голову, — Конечно.               Стив плавно потянулся к бардачку и достал права, регистрацию, страховой полис, выровнял их, провел большим пальцем по краю пластика и протянул через окно.               Внутри неприятно кольнуло воспоминание о другом металле, других автоматах и тяжелом дыхании в бетонных коридорах, где любое движение могло закончиться ударом.               Где-то позади, у армейского грузовика, двое солдат переговаривались вполголоса. Один, молодой, с прищуром и насмешливой тенью на лице, кивнул в сторону BMW и хмыкнул:               — Смотри-ка, еще один. Домой потянуло.               Второй, поправляя ремень автомата, лениво усмехнулся и скосил глаза на шлагбаум:               — Дальше все равно не уйдет.               Челюсть Харрингтона напряглась лишь на миг, но выверенная улыбка осталась на месте. Стив перевел взгляд с насмешливых солдат на лейтенанта, слегка постукивая пальцами по рулю в такт ровному, нарочито спокойному пульсу.               — Смотрю, поток гостей не слишком плотный, — мягко, с оттенком легкой иронии произнес он.               Лейтенант на шутку не отреагировал. Пролистав документы, он задержал палец на строчке с именем, затем поднял глаза и несколько секунд изучал лицо Стива, сравнивая с фотографией. Взгляд скользнул по линии челюсти, по глазам, по небрежно уложенным волосам, ища несовпадение.               — Цель визита в Хоукинс, Мистер Харрингтон?               Харрингтон пожал плечами, откинувшись на спинку, позволяя плечам расслабиться, и развел руками в легком, почти театральном жесте.               — Семья решила, что без меня Рождество будет выглядеть подозрительно мирным.               Военный прищурился, постучав пальцами по краю удостоверения.               — Вы осведомлены о текущем режиме? — уточнил он, — Усиленные меры. Ограничения передвижения. Проверки.               — Да, — кивнул Стив, опираясь локтем на дверцу, — Я не планирую устраивать переворот. Мне только нужно добраться до родительского дома и постоять с умным видом на паре официальных мероприятий.               Позади вновь прозвучал тихий смешок.               — С умным видом, ага.               Харрингтон повернул голову, бросив через плечо короткий взгляд, прищурился в ответ и лениво добавил:               — Работаю над образом уже не первый год.               Он вернул внимание лейтенанту, не позволяя себе ни секунды лишней резкости в движениях. В тот же момент военный вернул документы, задержав их на несколько мгновений между пальцами, словно пытаясь понять, что скрывается за этой легкостью.               — Рекомендую воздерживаться от нарушения правил.               Стив принял документы, аккуратно выровнял края большим пальцем, пробежался взглядом по строкам и только потом убрал их в бардачок.               — Спасибо за совет, сэр, — он поднял глаза на военного, легко усмехнувшись, — У меня в семье любят долгие, содержательные ужины. Уверен, меня быстро введут в курс дела.               Военный кивнул, пальцем слегка постучал по крыше BMW, звук глухо отдался в салоне, затем обернулся к другому солдату у шлагбаума.               — Пропустите, — произнес он, взмахнув ладонью, — Проверка завершена.               Тот кивнул, повернулся к пульту управления, и шлагбаум, скрипнув металлом, начал медленно подниматься, будто даже ему требовалось время, чтобы решить, впускать ли в город еще одного человека со скелетами в шкафу.               Когда проезд наконец освободился, Харрингтон мягко вдавил педаль газа, и BMW плавно двинулась вперед, шины тихо прошуршали по асфальту, пересекли белую линию, отделявшую «снаружи» от «внутри». Листья, подхваченные ветром, закружились за машиной, словно провожая.               Только когда КПП уменьшился в зеркале заднего вида до серой точки, Стив позволил себе медленно выдохнуть, будто эта длинная, напряженная пауза наконец-то отпустила его тело.               Напускная беззаботность рассыпалась где-то между шлагбаумом и первым поворотом. Вместо нее осталась сухая, колючая досада. Он слишком долго держал Хоукинс на расстоянии вытянутой руки: не открывал местные сводки, не пытался связаться ни с Робин, ни с Дастином, не пытался понять, чем живет город, который когда-то был ему домом.               Через несколько сотен ярдов в голове без предупреждения всплыло имя, вынуждая спину невольно выпрямиться, словно кто-то дотронулся до лопаток холодными пальцами. Харрингтон повел плечами, смахивая это ощущение, и с нажимом провел ладонью по лицу, стирая словно нарочно подступившие воспоминания.               Рука сама нырнула в карман куртки. Пачка сигарет нашлась на ощупь, большим пальцем он щелкнул крышкой и заглянул внутрь.               Пусто, на него смотрел смятый серебристый вкладыш.               Стив на секунду прикрыл глаза, затем фыркнул себе под нос и швырнул легкую коробку на пассажирское сиденье               — Замечательно, — процедил он сквозь зубы.               Решение купить новую пачку показалось почти стратегическим. Что-то простое, понятное, с четкой последовательностью действий: зайти, заплатить, выйти. Дым в легких, привычная горечь на языке, возможность занять руки перед встречей с отцом, чтобы разговор не начался с неловкой тишины.               Город подбирался постепенно. Сначала по обочинам начали появляться дома – редкие, вдали от дороги, с выцветшими качелями во дворах и почтовыми ящиками, слегка перекошенными на столбах. Потом подъездные дорожки стали попадаться чаще, заборы стали ниже, а краска на них была облупленная.               И почти сразу взгляд начали цеплять таблички: «Сдается», «Продается». Одни – аккуратные, свежевыкрашенные, на новых деревянных колышках. Другие – прибитые кое-как, с потемневшими краями. Харрингтон, сам не замечая того, считал их, как считают фонари вдоль трассы, и с каждым новым знаком внутри что-то неприятно сжималось.               Ближе к центру асфальт изменился. Под колесами одна за другой пошли металлические плиты, уложенные поверх старого покрытия. Машина подпрыгивала на стыках, руль отзывался в ладонях глухой вибрацией. Стив убрал ногу с газа, стиснул зубы, перехватив руль крепче, будто мог этим сгладить неровности.               Когда за поворотом открылась улица, он даже не понял, что именно не так. Витрины, вывески, фасады – все было знакомым, почти родным: маленькие магазинчики, тесно прижавшиеся друг к другу, лавка с одеждой, закусочная аптека, где Харрингтон когда-то покупал пластырь и аспирин.               Эта улица должна была быть дальше, после развилки, после ряда домов, которые он мог бы найти с закрытыми глазами.               Стив моргнул, сбросил скорость и нахмурился, вглядываясь в фасады. Витрины были украшены бумажными привидениями и оранжевыми лентами, а на стекле одной из дверей болтался картонный скелет, покачиваясь от ветра.               Город словно зажмурился и решил изобразить нормальность.               Харрингтон бросил взгляд на спидометр, потом снова на улицу, пытаясь объяснить себе увиденное: перестройка, перенос торговой линии, расчистка после катастрофы. Логика выстраивалась, но даже в этом рациональном объяснении чувствовалась натяжка.               Он коротко выдохнул сквозь нос и резко свернул к обочине, выбрав первый попавшийся магазин. В витрине висели бумажные привидения с неровно вырезанными улыбками, а по краю стекла тянулась оранжевая, мигающая через раз гирлянда.               Стив припарковал BMW и, захлопнув дверцу, на секунду задержался у машины, оглядывая улицу: тыквы на ступенях, вырезанные улыбки, которые в дневном свете выглядели особенно зубастыми, черные пластиковые пауки, распластанные на витринах. Он провел ладонью по затылку, коротко выдохнул и направился к магазину. Внутри пахло дешевым кофе из термоса, сладковатой глазурью и чем-то пыльным, осевшим в углах.               Харрингтон прошел вдоль полок, скользя глазами мимо упаковок, пачку сигарет взял, не глядя, и поставил на прилавок.               Женщина лет сорока с усталым лицом и вязаными манжетами, растянутыми на запястьях, подняла на него глаза. Взгляд задержался на нем на долю секунды дольше обычного, будто она пыталась вспомнить имя, и тут же погас, уступив место безразличной привычке.               Она пробила товар, медленно нажимая клавиши, и чек, выскользнув из кассы, лег на прилавок.               — Благодарю, — негромко, с натянутой вежливостью произнес он, оплачивая.               Женщина уже отвела взгляд к ящику с мелочью, словно его присутствие растворилось в воздухе, не оставив следа.               Уже на пороге, толкая дверь плечом и на автомате опуская взгляд на пачку в руке, в поле его зрения ворвалось движение.               Фигура проскользнула так близко, что воздух между ними словно сжался. Стив инстинктивно отшатнулся, подошва соскользнула с плитки, пальцы второй руки раскрылись, ища хоть какую-нибудь опору, чтобы удержать равновесие.               Вспышками он уловил детали: наушники, плотно закрывающие уши и делающие человека по ту сторону стеклянной двери полностью недоступным. Джинсовая куртка, распахнутая ветром и хлопнувшая по спине, знаменем беззаботности. Русые волосы, выбившиеся наружу и хлестнувшие по щеке, и скейт, стукнувший колесами по краю тротуара с легким металлическим щелчком.               Раздражение вспыхнуло мгновенно, почти благодарно, как удобный повод отвлечься.               — По сторонам не учили смотреть?! — выкрикнул Харрингтон.               Не обращая внимания, силуэт продолжал двигаться так же ровно, будто вокруг не существовало ни дверей, ни людей, ни крика. Но ответ все же был: рука лениво поднялась вверх, кисть изящно выгнулась, обозначая средний палец подчеркнутым спокойствием.               Стив замер, глядя вслед.               Спина в джинсовой куртке свернула за угол, на мгновение заслоненная тыквой с вырезанной ухмылкой, и исчезла, словно растворилась в декорациях этой нарочито праздничной улицы.               — Добро пожаловать домой, Харрингтон, — процедил он, выуживая из пачки сигарету.        

