Stranger things: the beginning of the end.

      1 ноября 1986 года.       Дождь методично бился о раму, перебирая ноты, как нетерпеливый музыкант. Мелодия обволакивала комнату густой полутьмой, растворяла углы, сгущал сероватый рассвет за окном, превращая его в мягкую, вязкую дымку. Вайолет вслушивалась в мерное постукивание, и на несколько драгоценных секунд ей показалось, что можно снова нырнуть в сон – перевернуться на бок, спрятать лицо в подушке, подтянуть одеяло к подбородку и позволить утру подождать за дверью.              Но тупая боль, медленно стягивавшая виски тугим кольцом, не оставила выбора. Она расползалась изнутри, глухо пульсируя под веками, отзываясь в унисон с каждым ударом капель, а сухость во рту была почти царапающей, неприятной до раздражения. Картер с тяжелым вздохом разодрала веки, поморгала, пытаясь собрать расплывающийся потолок в единое целое, и медленно приподнялась, опираясь на локти. Простыни зашуршали, волосы упали на лицо, и она нетерпеливо откинула их назад.       Рука, двигаясь на ощупь, нашла стакан на тумбочке, холод стекла обжег ладонь приятной ясностью.              Мама. Конечно, это она заботливо оставила воду.              Вайолет жадно осушила ее до дна, позволяя влаге скользнуть по пересохшему горлу, смывая хотя бы часть горечи, осевшей там со вчерашнего вечера. Проведя тыльной стороной ладони по губам, она замерла, заметив на коже темные разводы, и, нахмурившись, перевела взгляд на подушку. Наволочка была испачкана размазанным черно-белым гримом, пятна расползлись неровными облаками.              — Прекрасно, — хрипло пробормотала она, прикрыв глаза и на мгновение прижав пальцы к переносице.              Головная боль отозвалась резче, будто возмущенная ее сарказмом. Картер осторожно спустила ноги на пол. Доски оказались холоднее, чем она ожидала, комната слегка качнулась, словно была палубой на спокойной воде. Вайолет задержалась, позволяя равновесию вернуться, затем выпрямилась, придерживаясь за край кровати.       — Запомни это утро, — отозвалась она себе под нос, — И больше так не делай. Никогда.              Пальцы скользнули по косяку двери, оставляя едва заметные следы грима. Картер посмотрела на черный мазок и раздраженно вытерла ладонь о подол платья. Она шла, придерживаясь за стену, иногда на секунду замирая, чтобы мир перестал покачиваться.       Свет под потолком ванной безжалостно вспыхнул, заставив Вайолет прикрыть глаза ладонью и только потом взглянуть на себя в зеркале.              Отражение встретило ее чужим лицом. Бледная кожа казалась прозрачной, под глазами пролегли тени, черные полосы туши тянулись к скулам, придавая ей вид усталого клоуна после представления. Вайолет склонила голову набок, внимательно всматриваясь, будто перед ней стояла незнакомка.              Пальцы медленно потянули молнию платья вниз. Ткань мягко скользнула по плечам, задержалась на запястьях, затем упала к ногам с глухим шелестом. Картер перешагнула через нее и, не глядя, подтолкнула в сторону корзины для белья.              Душ зашумел, она шагнула под воду и запрокинула голову, прикрыв глаза. Тепло постепенно растекалось по плечам, стекало вдоль позвоночника, выбивая из мышц остатки сна. Пар быстро заполнил помещение, зеркало затянулось мутной пленкой, и мир сузился до шелеста воды и собственного дыхания.              Картер простояла дольше, чем собиралась, позволяя горячим струям разогнать тяжесть в теле. Ладони скользнули по лицу, по шее, словно стирая не только косметику, но и вечер, и чьи-то слова, и собственный смех, который сейчас казался сейчас неуместным.              Когда вода была перекрыта, тишина ударила почти так же резко, как свет раньше. Придерживаясь за стену, Вайолет осторожно переступила через край ванны. Кафель под ногами оказался холодным, она быстро потянулась полотенцу.              