***

              Макс вернулся от Мисс Харт позже обычного.                Улица уже расцвела до ярко-оранжевого дня, осенний воздух, пахнущий влажной листвой, все еще держался на его куртке, когда он переступил порог. Бертон задержался в прихожей на секунду дольше, чем требовалось, прислушиваясь к промежуткам между звуками. Затем, на ходу скидывая куртку на диван, прошел на кухню и, не глядя, нажал кнопку кофемашины. Низкий, глухой гул разлился по пространству, заполняя углы, и оттолкнул тишину к стенам.               Так было легче.               Тишина в этом доме имела глубину. Она словно распахивалась внутрь себя, и, если задержать дыхание, можно было уловить в ее складках что-то постороннее. Макс больше не доверял таким паузам, он научился держаться за реальные шумы: за шелест иглы по винилу в гостиной, за размеренное тиканье настенных часов, за короткий треск отопления. Каждый из них был подтверждением: пол под ногами твердый, стены – настоящие, воздух не окрашен в тусклый красноватый оттенок, который до сих пор иногда вспыхивал перед глазами.               Из гостиной мягко тянулась музыка – старая пластинка «Kiss», найденная в одной из коробок во время переезда. Макс поймал себя на том, что, пока варится кофе стоит неподвижно, лишь когда аппарат коротко фыркнул, он двинулся к раковине.               Темно-синяя, с тонкой трещиной у основания ручки кружка стояла на привычном месте. Пальцы с осторожностью легли на керамику, теперь только так Бертон касался почти всего, проверяя температуру, вес, реальность предмета, прежде чем позволить себе расслабиться.               Первые недели в этом доме казались театральной постановкой, собранной наспех. Новая расстановка мебели, запахи, чужие шаги по коридору. Мужчина рядом с матерью – факт, который сам по себе требовал усилия, но то, что этим человеком оказался отец Стива, усложнило все до болезненной неловкости.               Будто вселенная решила соединить линии, которые не должны были пересекаться.               Виктор, вместо того чтобы держаться на расстоянии, однажды вечером просто разложил на его больничной койке какие-то бумаги и, как ни в чем не бывало, безапелляционно произнес:               — Вам обоим будет спокойнее у меня. Дом больше, район тише. И… — он на секунду задержал взгляд на Максе, — После всего, что случилось, стабильность не повредит.               Бертон видел, как мать буквально разрывалась между ним и Мистером Харрингтоном, словно любое решение будет предательством по отношению к кому-то одному. Он не возражал, чувствуя, как внутри все стягивается в тугой, болезненный узел протеста, но это было терпимо – гораздо терпимее, чем видеть, как Аманда медленно ломалась под тяжестью выбора.               Ему отвели гостевую комнату на втором этаже, прямо по соседству со спальней Стива. Двери стояли почти напротив, и иногда, проходя мимо, Макс замедлял шаг, прислушиваясь к шорохам за стеной.               После выписки сон не приходил, растягивая ночи до болезненной патоки, потолок становился экраном, на который накладывались обрывки света, искаженные силуэты, знакомый голос, произносящий его имя.               Транквилизаторы, выписанные врачом, еще долго лежали на тумбочке аккуратным блистером. «Период адаптации», – объясняли ему, избегая смотреть в глаза. Лекарство делало мысли вязкими, замедляло их бег, но не глушило настороженность. Но даже в этом вязком затишье сон оставался поверхностным: любой скрип лестницы, любой щелчок выключателя мгновенно вытаскивал его на поверхность. И тогда он садился в кровати, вслушивался, задерживая дыхание, проверяя – не нарушено ли что-то в привычном рисунке дома.               Дни выстраивались в однообразную цепочку: завтрак за столом, где Виктор читал новости, иногда поднимая взгляд поверх газеты, а мать старательно поддерживала разговор, касаясь то плеча сына, то края тарелки, словно боялась, что он растворится. Затем визиты к Мисс Харт, ее кабинет с нейтральным запахом бумаги и кофе, ее паузы, в которых Бертон учился не теряться. Возвращение, музыка в гостиной, кофе на кухне, поездка на радиостанцию.               И все же среди этой выверенной однообразности было пару часов в неделю, когда он чувствовал себя почти как раньше.               20 мая 1986 года.               В коридоре физиотерапии стоял одновременно стерильный и сладковатый запах, он напоминал смесь антисептика, разогретого пластика и чужого терпения.                Макс развалился на жестком пластмассовом сиденье, которое неприятно липло к коже, и вытянул правую ногу, убирая перевязанную икру как можно дальше от края стула. Даже спустя недели после того, как рваную рану аккуратно стянули швами, под бинтами сохранялась глухая, тянущая боль, усиливающаяся в духоте, где кондиционер, кажется, существовал лишь на бумаге.               Первый май после возвращения выдался нелепо жарким. Макс пришел в шортах, позволив бинтам быть на виду, как доказательство: это было, это не сон, не выдумка, не очередная трещина в памяти.               Он откинулся назад, сцепил пальцы на животе и позволил взгляду лениво скользить по коридору, цепляясь за детали, лишь бы не застревать в собственных мыслях.               Напротив него женщина средних лет листала журнал, медленно переворачивая страницы, словно читала не текст, а собственные тревоги. У двери мужчина в спортивном костюме осторожно сгибал руку в локте, морщась и останавливаясь на середине движения, будто тело торговалось с ним за каждый градус. На стене висели анатомические плакаты: красные мышцы, синие нити нервов, переплетенные, как схемы, в которых все, вроде бы, логично, пока не касается тебя лично.               Бертон уже почти провалился в вязком наблюдении, когда краем глаза уловил знакомый силуэт, направляющийся к тому же кабинету. Сначала – очертание фигуры в конце коридора, затем – шаг, и только после этого осознание, которое кольнуло быстрее, чем он успел к нему подготовиться.               Макс не собирался смотреть. Он даже на мгновение упрямо уставился на плакат с анатомией бедра, будто изучение красных и синих линий могло его спасти. Но импульс оказался сильнее, все же поддавшись ему, Бертон приподнял голову чуть выше.               Вайолет неторопливо шагал по коридору больницы. Правая рука покоилась в косыночной повязке, белая ткань аккуратно поддерживала плечо, подчеркивая вынужденную неподвижность. А левая ладонь время от времени поправляла узел, проверяя, не ослаб ли он.               Картер остановилась у регистрационной стойки, коротко кивнула администратору и, не оглядываясь по сторонам, прошла дальше.               Прямо к свободному месту рядом с ним.               Макс мгновенно выпрямился, словно его кто-то дернул за невидимую леску, и позволил себе косой изучающий взгляд в ее сторону. Синяки под ее глазами стали темнее, чем он помнил, прядь у виска выбилась из хвоста, прикрывая капельку пота, стекавшую с линию роста волос. Глаза безучастно блуждали по коридору, отмечая все и одновременно ничего. В уголках губ знакомой складкой застыл скепсис, появлявшийся, когда происходящее казалось ей бессмысленным.               Она почти не изменилась.               Вайолет моментально заметила его взгляд, словно только и ждала, что он будет смотреть. Зрачки скользнули вниз, задержавшись на его перевязанной икре.               — И как, — спросила она, вскинув бровь, — Есть от этого хоть какой-то толк?               Бертон моргнул, запоздало возвращая на лицо привычную небрежность и, пожал плечами, качнув вытянутой ногой, но тут же остановился, почувствовав глухой отбор под бинтами.               — Работает… вроде, — ответил он, коротко хмыкнув, — По крайней мере, они так говорят.               Макс отвел взгляд, сосредоточившись на трещине в плитке под ногами.               Картер тяжело выдохнула, опустив глаза на свои кеды, носком медленно проведя носком по полу, стирая невидимую линию.               — Обнадеживает, — пробормотала она.               Бертон, сам не понимая зачем, кивнул. На мгновение в нем мелькнула легкость, с которой они раньше разговаривали.               — Куда-то торопишься? — спросил он, позволив себе осторожную усмешку.               Вайолет медленно повернулась к нему, сфокусировав взгляд, и поправила повязку на плече.               — Последний экзамен, — ответила она, — Нужно готовиться.               Макс на секунду представил школьные коридоры: выцветшие шкафчики, звонки, запах столовой, и вдруг понял, что для нее это почти завершенная глава.               — Значит, все? — легко спросил он, — Потом выпускной, шарики, все дела?               Картер застыла, губы сжались в тонкую линию, и развернулась к нему полностью, забыв на секунду о повязке. Ткань на плече натянулась, но она будто не заметила.               — Ты вообще видел, что было в той коробке?               В памяти отчетливо всплыли: аккуратно выложенные листовки, его рубашки, сложенные так, словно их больше никто не собирался носить, их многочисленные фотографии. Тогда Вайолет принесла ему архив его жизни «до» – до всего, что разбило и их обоих, оставив по разные стороны баррикад.               — Я видел, — пробормотал он, сглотнув, — Я просто не…               — Не понял? — перебила она, наклоняясь ближе, — Не подумал, что это что-то значит?               Бертон открыл рот, собираясь объясниться, оправдаться, возразить, объяснить, напомнить, что все было не так просто, но в голове звенела пустота.               — Я надеялась, что ты догадаешься, — продолжила Картер, скучающе взглянув на плакат с анатомией, — Что это был мой способ поставить точку. Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего.               — Я просто пытался… — начал он.               — Что? — усмехнулась она, впервые глядя прямо в ему глаза, — Пытался сделать вид, что можно переждать, пока все уляжется?               Макс сжал пальцы на краю сиденья, почувствовав, как ладони становятся влажными.               — Если бы ты хоть раз подумал о других, все могло бы сложиться иначе, — отчеканила Вайолет, — Но ты предпочел остаться в стороне. Так что перестань вести себя так, будто ничего не изменилось.               Втянув воздух, Картер оттолкнулась ладонью от сиденья и поднялась. Повязка дернулась, ткань натянулась, но она даже не взглянула на нее, предпочитая смотреть прямо перед собой.               — К черту все это, — процедила Вайолет сквозь зубы, — И терапию тоже.               Несколько человек в коридоре подняли головы, скользнув быстрыми взглядами, и тут же снова уткнулись в свои журналы, словно сцена перед ними была частью обычного расписания.               Картер поправила повязку, будто стряхивала с себя сам разговор. Развернулась и пошла к выходу быстрым, упрямым шагом, гордо вскинув подбородок.               31 октября 1986 года.               Бертон знал расписание ее возвращений почти так же точно, как когда-то знал ее расписание уроков. Вайолет все же приходила в больницу, минуя кабинет физиотерапии, и направлялась к лифту. Макс однажды видел это издалека: ее отражение в полированной поверхности дверей, напряженная линия плеч, короткое движение пальцев, проверяющих, не съехала ли повязка.               Она поднималась в палату Мэйфилд, и только после этого – спустя час, иногда полтора – возвращалась вниз, садилась в терапевтическом зале на свое место у окна и смотрела куда-то мимо него.               Бертон делал вид, что не следит. Перелистывал журналы, кивал физиотерапевту, считал повторения упражнений. Но взгляд сам собой находил ее профиль – сжатые губы, чуть выдвинутую вперед челюсть, едва заметное подергивание пальцев левой руки, которые машинально теребили край повязки. Иногда их взгляды пересекались, но Картер всегда отворачивалась первой, а в стекле двери Макс видел уже собственное отражение, с приподнятыми плечами.               Так прошли месяцы терапии.               Осень в Хоукинсе пахла влажной листвой и машинным маслом. Тогда Бертон случайно зашел в магазин пластинок, чтобы укрыться от ветра, убить полчаса и не возвращаться в чужой дом раньше времени. Пыльные витрины ловили тусклый свет, проигрыватель в углу тихо тянул хрипловатую рок-балладу, вызывая в груди неприятное жжение – слишком много вечеров они когда-то проводили под похожую музыку.               Вайолет стояла за кассой, склонившись над стопкой пластинок, и внимательно рассматривала уголки конвертов, проверяя, нет ли вмятин.  Лампа над прилавком подсвечивала ее волосы, собранные в небрежный хвост и нахмуренные брови. Точно так же она когда-то сидела напротив него в столовой, перечитывая конспекты перед тестами.               — Привет, — произнес Макс, опустив на прилавок случайную пластинку, которую взял по пути.               — Здравствуй, — ответила Картер, уже пробивая чек.               Он кивнул в сторону ее плеча, не зная, куда деть руки.               — Как… реабилитация?               — Нормально, — сухо отозвалась она, протянув чек, и добавила, уже глядя куда-то ему за спину и натянув улыбку: — Следующий.               Бертон кивнул и вышел на улицу. Дверной колокольчик звякнул за его спиной, как окончательная точка. Две короткие фразы… но все же они казались ему чем-то почти ценным, как случайная трещина в бетонной стене, через которую на секунду пробился свет.               Теперь, стоя на кухне, он вспоминал это так же отчетливо, как звук щелчка кассового аппарата.               Кофе медленно заполнял кружку. Темная струя крутилась, поднимая легкую пену. Макс оперся бедром о край стола и смотрел, как уровень жидкости подбирается к краю. Он сделал глоток – горечь задержалась на языке, Бертон позволил ей быть, не пытаясь перебить сахаром.               Часы на запястье отсчитывали секунды с равнодушной точностью.               Харрингтон так и не ответил на письмо матери. Ни звонка, ни записки, ни даже короткой открытки, но Макс был уверен, что тот вот-вот появится. Его голове все было просчитано с почти болезненной скрупулезностью: пять рабочих дней – доставка, еще день-два – на раздумья, плюс дорога. По всем его подсчетам, Стив должен был появиться в Хоукинсе вчера.               Он провел большим пальцем по трещине на ручке кружки, задержавшись на шероховатости, и нахмурился, задумываясь, не ошибся ли в расчетах, не упустил ли какую-то переменную.               А вдруг письмо не сработало? Вдруг Харрингтон прочитал его, усмехнулся своей привычной кривой улыбкой, скомкал конверт и выбросил, решив, что колледж – не та вещь, из-за которой стоит возвращаться?               Бертон сделал еще один глоток, прикрыл глаза и медленно выдохнул. Может быть, ожидание – это просто способ продлить иллюзию, что все еще можно пересчитать, переиграть, исправить.               Щелчок входной двери разрезал тишину.               Он не успел подумать. Кружка глухо ударилась о стол, кофе плеснул через край, оставив темное пятно на столешнице. Бертон шагнул в коридор быстрее, чем позволяла нога, и только на полпути ощутил тупой отклик в мышцах, но не остановился.               В прихожей стоял Стив.               Свет, просачивавшийся сквозь занавески, резал пространство бледными полосами, в котором он казался не столько изменившимся, сколько отдаленным. Дорожная сумка тяжело тянула плечо вниз, ремень впивался в ткань куртки, оставляя глубокую складку. Лицо стало суше, резче, как будто из него вырезали все лишнее: скулы выступали отчетливее, под глазами лежали тени, а взгляд скользил по комнате без всякой привязанности, не задерживаясь ни на предмете, ни на человеке.              Харрингтон неторопливо оглядел гостиную: диван, столик, проигрыватель, стопку писем у стены, словно он проверял незнакомое место, где предстоит провести несколько недель. И лишь потом его глаза остановились на Максе.               На долю секунды.               У Бертона пересохло в горле. Он уже приоткрыл рот: слова толкались, путаясь: «ты приехал», «как дорога», «я…» – но ни одно не звучало правильно.               Бровь Стива взлетела вверх, уголок губ тронуло что-то вроде усмешки. Он перехватил ремень сумки, чуть качнув плечом, словно сбрасывал с себя лишнее, и неспеша направился к лестнице.               Макс проводил его взглядом в спину, физические чувствуя, как внутри нарастает нетерпеливое, почти болезненное желание догнать, схватить за рукав, развернуть к себе и спросить: почему так долго?               Но он сдержался, стиснув зубы.               Бертон почти видел маршрут наверху: узкий коридор, ковровая дорожка, приглушающая шаги; десять, максимум двенадцать шагов до поворота, еще несколько до знакомой двери.               Когда он услышал сухой щелчок дверной ручки, тогда вспомнил о кофе.               Быстрым шагом Макс вернулся на кухню, нарочно не замечая, как нога отзывается тупой тяжестью. Кружка успела остыть, на поверхности кофе лежала тонкая темная пленка. Он подхватил ее и прошел в гостиную.               Бертон сел на край дивана, испепеляя взглядом часы. Секундная стрелка делала свой круг с раздражающей аккуратностью, вынуждая его считать щелчки механизма, словно это могло ускорить стрелки одним только взором.               Эти полчаса стали для него испытанием на выносливость. Каждые несколько секунд в нем поднималось желание встать, подняться наверх, сказать хоть что-нибудь – неважно что, лишь бы разрушить эту давящую тишину. Макс перебирал варианты фраз, как перебирают ключи к замку, заранее зная, что ни один не подойдет: все прозвучит либо оправданием, либо жалкой попыткой смягчить удар.              Когда с второго этажа донеслись шаги, Бертон вскинул голову так резко, будто в коридоре раздался выстрел.               Звук шел вдоль коридора в сторону кабинета Виктора. Макс вскочил, задев журнальный столик, отчего темная капля сорвалась через край кружки и расползлась по дереву неровным пятном.               Бертон в два шага оказался у лестницы. Поднимался быстро, перескакивая через ступени, почти не обращая внимания на то, как тело протестует против этой поспешности. На втором этаже он затормозил только потому, что Харрингтон стоял у двери кабинета, подняв руку к ручке.               — Его нет, — выпалил Макс, — Они на встрече. Вернутся ближе к вечеру.               На долю секунды, Стив словно окаменел, Бертон видел, как под кожей на его скуле коротко дернулась жилка, а линия челюсти стала жесткой, будто он стиснул зубы.               Спустя несколько секунд Харрингтон все же развернулся и прошел мимо, сместившись в сторону с подчеркнутой точностью – оставив между их плечами несколько сантиметров пустоты, словно любое прикосновение было недопустимо.               Плотный, въевшийся в ткань и волосы запах сигарет сразу же накрыл Бертона с головой, заставляя невольно поморщиться, но шагнул следом.        — Слушай… — начал он, шагая следом, — Я представляю, как все это выглядит, но…               Стив коротко усмехнулся, уже спускаясь с последних ступеней. В усмешке сквозило настолько откровенное презрение, что Макс удивился, как только Харрингтон еще сдерживается, чтобы не врезать ему.               — Мне абсолютно насрать, Бертон, — отрезал он, — Отвали.               Стив свернул на кухню, Макс шагнул следом, удерживая расстояние: ровно полшага, ни ближе, ни дальше, боясь, что любое сокращение дистанции спровоцирует всплеск злости.               — Я просто хочу извиниться, — выговорил он, — Мне жаль, что все так…               Харрингтон развернулся, его рука взметнулась вверх, пальцы хищно раскрылись и замерли в нескольких сантиметрах от воротника рубашки Бертона.               На долю секунды Макс увидел не кухню, не шкафы за спиной Стива, не горячую, нескрываемою ярость в его зрачках, а Изнанку.               Тяжесть топора в его руках, металлический привкус во рту, лезвие, зависшее над его головой, холодный воздух на коже. Лицо Харрингтона, перекошенное отчаянием, будто последний удар должен стать спасением – от страха, от вины, от самого себя.               Тогда Бертон действительно был готов к точке. К короткому, ясному финалу. К тому, чтобы все оборвалось раз и навсегда, без продолжений.               — Если не хочешь, чтобы я довел до конца то, что начал весной, — прошипел Стив, с трудом опуская руку, — Заткнись.               То ли от кофе, то ли от воспоминания к горлу поднялась горечь. Макс сглотнул и медленно поднял подбородок, не отводя взгляда.               — Я облажался, — выдохнул он, — Я знаю.               Лицо Харрингтон на секунду стало пустым, потом вновь исказилось раздражением. Он резко отвернулся, словно сам голос Макса был чем-то оскорбительным, и шагнул к шкафчикам.               — Плевать.               Стив распахнул верхний шкаф с такой силой, что дверца глухо стукнулась о корпус, звякнув посудой внутри. Не глядя, он выбрал стакан, сжав его, будто проверял на прочность, и налил воды.               Бертон сделал шаг следом и остановился у края стола. Деревянная поверхность между ними ощущалась почти как граница.               — Я понимаю, — произнес он спокойнее, чем сам от себя ожидал, — И не прошу выслушивать меня из вежливости.               Харрингтон поставил стакан на стол с сухим, хлестким звоном, словно проверял, выдержит ли стекло удар. Только потом медленно повернул голову.               — Так будь послушным мальчиком, — отчеканил он, — Отъебись.               Сердце билось слишком быстро, неприятно отдаваясь под ребрами, но Макс расправил плечи, выпрямился и, сцепив руки за спиной, неторопливо прошелся вдоль стола.               — Без проблем, — сказал он, возвращая голосу твердость, — Но сначала ты меня отвезешь в одно место.               Стив замер, приподняв брови. На лице проступило искреннее, почти оскорбленное недоумение, словно Бертон нарушил негласное правило: не усложнять, не просить, не существовать, не требовать.               — Прости? — переспросил он глухо.               Макс остановился у противоположного края стола и наклонил голову, уточняя детали сделки.               — После этого я исчезну из твоего поля зрения до самого твоего отъезда.               Харрингтон фыркнул и отвернулся к окну, демонстративно выводя его за пределы внимания.               — Где-то я уже это слышал.               Бертон сделал еще шаг, обходя стол по дуге, выбирая позицию ближе к выходу из кухни.               — Считай, я экономлю тебе время, — сказал он, — Убьешь двух зайцев разом.        

***

              Стив лениво постукивал по ободу руля в такт музыке, игравшей из магнитолы. Когда он входил в поворот чуть быстрее, чем требовалось, и с едва заметным усилием докручивал руль, позволяя задней оси скользнуть на долю секунды дольше положенного – широкая, почти мальчишеская улыбка не сходила с его лица.               Машина мягко качнулась. Харрингтон краем глаза отметил, как плечо Макса ударилось о дверь, а пальцы судорожно впились в ремень безопасности.               Отлично.               — Не провоцируй их, — процедил Бертон, — Нам не нужен лишний интерес со стороны военных.               Стив изогнул бровь, скользнув по нему коротким взглядом, и усмехнулся, словно услышал комплимент. Прикусив внутреннюю сторону щеки, он резче вывернул руль на следующем изгибе дороги. BMW послушно вписалась в поворот, низко отозвавшись рычанием мотора.                Солнце било в лобовое стекло, разбрызгиваясь золотыми бликами по бордовому капоту. Краска вспыхивала огнем, когда машина вырывалась из тени в свет. Медные листья вдоль трассы упрямо держались, лишь редкие срывались и метались в потоке воздуха, который поднимал автомобиль. Поля по обе стороны казались выцветшими, спокойными, почти безмятежными, будто бетонные блоки, блокпосты и автоматчики существовали в какой-то другой реальности.               Из динамиков лилась «Everybody Wants To Rule The World», прозрачный гитарный перебор звучал обманчиво легко, почти невинно, будто мир действительно можно было свести к нескольким аккордам и ровному биту. Харрингтон прибавил громкость двумя короткими щелчками, голос Курта Смита мягко наполнил салон, и не удержавшись, он качнул головой в так, продолжая отбивать ритм большим пальцем.               Дорога за городом стянулась в узкую ленту, лес подступил плотнее, стволы пошли ровной, ритмичной стеной, от которой начинало рябить в глазах. Стив провел языком по нижней губе и, не сбавляя скорости, вытащил из пачки сигарету. Зажал ее зубами, перехватил руль одной рукой ниже, почти у самого колена, а другой щелкнул зажигалкой.               Пламя вспыхнуло резким оранжевым языком и на секунду подсветило его лицо снизу: острые скулы, напряженную линию подбородка, тень от ресниц, в которых мелькнул холодный блеск. Он глубоко затянулся, делая это больше не из привычки, а ради возможности поиздеваться над Максом. Стив слегка приоткрыл окно, впуская в салон сухой воздух с запахом пыли и прелых листьев, что подхватил дым и вытянул его наружу рваной струей.               Нога плавно надавила на педаль, мотор откликнулся низким, довольным рычанием, подкидывая стрелку спидометра вверх.               — Ты нас угробить решил? — выпалил Бертон, вцепившись в обивку сиденья.               Харрингтон неторопливо повернулся к нему и выдохнул дым, наблюдая, как тот отводит лицо, прикрывая нос ладонью.               — Я просто экономлю тебе время, — негромко отозвался он, словно делился секретом, — Убиваю двоих зайцев разом.               Бертон что-то пробормотал в ответ, но Стив, щелкнув по кнопке громкости, заглушил его. Гитара и синтезаторы разлились плотнее, заполняя салон, бас будто проник в металл кузова, в стекло, в вибрацию руля под ладонью.               Харрингтон скользнул взглядом по этой идиотской рубашке с пальмами, по аккуратному воротнику, по тому, как ткань топорщится на животе. Вид у Макса был такой, словно он только что сошел с самолета после дешевого курорта, и вся эта ситуация – просто досадная задержка между коктейлем и бассейном.               Стив скривил губы. Когда он увидел его в коридоре собственного дома, в этих нелепых тряпках, ему понадобилось усилие, чтобы развернуться и уйти.               Но именно тогда стало ясно: в глазах Бертона больше не было прежнего льдистого расчета, той отстраненной уверенности, с которой он раньше вел разговоры. Теперь там поселилась осторожность. Настороженность мелкого игрока, который внезапно понял, что ставка выше, чем он рассчитывал.               И как же Харрингтону нравилось, что этот ублюдок тоже понес последствия.               Стив провел большим пальцем по шву кожи, проверяя сцепление ткани. Поначалу он и правда прикидывал более простой вариант: свернуть на просеку, углубиться в чащу, остановиться, открыть дверь со стороны пассажира и выставить его за шкирку из салона. Пусть выбирается сам, пусть идет пешком через блокпосты и кордоны, пусть запомнит, что второй раз предлагать ему сомнительные сделки и рассчитывать на согласие – идея так себе.               В этом плане была своя ясность, почти санитарная чистота.               Но сейчас, наблюдая, как Макс напрягается от повышения скорости, как его пальцы впиваются в ремень безопасности, оставляя на коже белесые полосы, как он краем глаза проверяет зеркала и обочины, будто ждет, что из-за поворота вынырнет военный джип, Харрингтон понял: высаживать его не нужно. Достаточно дороги. Достаточно того, что контроль принадлежит не ему.               BMW налетела на металлическую заплатку – узкую стальную полосу, вбитую в асфальт, подвеска отозвалась резким ударом, а кузов подпрыгнул, будто споткнулся.               Бертон не успел сгруппироваться, его макушка с сухим стуком встретилась с потолком, вырвав изо рта короткий, почти комичный звук. Он резко втянул воздух, зажмурился, одной рукой схватился за затылок, другой уперся в панель, будто пытаясь удержать равновесие задним числом.               — Черт… — выдохнул Макс сквозь зубы, морщась и наклоняясь вперед.               Стив скосил взгляд. Отметил покрасневший от злости лоб, сжатые веки и унизительную растерянность в движениях. В груди мгновенно разлилось злорадство, но он подавил его, позволив лишь уголку губ слегка приподняться.               Металлическая полоса осталась позади, серой раной на асфальте. Только теперь Харрингтон заметил, что она не просто латала трещины: от нее в сторону леса уходило ответвление – неширокая, почти скрытая колея, прорезавшая подлесок. По обе стороны валялись поваленные деревья, с вывороченными обнаженными, как кости корнями.               Он прищурился, неосознанно сбавив давление на педаль. В просвете между сломанными стволами, сквозь сухие ветви и бурые листья, мелькнуло что-то угловатое.               Сначала Стив решил, что это обман зрения, игра света и тени. Но взгляд сам вернулся туда.               Почти развалившаяся деревянная беседка. Крыша перекосилась, один ее край провалился внутрь, перила треснули и разошлись, краска сошла, обнажив серое, выветренное дерево. Ступени заросли травой, которая лезла сквозь щели, как будто пыталась медленно разобрать строение по частям.               От этого вида по позвоночнику прошел холод, несоразмерный солнечному теплу вокруг. Руль под его ладонями на мгновение стал чужим. Музыка продолжала играть, но звук будто отодвинулся, уходя на задний план.               А лес за окном словно потемнел, сгущаясь и возвращая его в лето восемьдесят пятого.               3 августа 1985 года.               Закат растекался по лесу густым, теплым светом, мягко вытягивая из коры деревьев медные, почти огненные оттенки. Лучи скользили между стволами, цеплялись за ветви, дробились о листву и распадались на тонкие, дрожащие тени, которые ложились на траву и на спину Вайолет, идущей впереди него по узкой тропе. Свет запутывался в ее волосах, задерживаясь на кончиках русых прядей, будто не хотел отпускать.               Стив шел на шаг позади, нарочно медленнее, чтобы видеть ее целиком, как она отводит ветку рукой, как осторожно переступает через корень, как на секунду оборачивается через плечо, проверяя, рядом ли он. В этом жесте Харрингтон видел столько невысказанного доверия, что ему приходилось отводить глаза, чтобы не выдать смятения.               Впереди между стволами проступила беседка.               Крыша держалась на четырех слегка перекосившихся от времени столбах, доски под ногами потемнели, напитавшись дождями, а местами и вовсе рассохлись. По перилам вились тонкие зеленые плети – дикий виноград осторожно обнимал балки, оставляя между листьями просветы, через которые закат пробивался внутрь и превращал пространство в теплую золотистую клетку.               Картер первой ступила на деревянный настил, тихо скрипнув досками, и остановилась в центре. Она медленно подняла голову и, щурясь, принялась рассматривать крышу, ее взгляд скользнул по столбам, по зарослям у основания, по перилам. Вайолет провела бережно провела пальцами по дереву, будто трогала что-то живое.               Стив оперся плечом о крайний столб у входа, ощущая под ладонью шероховатость, зазубрины, старые трещины, и провел большим пальцем по выщерблине.               Картер повернулась к нему, слегка склонив голову набок. В зеленых глазах мелькнула знакомая лукавая серьезность, которую Харрингтон уже научился распознавать.               — Значит… — протянула она, делая шаг ближе к перилам и опираясь на них ладонями, — Это то самое легендарное место, где Стив Харрингтон скрывался от мира и воспитывал характер в компании пива и друга?               Стив тихо фыркнул, опустив взгляд, будто его застали за чем-то слишком личным.               — Скрывался – громко сказано, — ответил он, перекатившись с пятки на носок и снова посмотрев на нее, — Скорее… формировался. Тут происходили эпохальные события. Разговоры о жизни. И крайне сомнительные решения.               Вайолет приоткрыла рот в преувеличенно восхищенном «о», затем спрятала руки за спину и неторопливо пошла вдоль перил, скользя взглядом по вырезанным когда-то ножом чужих инициалов. Остановилась у одного из них, наклонилась ближе, провела ногтем по углублению, будто читала здесь чью-то биографию без слов.               Харрингтон замечал, как она морщит нос, когда цепляется за занозу, как быстро отдергивает руку, а потом упрямо возвращается к тому же месту, словно не желая уступать. Закатный свет задерживался в ее ресницах, и на секунду ему хотелось запомнить все это до мельчайшей детали – изгиб ее шеи, тень от пряди на щеке, легкую складку между бровей, когда она сосредоточена.               Картер остановилась напротив него, прислонившись спиной к перилам, и подняла взгляд. В золотистом свете ее глаза казались еще светлее, Стив на секунду поймал себя на том, что рассматривает в них собственное отражение.               — И ты привел меня сюда, потому что?..               Харрингтон провел ладонью по затылку, затем по шее, пытаясь стереть выступившее тепло, и отвел взгляд к лесу. Закат уже густел, янтарь сменял золото, тени становились длиннее, подтягиваясь к ним.               Он и сам не мог до конца сформулировать ответ. Может быть, потому что хотел заглушить внутри себя упрямый голос, который шептал, что еще не поздно рассказать ей о Бертоне. А может, хотел, чтобы она увидела и того прежнего придурка, который считал теплое пиво и побеги из дома высшей формой свободы.               Стив сглотнул, вернул взгляд к ней, позволил уголкам губ приподняться.               — Решил устроить тебе экскурсию по местным достопримечательностям, — сказал он с деланной легкостью, разведя руками, — Не каждый может похвастаться тем, что его личностный рост начался с разговоров с Томми и теплого пива.               Вайолет тихо фыркнула, качнув головой, в глазах вспыхнула искра.               — И как? — спросила она, изучая его лицо, — Помогло?               Харрингтон подошел ближе и оперся ладонями о перила по обе стороны от нее, и наклонился вперед, так, что их разделяли считанные сантиметры.               — Работа продолжается, — тихо ответил он, голос прозвучал ниже обычного, — Но прогресс есть.               Картер протянула ладонь и коснулась его запястья, сомкнув пальцы на коже, и подняла его руку, скользнув под ней с легкой улыбкой.               Стив задержал взгляд на месте, где ее пальцы касались его кожи, потом медленно опустил руку. Он наблюдал, как снова Вайолет останавливается в центре, оглядывается вокруг, словно пытается заново определить свое место в пространстве, где каждый гвоздь помнил его прежнего.               — Значит, — сказала она, наклоняясь и разглядывая щель между досками, — Теперь это официальный исторический объект?               — Можно и так сказать, — усмехнулся Харрингтон и сделал шаг ближе, — Могу даже табличку повесить: «Здесь когда-то страдал юный Стив Харрингтон».               Картер тихо рассмеялась, запрокинув голову, закатный свет лег на ее скулы теплой полосой.               — Ты не выглядел как человек, который страдает, знаешь ли.               Стив качнул головой и опустил взгляд на ее пальцы, медленно скользящие по перилам. Она будто нарочно изучала каждую царапину, чтобы не поддерживать зрительный контакт.               — Это потому что я успел перерасти этот этап, — ответил он, пожав плечами с нарочитой небрежностью, — Эволюция.               — Эволюция, — повторила она, словно пробуя слово на вкус, и провела ладонью по нагретому за день дереву, будто и правда была занята исследованием.               Харрингтон оперся рукой о перила рядом с ее плечом, оказываясь достаточно близко, чтобы уловить тепло ее кожи и легкий запах шампуня, смешанный с вечерним воздухом.               — И на каком этапе ты сейчас? — спросила Вайолет, глядя на него снизу вверх.               Стив встретил ее взгляд без привычной ухмылки, игнорируя гул крови в ушах.               — На том, где начинаешь выбирать, с кем хочешь делить следующий, — ответил он, слыша гул сердца в ушах.               Картер на долю секунды растерялась: взгляд скользнул мимо него, к неровной щели в доске за его плечом, будто именно она вдруг стала жизненно важной. По ее щекам прокатился легкий румянец, который Вайолет попыталась скрыть, поджав губы.               — Сколько пафоса, — протянула она, усмехнувшись.               — Я просто нервничаю, — признался Харрингтон.               — Ты? — фыркнула Картер, — Серьезно?               Стив слегка сощурился, солнце скользнуло между виноградными листьями и ударило в лицо, это показалось удобным предлогом на мгновение отвернуться. Легче было признаться, глядя на горизонт.               — Если честно, — пробормотал он, все же возвращая взгляд к ней, — Я так не нервничал, когда ты впервые осталась у меня на ночь.               Ее зрачки расширились, ресницы дрогнули, а краска ярче самого заката мгновенно залила лицо. Этот оттенок всегда обезоруживал его, каждый раз казалось, что Харрингтон единственный, кто видит ее такой.               — Все, — выдохнула она и стремительно накрыла ладонью его рот, — Можешь не продолжать.               Стив закатил глаза, сдерживая смех, который настойчиво поднимался к горлу. Харрингтон медленно поднял руку, и аккуратно обхватил ее запястье, большим пальцем скользнув по внутренней стороне, прежде чем мягко отвести ее ладонь в сторону.               — Но я же даже не начал вдаваться в подробности, — заметил он вполголоса.               — Еще бы, — отрезала Вайолет, но предательская улыбка уже тянула уголки ее губ вверх, — У тебя вообще есть хоть какой-то фильтр?               Стив нахмурился, будто обдумывал вопрос всерьез, затем неторопливо повел плечом.               — Был, — ответил он, — Но рядом с тобой он почему-то стабильно выходит из строя.               — Господи, — пробормотала она, отворачиваясь к виноградным плетям, — Ты невозможен.               — Это я уже слышал, — отозвался Харрингтон, ведя большим пальцем вдоль тонкой линии сухожилия на запястье, — А ты все еще здесь.               — Если ты вдруг не заметил, — буркнула Картер с притворной обидой, —Я всегда где-то поблизости.               Стив улыбнулся мягче и протянул руку и аккуратно заправил выбившуюся прядь ей за ухо, задержав пальцы у ее щеки.               — О чем и речь, Бхрамари, — усмехнулся он, — Надо как-то официально обозначить твое присутствие в моей жизни.               Вайолет замерла, в глазах мелькнуло что-то уязвимое – быстрый отблеск, который она тут же попыталась спрятать, слегка отвернув голову.               Харрингтон вдохнул глубже, прежде чем продолжить:               — Если кто-то спросит… или если какой-нибудь слишком уверенный парень решит, что может подойти к тебе, – скажи, что у тебя есть парень. Ладно?               Картер моргнула и отвела взгляд, словно внезапно вспомнила о виноградных листьях, о трещине в доске, о чем угодно, лишь бы не выдерживать его прямоты.               — И кто же этот счастливчик? — нарочито невозмутимо спросила она.               Стив едва заметно качнул головой, не удержав короткой улыбки. Ему нравилось, как она притворяется, что не понимает, о чем речь, хотя все давно ясно.               — Ты только что разрушила драматизм момента, — заметил он, подавляя желание наклониться к ней ближе.               Вайолет шагнула ближе и уткнулась лбом в его ключицу, пряча лицо, словно это было самым логичным способом пережить собственную неловкость.               — Я это уже слышала, — глухо пробормотала она, согревая дыханием ткань его футболки, — А ты все еще здесь.               Харрингтон обнял ее свободной рукой, ладонь легла ей на затылок, зарывшись пальцами пальцы зарылись в мягкие пряди, и склонил голову к ее макушке, позволяя себе короткую, едва заметную усмешку.               Небо постепенно теряло краски, тени сгущались, воздух становился прохладнее. Но внутри него, вопреки наступающему вечеру, все выстраивалось в удивительно ясную линию, как было всегда рядом с ней.               31 октября 1986 год.               Он ведь знал, знал, что рано или поздно память даст о себе знать, что она выжидает, выбирает момент поудачнее и бьет точно в солнечное сплетение. Но Стив рассчитывал хотя бы на отсрочку. Не в первый же день. Не в первую поездку по этим дорогам. И уж точно не тогда, когда рядом, почти касаясь локтем, сидит Бертон и делает вид, что совершенно не готовиться к следующему «крутому виражу».               Сигарета между пальцами догорела почти до фильтра, жар подкрался незаметно, обжигая кожу. Харрингтон тихо выругался сквозь зубы и щелчком отправил окурок в открытое окно. Крошечная искра на секунду зависла в воздухе, вспыхнула ярче и исчезла в траве у обочины.               — Скоро будет поворот направо, не пропусти, — произнес Макс, уже заранее вжимаясь в спинку.               Стив повел челюстью, сдерживая резкость готовую сорваться. Еще минуту назад она принесла бы мнимое облегчение, теперь же – оставляла после себя только горький привкус на языке.                Поворот оказался узким, почти спрятанным в тени деревьев. Харрингтон сбросил скорость и плавно увел машину вправо. Асфальт быстро сменился утрамбованной грунтовкой, лес сомкнулся ближе: стволы подступали почти вплотную к дороге, ветви переплетались над крышей, а солнечные лучи дробились на лобовом стекле рваными, беспокойными полосами.               Неровная, с глубокими колеями и редкими ямами дорога петляла. Стив инстинктивно выбирал траекторию, объезжая выбоины, чувствуя, как подвеска глухо откликается на каждую кочку. Пыль поднималась за машиной легким облаком и оседала на листьях по краям, придавая им тусклый, припудренный оттенок.               Когда они выехали из-под плотной тени, пространство вдруг распахнулось. В центре поляны стояло одноэтажное здание с плоской крышей и широкими окнами. Часть рам блестела новизной, отражая солнце, другая все еще выглядела старой, с потемневшим деревом и следами от дождя. За домом возвышалась металлическая вышка – каркас с лестницей, уходящей вверх, и антеннами, вытянутыми к небу, словно тонкие пальцы.               Подъезжая ближе, Харрингтон различил вывеску над входом – «WSQK». Буквы выглядели странно разными: правая половина была свежевыкрашенной, черной, почти новой, а левая еще хранила облупившуюся краску и следы прежних лет, словно кто-то совсем недавно занялся реставрацией.               Он сбросил скорость и покосился на Бертона, приподняв бровь с немым вопросом: серьезно? Ради этого ты устроил весь этот цирк? Ради того, чтобы я подбросил тебя на работу?               Но Макс смотрел прямо перед собой, будто и не заметил немого комментария.               Стив хмыкнул себе под нос и тут же одернул себя. Какая разница. Это не его дело. Чем быстрее все закончится, тем лучше.               Харрингтон остановил машину в нескольких метрах от входа, двигатель еще секунду тихо урчал, прежде чем он повернул ключ и салон погрузился в плотную тишину.               — Мне нужно минут пятнадцать, — бросил Бертон, уже щелкая ремнем безопасности.               Макс открыл дверь и выбрался наружу. Стив смотрел, как тот, слегка прихрамывая, идет к крыльцу. Над входом висел старый фонарь под жестяным козырьком, рядом – перекошенная доска объявлений с выцветшими листами, трепещущими от легкого ветра. Бертон толкнул дверь плечом, исчезая внутри, Харрингтон успел заметить внутри узкий коридор, полоску теплого света и что-то похожее на небольшую студию с прозрачными стенами.               Это была радиостанция?               Стив откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза. Ладони прошлись по лицу, снизу вверх, задержавшись на висках. Внутри было слишком много лишнего, мысли расползались внутри черепа, цепляясь одна за другую, и он никак не мог заставить их выстроиться в стройный ряд.               Вспоминать ее, в первый же день, было почти унизительно. Будто организм решил сыграть против него, без предупреждения вытолкнув наружу то, что Харрингтон столько времени держал за бетонной стеной.               Он ведь понимал: память – не архив с аккуратными папками. Это скорее трещина в плотине – рано или поздно вода найдет выход. Но Стив все же надеялся на паузу, на время, чтобы просто вернуться в город и дышать ровно.               Это было. Это закончилось.        Не возвращайся туда.        Каждый раз, когда ты позволяешь этому всплыть, ты делаешь себе хуже.               В салоне стало душно, словно воздух загустел. Харрингтон открыл дверь и выбрался наружу. Хлопнул дверцей мягче, чем собирался, и обошел машину, прислоняясь к крылу. Металл под джинсами был теплым от солнца. Он вытянул ноги, скрестил их в щиколотках и уставился на вывеску «WSQK».               Все это было очень странно.               Рука сама нырнула в карман за сигаретами, пачка привычно легла в ладонь. Стив вытащил одну, покрутил между пальцами, поднес к губам и застыл.               Если он сейчас закурит, это будет капитуляция, маленькая, глупая, никому не видная, но все равно – капитуляция.               Харрингтон с раздражением выдохнул, подавил желание разломать сигарету и аккуратно вернул ее обратно в пачку, утопив глубже, будто прятал компромат.               В этот момент дверь здания снова распахнулась.               Сначала из проема показался край алюминиевой лестницы, потом еще один сегмент. Стив напрягся, готовый отвернуться от чужой суеты, но вдруг заметил руки, удерживающие перекладины, и знакомую сутулую линию плеч.               Он замер.               Из дверного проема, пыхтя и явно проклиная все на свете, вышел Джонатан Байерс. Волосы торчали во все стороны, будто он только что провел ладонью по голове раз двадцать подряд. Футболка липла к спине, лицо было сосредоточенно-страдальческим, словно вместо лестницы он тащил, какое-то личное наказание.               Джонатан перехватил металлические ступени повыше, бурча что-то себе под нос, пытаясь не зацепить косяк.               Харрингтон непроизвольно выпрямился, отталкиваясь от крыла машины, и наклонил голову, всматриваясь внимательнее. Серьезно?               Следом заметно бодрее из здания вышел Лукас, Стив не сразу соотнес его с тем худощавым подростком, которого когда-то знал. Плечи стали шире, движения увереннее, а взгляд собранее. В руках он нес банки краски и связку кистей, тихо позвякивая металлическими ручками.               — Не хочешь помочь? — раздраженно выдохнул Байерс, когда лестница снова пошла в сторону.               — Я как раз страхую, — ответил Синклер, перехватывая банки, чтобы не расплескать краску, и кивнул на перекладины, — Это ты ее раскачиваешь.               — Потому что она весит тонну, — огрызнулся Джонатан, ставя лестницу на землю с глухим стуком. Он распрямился, потер поясницу и добавил: — В следующий раз твоя очередь.               Лукас театрально вскинул руки, банки громко звякнули.               — Без проблем, — протянул он с подчеркнутой покладистостью.               Байерс закатил глаза и, не отвечая, потащил лестницу ближе к фасаду, устанавливая ее прямо под вывеской. Он вытер лоб предплечьем, оставив на коже темную влажную полосу, и на секунду замер, оценивая расстояние до букв.               Харрингтон вдруг понял, что не знает куда деть собственные руки, а еще, что ему делать с лицом, способным выдать удивление быстрее, чем он успеет подобрать с пола челюсть.               Джонатан уже ухватил банку краски, зажал кисть в зубах и начал подниматься по лестнице, тихо поскрипывая металлом. Синклер встал у основания, обеими руками вцепился в алюминий, расставив ноги для устойчивости, и щурился от солнца, которое било прямо в лицо.               Стиву почти удалось убедить себя, что он растворился в фоне, став частью машины, тенью у кромки поляны. Почти.               Рука Лукаса напряглась, плечи дернулись, а взгляд сорвался с перекладины и метнулся вперед. Его лицо вытянулось, едва он увидел Харрингтона, будто перед ним призрак, которого Лукас не ожидал встретить среди запаха краски и нагретого железа.               Он уже начал разжимать пальцы, будто собираясь шагнуть навстречу, когда лестница предательски дрогнула. Металл протяжно заскрипел, перекладина под пальцами издала сухой треск, и сверху раздался сорванный, раздраженный рык Байерса:               — Держи!               Синклер мгновенно перехватил лестницу обеими руками, вбил подошву кроссовка в землю, словно собирался пустить там корни, и, не отрывая взгляда от шаткой конструкции, все же рявкнул в сторону Стива:               — Ты собираешься стоять там до пенсии?!               Харрингтон медленно выдохнул, потер переносицу большим и указательным пальцами и покачал головой, позволив уголку губ изогнуться в ленивой усмешке. Он оттолкнулся от крыла и двинулся к ним неспешной, почти показательно спокойной походкой.               — Пока букву не закончу – никуда, — донеслось сверху, Джонатан, свесившись с высоты, продолжал выводить мазок.               Байерс наклонился, чтобы глянуть вниз, и на секунду замер, увидев Стива.               — Ты вовремя, — сказал он таким тоном, словно Харрингтон опоздал на собственную казнь, но явился аккурат к моменту, когда палач ушел.               Стив фыркнул, остановился рядом с Лукасом и скрестил руки на груди.               — Даже не надейтесь, — бросил он, кивнув на лестницу.               Лукас хмыкнул, но по тому, как дернулась его щека и как он сжал губы Харрингтон понял: тот едва сдерживается, чтобы не отпустить все к чертям и не врезаться в него объятием. И только страх, что Джонатан вместе с банкой краски и своим трагическим выражением лица полетит вниз, удерживал его на месте.               — Рад тебя видеть, — улыбнулся он.               Стив по привычке потер шею, отвел взгляд к вывеске, к недокрашенной букве, к облупленному кирпичу.               — Да… я тоже, — кивнул он, — Что вы делаете?               Байерс что-то ядовито пробормотал, явно намереваясь ответить, но дверь станции вдруг с грохотом распахнулась.               Харрингтон повернул голову, мир на секунду сделал странный скачок.               На пороге стояли Уилл и Майк.               Байерс вытянулся, в движениях появилась размеренность, которой раньше не было. Лицо уже не казалось таким открыто уязвимым, в нем появилась внутренняя дисциплина человека, который научился держать себя, даже если внутри штормит.               Уиллер, напротив, словно весь состоял из углов и импульса: шаг – резкий, жест – рубящий, слова вылетают быстрее, чем он успевает подумать, но теперь в этом не было прежней беспорядочной истеричности.               — Почему этот старый хрыч отрицает, что чертовы тоннели – идеальный способ перемещения? — раздраженно бросил Майк, хлопнув ладонью по лбу.               — Он не отрицал, — устало возразил Уилл, подняв руки в примирительном жесте, — Он сказал, что их сначала нужно проверить.               Они сделали еще несколько шагов вперед, споря на ходу, и только тогда их взгляды наткнулись на Стива.               Брови Уиллера поползли вверх, а затем на лице медленно расползлась довольная, почти хищная улыбка, от которой у Харрингтона когда-то регулярно дергался глаз.               — Ого, — протянул он, прищурившись, — Кажется, сегодня будет весело.               Байерс толкнул его локтем в бок, бросив предупреждающий взгляд.               — Не начинай, — пробормотал он, а потом посмотрел прямо на Стива, — С возвращением.               — Ага, — коротко ответил Харрингтон, пряча руки в карманы куртки, — Кто-нибудь объяснит, что здесь вообще происходит? И что это за…               Он не договорил.               Изнутри станции раздался вопль, от которого по спине Стива пробежал электрический ток.               — ГДЕ ЭТОТ ПРИДУРОК?!               Харрингтон узнал этот голос, как и знал интонацию, когда она злилась, и когда за злостью пряталась паника.               Дверь распахнулась шире, и на крыльце появилась Робин.               Взъерошенная, с тонкой прядью, прилипшей ко лбу, с полосой пыли или краски на щеке, она щурилась от солнца, прикрывая глаза ладонью, и быстро сканировала пространство, вертя головой.               Едва Бакли заметила его, она перепрыгнула через две ступени, неряшливо приземлилась, чуть не рухнув на землю, но удержалась, и в несколько шагов оказалась прямо перед ним.               Стив едва успел вдохнуть.               Удар в плечо получился с размахом, отчего перед глазами на долю секунды вспыхнуло белое пятно.               Харрингтон поморщился, машинально прижал ладонь к пострадавшему месту и выдохнул сквозь зубы, стараясь не выглядеть так, будто его только что переехал грузовик.               — Я понимаю, заслужил, — пробормотал он, — Но силу-то можно было рассчитать?               Робин ткнула в него пальцем, в ее жесте было столько обвинения, что хватило бы на полноценный судебный процесс.               — Ты… — начала она, — Ты вообще…               Бакли осеклась на полуслове. Ее губы дрогнули, челюсть сжалась так, будто она буквально удерживала что-то рвущееся наружу. Стив видел, как у нее сбилось дыхание, как напряглись плечи и как злость держится на тонкой нитке.               И в следующее мгновение эта нитка порвалась.               Робин шагнула вперед и обняла его.               Это был таран: короткий, злой, с накопленным за все время отсутствия возмущением. Харрингтон машинально отступил на полшага, чтобы не завалиться назад, но все же обнял ее в ответ.               — Эй, эй, полегче, — выдохнул он, скосив взгляд в сторону остальных. — Ты же знаешь, я хрупкий и ранимый.               Бакли уткнулась лбом ему в плечо всего на секунду, а потом резко отстранилась, будто вспомнила, что у них тут публика и вообще она собиралась устраивать разнос, а не сцену примирения.               Робин вытерла нос тыльной стороной ладони, сердито фыркнула и ткнула его пальцем в грудь.               — Если ты сейчас скажешь, что «так было нужно», — процедила она, — То тебе прилетит чем-то потяжелее.               Стив прыснул, не удержавшись, это была Бакли – до последней ноты, до последней угрозы, готовая сначала ударить, а потом убедиться, что ты цел.               — Даже не собирался оправдываться, — отозвался он, подняв ладони, — Я сегодня удивительно благоразумен.               Сбоку протянулся разочарованный голос Майка:               — Я рассчитывал на что-то посерьезнее.               — Да, хотя бы на синяк посолиднее, — хмыкнул Синклер, перехватывая лестницу поудобнее и смахивая пот со лба тыльной стороной ладони.               — Держи ровнее! — рявкнул сверху Джонатан, вцепившись в банку краски.               — Поверь, это только разминка, — негромко заметил Уилл, загадочно улыбнувшись.               — Ты сейчас угрожаешь или предупреждаешь? — Харрингтон повернулся к нему, нахмурившись.               Со стороны двери донеслось тяжелое, сиплое покашливание – знакомое до неприятного спазма где-то под ребрами.               Он медленно повернул голову.               На крыльце стояла Нэнси, мягко махая ему рукой в знак приветствия. Рядом – Одиннадцать, с короткими волосами, непривычно открытым лицом и почти светящейся улыбкой. Чуть в стороне – Бертон, с видом человека, который только что идеально разыграл шахматную партию и теперь наслаждается эффектом.               А за ними.               Хоппер.               Осунувшийся, похудевший, с сероватым оттенком лица и усталой линией рта, словно на него разом навалилось десять лишних лет. В плечах все тот же, тяжелый, приземистый, с привычной складкой между бровей.               Живой.               — Какого?.. — выдохнул Стив.               Он шагнул вперед, словно расстояние могло прояснить происходящее. В голове лихорадочно перебирались варианты: ошибка, двойник, сон, перегрев на солнце, ни один не держался дольше секунды.               Мертвые не кашляют.               Мертвые не стоят на крыльце, сложив руки на груди, с тем самым выражением «ну и что ты на меня так смотришь, парень?».               Робин шумно втянула воздух и пробормотала с нарочитой сухостью:               — Придется проводить тебе экскурсию по последним событиям, Харрингтон. Ты слегка… отстал от программы.               Стив уже открыл рот, чтобы обрушить на них целый шквал вопросов: где вы его нашли, почему молчали, как это вообще возможно, когда дверь станции снова скрипнула.               Дастин.               Это был не тот мальчишка, который спорил с пеной у рта, размахивал руками и говорил быстрее, чем успевал думать, словно мир держался на том, что Хендерсон обязан доказать свою правоту хоть столбу, хоть Харрингтону, хоть федеральному правительству.               Этот Дастин вытянулся, плечи стали шире, волосы – длиннее и беспорядочнее, а в руках он держал стопку измятых листов со схемами, аккуратно исписанных заметками.               Стив поймал себя на том, что уже готовится. В голове заранее зазвучал знакомый разгон: «Ты вообще понимаешь, что творишь? Где ты был?» – громко, с интонацией обвинителя и обиженного младшего брата одновременно.               — О, — глухо выдохнул Хендерсон, на секунду отрывая глаза от листов, — Ты надолго?               Язык будто прилип к небу. Слова, которые секунду назад толкались внутри, внезапно сбились в глухой ком. Харрингтон моргнул, перевел взгляд с Хендерсона на бумаги в его руках, потом обратно, пытаясь выиграть хоть долю секунды.               «Да» – слишком уверенно, почти как обещание, к которому он не готов.       «Нет» – как очередное предательство.               «Не знаю» – самое честное и потому самое опасное.               Ответа Стив так и не дал.        

***

              Музыка давила. Бас шел плотной волной, будто кто-то методично бил кулаком в стены дома, а от этих ударов дрожали не только стекла, но и ребра. Харрингтон уже перестал различать, где заканчивается звук и начинается физическое воздействие: ритм проходил сквозь грудную клетку, отдавался в зубах, оседал под языком металлической горечью и сладковатых, приторных духов, которыми было пропитано все вокруг.         Кухня была переполнена людьми, которые то и дело протискивались мимо него, задевая локтями, проливая что-то на пол и громко смеясь.              Прямо за его спиной «вампир» в дешевом, коротком плаще расправлял плечи и с показной небрежностью рассказывал «фее» в блестящем мини, что «вообще-то играет за университет», едва не зацепив клыками пластиковый стакан. Девчонка слушала вполуха, поправляя пластмассовые крылья и разглядывая отражение в окне. У входа двое «зомби» устроили конкурс на самый убедительный стон, шатаясь друг на друга и чуть не снеся стол с чипсами, который опасно покачнулся, прежде чем устоять. У холодильника «призрак» с простыней, перекинутой через голову, слепо искал край стакана, разливая пунш по столешнице, а девушка в кошачьих ушках хохотала, будто наблюдала шедевр комедии.               Стив стоял у кухонного островка, упершись ладонями в холодный камень столешницы, и смотрел на пластиковый стакан перед собой. Белесый, чуть смятый по краям, с темным отпечатком губной помады – фиолетовой, с холодным подтоном. Он провел большим пальцем по ободку, осторожно обходя след, словно тот мог обжечь.              В какой момент вечер свернул не туда? Или, наоборот, именно туда, куда и должен был?               Еще пару часов назад Харрингтон репетировал в голове разговор с Амандой: ровные фразы, спокойный тон, правильные паузы. Идеальный сын, который, наконец, принимает правила игры. Он почти видел, как это будет выглядеть со стороны: сдержанность, взрослость, согласие.              А теперь – этот дом, липкий пол, неоновые огни, мельтешение лиц, которые Стив, вероятно, больше никогда не увидит.               И Робин.              Харрингтон до сих пор не мог понять, как у нее это получилось. Она, всего лишь, бросила безапелляционное: «ты мне должен», а он пошел. Без попытки остаться в своем упрямом стоянии на месте, словно внутри действительно щелкнул выключатель, и сопротивление отключилось, оставив только глухую усталость.              После всего увиденного, после лиц, с которыми Харрингтон уже мысленно попрощался, после взгляда Хоппера, накопленным за месяцы молчанием. Все вокруг стало приглушенным, даже Бертон, стоявший неподалеку с выражением человека, который знает что-то больше остальных, в тот момент превратился в размытое пятно на периферии.       Дома у Бакли пахло лаком для волос и крепким кофе, запахи смешались в странный, почти бодрящий коктейль. Она металась из комнаты в комнату, стаскивала с кровати одежду, комкала ее, швыряла обратно в шкаф, вытаскивала коробки, открывала их и закрывала, примеряла серьги перед зеркалом, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, и тут же раздраженно снимала их.               Стив прислонился бедром к ее столу, скрестив руки, и наблюдал, как постепенно возвращается ясность. Робин, с ее суетой и быстрыми репликами, странным образом действовала лучше любого кофе.              — Так, — сказал он, нахмурившись, когда она подняла зеленую куртку на уровень глаз и придирчиво осмотрела ее швы, — Радиостанция вам зачем?               Бакли фыркнула, стряхнула с плеча воображаемую пылинку и, не глядя на него, ответила:              — Военные начали возню в Изнанке. А открытый портал у нас всего один – в центре города. Если подгадать момент, можно проскочить вместе с ними и попробовать добраться до Векны.       Харрингтон оттолкнулся от стола, прошелся по комнате, затем снова остановился.              — Ты не ответила на вопрос, — уперся он.              Макс, устроившийся в кресле у книжной полки, лениво перелистнул страницу, не удосужившись поднять глаз.               Робин накинула куртку поверх белой майки, подтянула воротник, оценивающе прищурилась своему отражению и провела ладонью по волосам, приглаживая выбившуюся прядь.              — Знаешь сколько в городе глушилок? — сказала она, проверяя, как сидят плечи куртки, — Нам нужна связь, мы будем выходить в эфир по утрам и передавать Хопперу информацию. Он сейчас не горит желанием появляться на людях.              Стив коротко кивнул. Да, это звучало разумно. Человек, который официально мертв, не может просто вернуться и раздавать интервью.       — А информацию вы где брать собираетесь? — спросил он, и перевел взгляд на Бертона, не скрывая скепсиса.              — Допустим, у нас есть источник по ту сторону, — произнес Макс, не спеша открывать глаз от страниц.              Харрингтон усмехнулся. Конечно. Источник. Шпион. Тайный агент. Все это звучало как чья-то чрезмерно увлеченная фантазия – и почему-то именно из уст Бертона.               — И когда вы хотите начать?               — Мы готовимся, — ответила Бакли, наклоняясь ближе к зеркалу и разглядывая зубы, проводя по ним языком, словно проверяла, не осталось ли следов кофе, — Собираем график патрулей в центре, смены караульных, а еще ждем, пока Мюррей доставит Хопперу оружие и все необходимое.               Стив скосил взгляд в сторону кресла.              — А этот каким боком? — он небрежно кивнул на Бертона, будто речь шла о торшере, который забыли вынести из комнаты.              