Зубная щетка оказалась чем-то спасительно обыденным. Картер выдавила пасты больше, чем нужно, и начала чистить зубы с почти ожесточенным усердием, морща нос от мятной остроты.              Прополоскав рот, она подняла глаза. Все еще мутные от усталости глаза, пристально смотрели на нее, будто требовали ответа. Вайолет наклонилась ближе к зеркалу, оставляя тонкую дымку от дыхания.              В уголке губ оставалась тонкая фиолетовая линия. Она задержала на ней взгляд, словно на упрямой царапине, и осторожно коснулась подушечкой пальца.              Это почти невесомое движение вдруг вытянуло из памяти четкую, как вспышка, картину.              Ее качнуло. Пятка скользнула по влажному кафелю, и Картер вцепилась в раковину обеими руками, напрягая пальцы. Волосы упали вперед, закрывая лицо. Кафельные швы расплывались перед глазами, линии теряли четкость, вскрывая перед глазами забытые благодаря алкоголю фрагменты.              Виски. Вайолет вспомнила терпкий, сладковатый, щиплющий нос запах. Первый глоток обжег горло, разливаясь теплом, второй оказался проще, третий – естественным продолжением разговора. Где именно исчезла грань, она не заметила: между громкой музыкой, оглушающим смехом, танцами, когда чужие руки касались локтей, скользили по плечам, по талии, когда кто-то пытался протиснуться мимо.              Крыльцо стало спасением. Холодный ночной воздух хлестнул по разгоряченному лицу, приводя в порядок мысли, гирлянды лениво покачивались под ветром, рассыпая мягкий золотистый свет по влажным доскам. Здесь можно было вдохнуть глубже, расправить плечи, проверить, не подводят ли ноги.              И именно в этой прозрачной, почти звенящей тишине реальность вдруг дала трещину.              Нет.       Картер моргнула, возвращаясь к отражению в зеркале. Ее сознание упрямо перестраивало воспоминание, слой за слоем, сглаживая углы, стирая детали.       Стив не мог стоять там. Прямо перед ней.              Вайолет уже ловила себя на подобных иллюзиях: знакомый силуэт среди прохожих, поворот головы, совпадающий с его манерой, интонация, поразительно похожая на его голос. Когда думаешь о человеке слишком часто, он начинает появляться повсюду – в отражениях витрин, в случайных тенях, в паузах между словами.              Разве можно доверять памяти, если она давно перестала быть беспристрастной?              Это было наваждение. Проекция. Простое совпадение света и желания.              Проще поверить, что Картер увидела то, что хотела увидеть, чем признать, что он опирался на перила, смотрел на нее, курил,– и что она говорила и делала…              Вайолет медленно подняла голову и снова встретилась с собственным отражением. Пыталась отыскать на лице вчерашнюю дерзость, ту легкость, с которой шагнула ближе, чем позволяла осторожность. Но перед ней была лишь она – без грима, без прикрытия, с влажными прядями, прилипшими к щекам, и напряженной линией губ.              Зеркало молчало.       Не выдержав безмолвной проверки, Картер резко подняла ладони к лицу и принялась тереть кожу с неожиданной яростью: по щекам, по лбу, по губам. Пальцы скользили по разгоряченной коже, словно пытались стереть не остатки косметики, а саму возможность произошедшего.       — Хватит, — произнесла она, глядя себе прямо в глаза, — Ничего этого не было.       Вайолет еще раз провела ладонью по губам, задержалась на том месте, где недавно был фиолетовый след, и упрямо качнула головой.       — Коннор был прав, — пробормотала она, морщась,— Надо было начинать с чего-то менее радикального.       Эта фраза прозвучала как запоздалое оправдание, как попытка перевести все в разряд эксперимента, глупой попытки проверить собственную выдержку. Картер, с силой встряхнув головой, отступила от зеркала, позволяя ему снова стать просто гладкой поверхностью, отражающей ванную, а не ее растерянность.       