Макс медленно оторвался от книги, заложил палец между страницами и поднял глаза.               — Это была идея Дастина, — безмятежно ответил он.               — Ну да, — протянул Харрингтон, закатывая глаза и усмехаясь уголком рта, — Кто бы сомневался.               Робин схватила расческу и принялась энергично прочесывать волосы, приподнимая их у корней.              — Бертон как никто другой знает, чего можно ожидать от Векны, — затараторила она, — А еще знает, где эта ходячая мумия может затаиться, если кто и способен предугадать его ходы, так это он.               — И вы уверены, что он не соврет или не скроет что-то от вас? — отчеканил Стив, — Никаких сюрпризов, никаких «ой, мне жаль, что так вышло?»               Бакли замерла. Через зеркало их взгляды встретились: ее быстрый, его жесткий и настороженный.               — Мы не идиоты, — пробормотала она, откладывая расческу, — Прежде чем посвящать его в детали, Одиннадцать полностью проверила его голову. Там пусто.         Харрингтон медленно кивнул, но складка между его бровями не исчезла.               — И ты думаешь, что так будет всегда?               — Она делает это почти каждую неделю. Хоппер настоял. — Робин снова нырнула в шкаф, — И, между прочим, Макс не возражает.         Через секунду Бакли вытащила вешалку: джинсовая куртка с меховым воротником, клетчатая рубашка, красный жилет. И шагнула к Бертону и протянула комплект с таким видом, будто вручает форму перед выходом на сцену школьного спектакля.               — Давай, переодевайся, — бодро сказала она, — Время тикает.               Макс поднялся, аккуратно положив книгу на подлокотник, взял вешалку и на секунду задержал глаза на Стиве, прежде чем выйти.              Харрингтон проводил его взглядом до самой двери, дождался, пока та закроется, и только потом провел ладонью по затылку.         — Это сейчас что было? — кивнул он в сторону коридора, скривив губы.               Робин захлопнула дверцу шкафа бедром, развернулась к нему с таким видом, будто он спросил, почему небо синее.               — Так Хэллоуин же, — заявила она, пожав плечами, — Ты как раз вовремя.               Стив медленно покачал головой, прищурившись.               — Если ты собираешься втянуть меня в какую-то костюмированную авантюру, сразу предупреждаю – я пас.              Бакли остановилась в полушаге. Брови взлетели вверх, потом сошлись к переносице.              — О, правда? — протянула она.               И тут же сорвалась с места.              — Думаешь, одному тебе было тяжело? — слова полились быстро, цепляясь друг за друга, — Я рада, что ты здесь, правда рада, но я одновременно бешусь, потому что ты просто исчез. Без записки. Без «я жив, не переживай». Ноль. Пустота. Как будто ты персонаж какого-то пафосного фильма, который драматично шагает в закат под музыку, и камера такая – о да, посмотрите, как ему больно.              Робин ходила по комнате, размахивая руками, чуть не задела стул, развернулась обратно и остановилась перед ним, ткнув пальцем в грудь.              — Сраный король драмы.         — Слушай, — Харрингтон закрыл глаза на мгновение, провел пальцами по переносице, собираясь с мыслями, — Все вышло спонтанно, ясно? Мне нужно было… — он запнулся, — Переключиться. Выдохнуть.         Стив провел ладонью по лицу, задержав ее на подбородке.              — И да, я рад, что сейчас здесь. А не в баре на смене.               — Стоп, не хочу ничего слышать, — Бакли вскинула ладонь почти ему под нос, — Ты мне должен.                — Должен? — он моргнул, склонив голову набок.               — Ага, — отрезала она, — Как решил, что можешь красиво исчезнуть, а мы тут сами разберемся. Пока ты там «перезагружался», мы собирали друг друга по кускам. Хоппер вернулся из мертвых, Стив, ты понимаешь вообще? Город заполонили военные, Майк орет на всех подряд, от Джонатана не дождешься и слова, Нэнси делает вид, что держит все под контролем, а я… — Робин шумно втянула воздух, — Я между ними, как диспетчер в психушке.         — Я не думаю, что сраная вечеринка с пьяными подростками где-то на окраине города как-то поможет нам всем, — тихо ответил Харрингтон, проведя ладонью по шее, пытаясь размять застывшее там напряжение.               Бакли шагнула ближе и начала внимательно рассматривать его лицо, будто искала слабое место.               — Ты же работал барменом, да?               Стив кивнул.               — Тогда ты лучше меня знаешь, — она подняла указательный палец, — Иногда людям нужно просто напиться.               И вот теперь Харрингтон стоял на кухне, среди криков, самодельных костюмов и липкого пола, и пытался сосредоточиться хоть на чем-то, кроме фиолетового следа губной помады на стакане. Отпечаток выглядел почти вызывающе, как улика, как доказательство того, что он здесь, среди этого хаоса.              Кто-то в гостиной заорал. Мимо пронеслась «мумия», зацепив его плечом.         Он уловил движение рядом и знакомый запах духов Робин, вперемешку с лаком для волос.              — Ты не видел Вики? — наклонившись ближе, спросила она, вертя пластиковую трубочку, а потом согнула ее, переломила пополам и тут же начала мять кусочки.               Стив повернул голову и уставился на нее так, будто она только что сообщила о государственном перевороте.              — Подожди… — он приподнял брови, — У вас что-то намечается?..               Бакли фыркнула, смерив его взглядом.              — Конечно, ты бы еще через пару лет решил вернуться и удивился.               И, не дав ему вставить ни слова, подняла стакан и сделала глоток. По выражению ее лица Харрингтон понял: это либо пунш, который решил притвориться виски, либо виски, который пытается сойти за пунш. В любом случае – преступление.               Стив уже собирался сказать, что демонстрировать стойкость пластиковым стаканчиком необязательно, когда рядом возник Бертон, в своем чересчур старательном образе Марти Макфлая.              — Как думаете, — вкрадчиво спросил он, кивая в сторону гостиной, — Та невеста на меня так смотрит просто так или с намеком?              Харрингтон медленно повернул голову. В толпе действительно маячила «невеста» – фата, пластиковый нож, яркая алая помада.              Мир на секунду показался ему особенно абсурдным.              — Она смотрит, — сухо сказал он, — Потому что ты стоишь посреди кухни и анализируешь выражение ее лица вслух.       — А ты, я смотрю, занят более серьезными исследованиями, — усмехнулся Макс, — Например, курсом криминалистики по следам помады.               В голове на секунду мелькнула вполне конкретная картинка: как легко утопить человека в чаше с пуншем и сделать вид, что это несчастный случай.              Стив сделал шаг вперед, но Робин вклинилась между ними раньше, чем он успел что-то ответить.               — Так, — она хлопнула ладонями, — Если девушка смотрит на тебя так, будто выбирает между «съесть» и «поцеловать», это хороший знак. Либо ты ей нравишься, либо у тебя что-то на лице. В обоих случаях перестань выглядеть как олень перед фарами и иди уже.               Бертон моргнул, будто обрабатывал информацию, затем выпрямился, расправил плечи с напускной серьезностью, словно ему только что вручили орден за храбрость, и двинулся к «невесте».               Харрингтон проводил его взглядом, прищурившись.              — Это сейчас что было? — пробормотал он, не отрываясь от удаляющейся фигуры Макса, поправляющего на ходу рукава.               Бакли потянулась к чистому стакану, перехватила бутылку с янтарной жидкостью, что стояла у стены с видом заговорщика, терпеливо дожидавшегося подходящего момента. Ее пальцы на секунду задержались на горлышке, будто взвешивала, стоит ли наливать больше.               — Помогаю человеку хотя бы немного вернуть вкус от жизни, — отозвалась она, встряхнув запястьем, — Иногда достаточно напомнить, что у него вообще есть шанс на нормальное существование.               Стив хмыкнул, принимая стакан, пластик прогнулся под пальцами.              — Ты только что отправила Бертона к девушке с пластиковым ножом, — заметил он.               — Одно другому не мешает, — отрезала Робин и налила себе, — Если она на него смотрит, значит, есть причина. А если причины нет – он что-нибудь придумает. Ты же знаешь Макса.              О, Харрингтон знал. И именно поэтому предпочел бы, чтобы тот придумывал это «что-нибудь» подальше от него.              Несмотря на все, Бакли держалась бодро, даже слишком: плечи расправлены, подбородок чуть выше обычного, глаза блестят, но в уголках губ – напряжение, которое Робин, по своему обыкновению, прятала за словами.              — А тебе кто поможет? — спросил он.              — Мы оба знаем, — ответила она и, поставив бутылку на стол, легко стукнула своим стаканом о его, — Так что давай без философии.              — За то, чтобы стало проще, — сказал Стив, подыгрывая ее тону.              — За то, чтобы стало терпимо, — уточнила Бакли, вскинув стакан.               Сделав глоток, Харрингтон отметил почти с ленивым удивлением, что не поморщился, горечь будто прошла мимо, не задержавшись ни на языке, ни в горле. Алкоголь оказался самым простым элементом этого вечера: не требовал решений, не задавал вопросов, не ждал правильной реакции.               Он опустил стакан, повертел его в пальцах и позволил взгляду медленно пройтись по кухне, затем по гостиной, по дверному проему, где толпа пульсировала: сжималась, расползалась, сталкивалась, смеялась, жила собственной, отдельной от него жизнью.              Лампы бросали на лица теплые пятна света, костюмы мелькали: ведьмы, вампиры, что-то блестящее, что-то нелепое, но среди этого хаотичного движения Стив уловил рыжую вспышку.              Сначала – только цвет, как искра меди в полумраке. Потом – очертания. Девушка двигалась осторожнее остальных, будто не хотела, чтобы ее задели. Темные узкие джинсы с высокой талией, подтяжки крест-накрест, белая рубашка с закатанными рукавами, короткая кожаная куртка, на поясе болтался пластиковый пистолет.              Харрингтон ткнул Робин локтем в бок, не отрывая глаз от рыжей макушки.              — На шесть часов, — выдохнул он.               Бакли вскинула голову так резко, что едва не задела его подбородком. По ее лицу пробежала быстрая цепочка реакций: удивление, как вспышка, затем напряженная сосредоточенность, и, наконец, короткая решимость, почти комичная в своей серьезности.               Робин выпрямилась, провела ладонями по куртке, будто стряхивала невидимую пыль, потом взъерошила волосы, собрала их обратно и поправила воротник.               — Ну? — спросила она, поворачиваясь к нему, — Я выгляжу так, будто у меня все под контролем? Только честно.               Стив склонил голову, изображая придирчивый осмотр. Зеленая куртка, белая майка, выражение лица «мне все равно», которое всегда означало «я не нервничаю», хотя Бакли делала это всегда, когда на горизонте появлялась Вики.       — Вылитая Эллен Рипли, — сказал он.               — Отлично, — кивнула она, глубоко вдохнула и, уже отходя, добавила: — Пять минут. Если я не вернусь, значит, меня похитили, и ты обязан рассказать мою историю максимально драматично.               — И не забуду приплести пришельцев, — усмехнулся он.              Робин фыркнула и, подняв подбородок выше обычного, пошла через толпу, лавируя между людьми, и в последний момент расправила плечи перед тем, как приблизиться к Вики.       Ну хоть у кого-то вечер движется вперед, а не по кругу.        Харрингтон подхватил бутылку, налил себе еще и двинулся по дому. Его задевали плечами, кто-то орал слова песни, путая строчки, кто-то спорил о том, какой фильм «недооценен», кто-то смеялся. Воздух густел от духов, сладкого пунша и разогретых тел.              У лестницы он заметил знакомый профиль.              Билли Харгроув.              Тот с привычной, почти вызывающей ленцой устроился на перилах, как на троне. Короткий жесткий «ежик» подчеркивал резкость скул, кожаная куртка с широкими плечами блестела молниями в свете ламп. Он слегка наклонил голову к девушке рядом, слушая ее шепот и иногда поглядывая в сторону гостиной.               Ее пальцы «невзначай» скользили по его рукаву, задерживаясь на груди. Билли отвечал ленивой полуулыбкой, в которой было разрешение додумать за него все, что ей хочется.         Стив задержал на них взгляд ровно настолько, чтобы удостовериться: сценарий тот же, актеры не меняются. Он отвел глаза, надеясь, что в этот раз вечер обойдется без обмена колкостями с Харгроувом, особенно с учетом его новой прически, которая будто кричала: «Смотрите, я теперь еще непредсказуемое».       