Вайолет вышла, оставив за собой влажный воздух и легкий запах мыла, вернулась в комнату и начала одеваться. Джинсы скользнули по ногам прохладной тканью, она чуть скривилась, подтягивая их выше. Свитер мягко лег на плечи, собирая ее в привычный силуэт. Проведя пальцами по волосам, Картер попыталась уложить челку, но пряди упрямо возвращались на прежнее место. Она выдохнула сквозь зубы, еще раз провела ладонью по вискам и направилась вниз.       Кухня встретила ее теплом. Свет под потолком был мягким, рассеянным, а запах свежих вафель наполнял пространство сладостью, от которой стало лучше.              За столом уже сидела Шарлотта, аккуратно сложив руки на столешнице, с той самой лукавой складкой у губ, которая всегда означала, что она всегда видела больше, чем говорила. У плиты стояла сосредоточенная Эмили, уверенно переворачивающая вафли лопаткой              Вайолет коротко кивнула и опустилась на стул, стараясь не морщиться от внезапной волны слабости.              Бабушка без слов подвинула к ней кружку с кофе, тонкими пальцами слегка коснувшись фарфора.              — Кто-то вчера повеселился на славу, — мягко произнесла она, склоняя голову набок и прищуриваясь, будто читала ее как открытую книгу.              Картер протянула руку к кружке и обхватила ее ладонями. Тепло постепенно расползалось по пальцам, возвращая телу устойчивость.              — Можно и так сказать, — ответила она,делая глоток и прячась за паром от внимательного взгляда.              Мать поставила перед ней тарелку с золотистыми, хрустящими по краям вафлями и села напротив, придвинув к дочери сироп.       — А папа? — спросила Вайолет, оглянувшись в сторону гостиной, где было непривычно пусто.       — В центре, — ответила Эмили, поднося чашку к губам.              Картер тихо фыркнула и отломила кусочек вафли, нарочито медленно обмакивая его в сироп.       — Сегодня суббота, — заметила она, приподняв бровь.       — Этим воякам плевать на календарь,— сухо сказала Шарлотта, —А еще им абсолютно плевать и на выходные, и на семьи рабочих.       Вайолет перевела взгляд с бабушки на мать, Эмили коротко кивнула, подтверждая, и отпила кофе.       — То есть его снова подняли с утра? — уточнила Картер, хотя уже знала ответ.       — Да.              Вайолет провела вилкой по поверхности вафли, рисуя на ней узоры. Значит, в больницу придется ехать одной.              Так даже лучше.              Шарлотта, не спеша, размешала чай и прищурилась, глядя поверх пара.              — Ну и как прошел вечер? — спросила она.              Картер на мгновение задержала вдох, переводя взгляд к окну. Капли дождя медленно стекали по стеклу, вытягиваясь в неровные дорожки, и позволила себе короткую паузу, пытаясь собрать мысли во что-то последовательное.              — Неплохо,— протянула она, наклоняя голову.              Миссис Картер придвинула чашку ближе, обхватила ее обеими руками и посмотрела поверх ободка, приподняв брови.       — Неплохо – это до полуночи, а ты вернулась позже.       Вайолет лениво покрутила вилкой кусочек вафли в сиропе, наблюдая, как он темнеет и тяжелеет.       — Я была обязана проконтролировать, чтобы никто не устроил сатанинский ритуал без меня, — пошутила она с подчеркнутой серьезностью, отправляя кусочек в рот и невинно моргая.       — Вайолет…—выдохнула Эмили, прикрыв глаза, и потерла переносицу.       Бабушка тихо усмехнулась, отпивая чай и наблюдая за внучкой поверх края кружки.       — Я поддерживаю городские легенды, — добавила Картер, поднимая ладони в примирительном жесте, — Но, к вашему разочарованию, ничего драматичного не случилось.       — Совсем? — уточнила Шарлотта, аккуратно складывая салфетку, словно этим движением подчеркивала важность вопроса.       