Daryl Hall & John Oates - Out Of Touch 

      Музыка внезапно сменилась, ритм стал быстрее, резче, басы ударили плотнее, толпа качнулась, словно бы ее толкнули изнутри. Кто-то врезался Харрингтону в плечо, чья-то рука задела его стакан, и прежде чем он успел шагнуть в сторону, на него налетела парочка.              Девушка в черном платье с открытой спиной, в ведьминском колпаке тянула за руку блондина в бежевом пальто прямо к центру гостиной. Он, спотыкаясь, обернулся на ходу, блеснув очками в круглой оправе, а ладони взметнулись в примирительном жесте.                — Прости, приятель, — крикнул парень, перекрывая музыку.               И пожал плечами, будто извиняясь за собственную легкость, за то, что у него так просто получается смеяться и нестись вперед.               Стив опустил глаза. Виски уже стекал по его пальцам, теплыми дорожками капал на пол, оставляя темные пятна. И не пытаясь спасти остатки, перевернул пустой пластиковый стакан в руке и швырнул его в сторону стены. Тот глухо ударился о плинтус и отскочил.              В доме стало тесно, с каждым вдохом в воздухе будто прибавилось голосов, движений и историй. Он провел ладонью по шее и направился к выходу во двор.         Взгляд снова, почти помимо воли, вернулся к той парочке, будто в комнате существовала невидимая нить, которая тянула его именно туда, сквозь мельтешение костюмов и чужие плечи.       Лица девушки Харрингтон по-прежнему не видел. Широкие поля колпака отбрасывали густую тень на глаза, а к козырьку была пришита тонкая, едва заметная сетка, которая колыхалась при каждом повороте головы, запаздывая на долю секунды. Эта полупрозрачная преграда скрывала выражение, оставляя только намек на него, делая ее одновременно реальной и странно недосягаемой, как сон, который помнишь ощущением, но не деталями.              Музыка била короткими, упругими акцентами, и ведьма ловила их телом. Она шагнула назад, скользя по полу, потянула парня за руку и тут же отпустила. Блондин пошел за ней, смеясь, подстраиваясь под ее траекторию, словно они давно выучили простое правило: ты ведешь – я догоняю.                «Ведьма» кружила вокруг него по собственной орбите, то сближаясь так, что их пальцы встречались и коротко сжимались, то отступая на шаг, оставляя между ними тонкую линию притяжения: быстрый наклон головы, едва заметный рывок плечом, взгляд, который угадывался даже через тень.              Иногда она обходила его сзади, словно растворялась, и он, не глядя, разворачивался на пол-оборота, и они оказывались лицом к лицу ровно в тот момент, когда бас проваливался глубже.                 Стив смотрел дольше, чем собирался. Внутри неприятно тянуло от пустоты под ребрами, словно он видел тех, кто легко дышит там, где Харрингтон сам привык экономить воздух.         И когда парень вдруг поднял руку и коснулся ее щеки, «ведьма» не застыла, не позволила моменту скорой близости стать важнее движения. Она юркнула под его ладонью, как вода, не терпящая границ, провернулась вокруг своей оси так быстро, что сетка на колпаке взметнулась, на миг открыв линию ее улыбки, и, с легким наклоном корпуса, сделала реверанс.         От которого сердце Харрингтона пропустило удар, провалившись куда-то в пятки.               Он моргнул, потом еще раз, провел ладонью по лицу, стирая липкий жар дома, и уставился в пол. Слишком знакомое движение, тот самый наклон головы. Стив узнал бы его из сотни.              Из тысячи.               Но мозг любит подбрасывать совпадения, когда ему скучно.       Харрингтон отыскал глазами дверь во внутренний дворик и двинулся туда, протискиваясь мимо кого-то с блестящими фольгированными крыльями. Он обогнул пару, прижимающуюся к стене, будто они пытались раствориться в обоях, и вышел наружу.         Прохлада без прелюдий ударила в лицо. Стив замер на крыльце, прикрыв глаза на секунду и позволяя воздуху заполнить легкие до конца. Доски под ногами были влажными от вечерней росы, перила холодили ладонь. В темноте дворика висели оранжевые гирлянды, вырезанные тыквы, бумажные привидения на нитках, которые покачивались от каждого порыва ветра и шуршали, как тонкие крылья насекомых.               Он сунул руку в карман, нашел пачку по привычному изгибу картона, щелкнул крышкой. Сигарета легла между пальцев, внутренний спор: «не надо» и «да плевать» – закончился, не успев начаться.              Сейчас капитуляция была куда проще, борьбы.              Зажигалка вспыхнула, обдав лицо теплым отблеском. На мгновение в стекле дверного окна отразился его собственный силуэт и тут же исчез. Харрингтон жадно втянул дым, горечь легла на язык и будто отодвинула шум внутри черепа на полшага назад.         Плечи опустились сами собой. Пульс перестал толкаться в горле. Мысли, еще минуту назад лезшие друг на друга, распались и улеглись. Осталось простое: темная улица за оградой, редкие фары, которые скользили где-то вдалеке, ветки над крышей, качающиеся в такт ветру.              Стив стряхнул пепел и медленно выдохнул, выпуская из груди лишний гул.              Дверь за спиной приоткрылась, выпуская наружу теплый пласт запахов: алкоголь, сладковатые духи, перегретый воздух, а следом – женский голос с легкой хрипотцой, тянущий гласные.         — Ну и кто ты у нас? — насмешливо протянула она, — Очередной терминатор? Тогда, где твои очки?               Стив неторопливо повернулся, уже готовя в голове язвительный ответ, что-то про бюджетные ограничения и плохую логистику, но слова застряли на полпути.               Перед ним стояла «ведьма».               Широкополый колпак, тонкая сетка, тень на лице. Но теперь свет с крыльца падал ближе, и сквозь вуаль проступали детали, которые Харрингтон не мог игнорировать: белый грим, прорезанный черными штрихами, словно трещинами, губы, подчеркнутые темной помадой, скулы, подведенные тенями так, что лицо казалось маской, готовой рассыпаться при малейшем прикосновении.         — Что, уже не смешно? — спросил он, склоняя голову к плечу.               Она выпрямилась так, будто мгновенно протрезвела.               — А вот тебя здесь быть не должно.               Стив раздраженно вскинул бровь. Мир, где он уже успел увидеть Хоппера живым, а Бертона – флиртующим, заставлял эту фразу звучать почти абсурдно.               — Тут вход по спискам? — бросил он, — Или ты охраняешь территорию?               «Ведьма» усмехнулась краем губ, будто услышала внутри себя какую-то подтвержденную догадку, и потянулась левой рукой к колпаку. Пальцы запутались в сетке, потом уверенно потянули вверх, смахнув с лица и тень, и преграду, открыв лицо.               Сначала Харрингтон увидел глаза.              Зеленые, те самые, в которых часто виднелось его отражение. Помада – с фиолетовым отливом, чуть смазанная в уголках. Рваная челка, неровно падающая на лоб, те же скулы, та же линия подбородка, которую он мог бы нарисовать с закрытыми глазами.         Вайолет.               Сигарета в его пальцах вдруг стала неподъемной, будто табак внутри превратился в свинец. Сердце сбилось с ритма, споткнувшись о лишний удар, и неприятно ухнуло куда-то вниз, в живот.       Картер шагнула ближе, нарушая дистанцию без тени сомнения. Белый грим на лице казался фарфоровым в свете гирлянд, трещинки у виска подчеркивали изгиб брови, а глаза – ясные для той степени опьянения, которую выдавал запах виски, исходящий от нее.       — А я-то думала, ты начал новую жизнь, — фыркнула она, проводя взглядом по его плечам, по вороту куртки, по руке с сигаретой.               И прежде чем Стив успел опустить ладонь, ее пальцы ловко перехватили никотиновую палочку, будто Вайолет делала это уже тысячу раз.              Картер поднесла ее к губам, вдохнула, щурясь от дыма, оставила на фильтре фиолетовый след и выдохнула в сторону,         — Но, видимо, что-то пошло не так, раз ты здесь, — добавила она, не отрывая от него глаз.               — Соскучилась? — коротко усмехнулся он, забирая сигарету так быстро, словно та могла в ее руках стать доказательством его слабостей.              Едва их пальцы соприкоснулись на долю секунды, как Вайолет наклонила голову к плечу, прищурилась, внимательно изучая его лицо, будто наблюдала за реакцией подопытного.              Будто прямо сейчас проводила эксперимент.              Картер. Чертова Картер.              Мозг все еще отказывался соединить Вайолет с этой ведьмой в колпаке, с размазанным по скулам гримом и пьяной, но удивительно точной речью.               — Робин внутри? — вдруг спросила она, растягивая гласные, взгляд, минуя его лицо, скользнул к приоткрытой двери.               Харрингтон помолчал дольше, чем следовало. В голове щелкали вопросы, которые он не собирался задавать вслух: когда она научилась говорить так?       И почему его это вообще волнует?               — Где-то там, — коротко ответил он, не вдаваясь в подробности.               Картер кивнула и крутанула колпак в руках. Она задумчиво провела ногтем по шву, проверяя строчку, словно это было куда важнее разговора.               — Передай ей, чтобы не тормозила с Вики.               — А что насчет тебя? — вырвалось у него прежде, чем Стив успел прикусить себе язык.               — А вот с этим проблемы, — сказала Вайолет и даже улыбнулась, — Я предупредила ее: если она решит ко мне подойти, я могу стать очень откровенной. И тогда о ее вкусах узнает больше людей, чем ей хотелось бы.               Харрингтон уже набрал в грудь воздух, чтобы спросить: с какого момента личная жизнь Бакли стала для нее разменной монетой и почему она говорит об этом с этой легкой, почти игривой улыбкой.              Но Картер не дала ему договорить.       Вайолет отвернулась, шагнула к окну рядом с дверью, оперлась ладонью о раму и прищурилась, всматриваясь в толпу внутри. Музыка била в стекло, тени мелькали, свет бегал по ее лицу, подчеркивая трещины в белом гриме.         — И скажи ей, чтобы не тянула, — пропела она, — Билли уже интересовался этой медсестричкой. Дважды.               Стив повернул голову туда же, различая через стекло только хаос движения. Но воображение мгновенно дорисовало: лестница, расслабленная поза, ленивый взгляд, который медленно присваивает пространство и людей.               И Робин, идущая прямиком к Вики.         — Ты серьезно сейчас? — он вернулся к Картер, вскинув брови.              Вайолет лишь пожала плечами и двинулась в сторону двери, будто разговор действительно исчерпан, будто она просто выдала ему инструкции и теперь пора вернуться к вечеру.               Харрингтон уже открыл рот, чтобы бросить ей вслед что-нибудь холодное, отрезвляющее. Но Картер сама остановилась и медленно обернулась через плечо.               — И пусть не переживает, — добавила она.                Вайолет подняла указательный палец, приложив его к губам, и наклонилась ближе. Стив уловил тепло ее дыхания, запах алкоголя, никотина и сладкой тягучести, как карамель, забытая на огне.         — Ее тайна умрет вместе со мной, — прошептала она, растягивая слова, будто играла с ними.               И прежде чем Харрингтон успел хоть что-то сказать, Вайолет, покачиваясь, исчезла за дверью, оставив его на крыльце с сигаретой в руке, ладонью на холодных перилах и легким привкусом дыма во рту.       Стив не понял, когда именно она начала вести.              Как и не мог объяснить себе, что, черт возьми, сейчас произошло.