Вайолет отвела взгляд, позволив воспоминанию скользнуть по внутреннему краю сознания: свет гирлянд, прохладный воздух крыльца, чужой силуэт в полутени. Она тут же мысленно оборвала картинку, не дав ей развернуться.       — Ну… почти ничего, — признала Картер, проводя пальцем по краю тарелки,— Я где-то потеряла колпак и врезалась в кого-то в дверном проеме.       — В кого-то?— бровь бабушки приподнялась.       Вайолет усмехнулась уголком губ и откинулась на спинку стула, сцепив пальцы на животе.       — В какого-то супермена, — ответила она, улыбаясь краешком губ, — Или в его плечо, помню только, что через секунду он уже падал назад.       Картер качнула головой, вспоминая, как чьи-то руки пытались удержать равновесие, как кто-то задел стол, и пластиковые стаканы с пуншем с глухим стуком опрокинулись на пол, расползаясь липкой розовой лужей между ботинками.       Мать наклонилась вперед, поставив локти на стол, и провела пальцем по краю кружки, будто очерчивала границу между шуткой и тем, что ее по-настоящему тревожило.       — И никто не узнал тебя и не… — она запнулась, подбирая слово.       — Эми, — перебила Шарлотта, ставя чашку на блюдце с мягким звоном, — Хватит.       Вайолет подняла ладонь, как дирижер, пытающийся усмирить оркестр до того, как он сорвется в какофонию.       — Правда, все нормально.       Эмили все равно не отпустила, продолжая смотреть на нее, будто верила, что один-единственный правильно сформулированный вопрос способен обезвредить весь внешний мир, как будто кухня с ее клетчатой скатертью, запахом кофе и сиропа могла стать последней линией обороны.              Внутри Картер поднималось глухое раздражение на необходимость снова и снова объяснять, что прошлый вечер был всего лишь глупым набором случайностей: липкий пунш на полу, потерянный колпак, хохот, который наутро превращается в обычную неловкость, а не в трагедию.       — Нет, правда, —она запнулась, подбирая слово, — Все было нормально. Грим сработал на все сто.              Бабушка, уловив перемену в воздухе, задержала чашку на полпути к губам. Ладони матери, еще секунду назад занятые кружкой, вдруг неподвижно легли на стол, словно вдруг вспомнили, как держали телефонную трубку в три часа ночи той весной.              Вайолет перевела снова взгляд к окну. Дождь по-прежнему методично стучал по стеклу, капли собирались в длинные неровные дорожки и медленно сползали вниз. В их однообразном постукивании ей вдруг послышалось совсем другое – летняя тишина, когда улица казалась чужой территорией, а каждый взгляд – молчаливым обвинением.              Она невольно выпрямилась, расправляя плечи. С середины июня Вайолет почти перестала выходить одна, шаг за порог стал равен не прогулке, а проверке на прочность. Город будто сдвинулся ближе к их дому, сузил пространство, выстроил вокруг него невидимую клетку, а воздух за ее пределами стал гуще.              Ее имя печатали рядом с именем Эдди Мансона с таким постоянством, будто между типографиями существовал официальный союз, скрепленный черными буквами типографской краски. В каждой еженедельной газете находилось место для очередной версии – о «сатанинских сектах», о «прекращении убийств после землетрясения», о странных совпадениях, которые удобно складывались в пугающую картину.              Кто-то писал это с тревогой, кто-то с азартом, но почти все – с облегчением: злу дали конкретное лицо.              Когда она получала аттестат об окончании школы в душном кабинете директора, ей наивно казалось, что это станет точкой отсчета, маленькой границей, за которой все начнет выравниваться. Тот вручал ей документ, старательно избегая прямого взгляда, зрачки скользили к ее плечу, к стене, к потолку– куда угодно, только не к ее глазам, будто Картер могла проклясть его одним взглядом или хуже того, принести в жертву.              А затем сгорела мастерская отца.              Огонь в кино всегда красив – языки пламени, искры, драматический свет. В реальности это оказался жадный, грязный хаос: черный дым, въедающийся в одежду, перекошенные балки, запах горелого масла и металла. Пустота там, где раньше гремели инструменты, где Дэвид ругался, когда что-то не подходило, и довольно бросал свое короткое «ну вот», когда двигатель наконец отзывался на его упрямство.              Виновных не нашли.              Вайолет давно перестала надеяться, что найдут. Искать тех, кто «проучил семью ублюдков», в городе, где половина жителей уже решила, кого ненавидеть, – означало идти против потока, а его здесь направляли заголовки, шепот у касс и та особая сладость праведности, ради которой можно уничтожить чужую жизнь и назвать это заботой о порядке.       Теперь отец работал механиком в военном корпусе. Каждый раз, когда звучало слово «центр», в ее воображении вырастали бетонные стены, заборы, пропуска и лица с одинаково усталой складкой у рта.       Картер бесконечно возвращалась к тому щелчку рации. К легкому нажатию пальца. К тому мгновению, когда она ответила Эдди. Сколько раз Вайолет прокручивала это в голове, пытаясь мысленно задержать руку, остановить себя, сделать паузу.              Достаточно было бы секунды.              И, возможно, город не получил бы удобную мишень, Дэвид не менял бы мастерскую на бетон и пропуска, а она не сидела бы сейчас за кухонным столом, делая вид, что все происходящее вовсе не ее вина.       Но память упрямо подсовывала ей лицо Мансона. Его неловкую, попытку стоять на ногах, когда всем вокруг выдали разрешение на панику, на ярость, на коллективную истерику. Он никогда не был святым, не выглядел героем, но в том, как Эдди держался, было больше достоинства, чем город хотел признать.              И теперь уже никогда не признает.              Картер опустила взгляд на кружку. Кофе давно остыл, на поверхности застыла тонкая пленка, отразившая ее лицо.              Предательница.              Она была здесь – в теплой кухне, под мягким светом лампы, под внимательным, уже лишенным лукавства взглядом бабушки и под тревожными, суетливыми движениями матери, которая поправляла приборы.              Вайолет могла позволить себе раздражение, сарказм, даже легкость – эту странную роскошь нормальности, пусть и потрепанной.       А Эдди…              Картер прочистила горло, слегка кашлянув, и с осторожностью отодвинула тарелку на пару сантиметров, освобождая перед собой пространство.              — Ладно, — произнесла она,— Что будем делать с этим Вудом?              Вайолет выпрямилась, сцепив пальцы в замок, и перевела взгляд на Шарлотту.       — Ты сама говорила, что он не из тех, кто отступает.              Бабушка, не торопясь, подцепила ногтем край салфетки и разгладила ее на коленях.       — Сегодня я свяжусь со своим приятелем из Вашингтона, — сказала она,— И попрошу аккуратно выяснить, кто этот сосунок и откуда он вылупился.              Эмили в этот момент дотянулась до кофейника, налила себе еще немного кофе и скривилась, словно от одного лишь слова «Вашингтон» у нее разболелась голова.       — Мама… — предупредила она.       Шарлотта откинулась на спинку стула и медленно взяла нож, разрезая вафлю на аккуратные квадраты.       — Не он один умеет копать, — добавила она тем же размеренным тоном.              Картер сжала кружку сильнее, словно тепло фарфора могло удержать тревогу на расстоянии, но бабушка уже смотрела прямо на нее.       — Постарайся не вляпаться в очередную историю, — продолжила бабушка, слегка наклоняясь вперед, — Хотя бы до следующего допроса.              Вайолет слегка облизнула пересохшие губы, провела пальцем по краю кружки, чтобы отвлечься от ощущения напряжения, которое уже нарастало между грудью и плечами.       — И когда он будет?       — Вчера он, хоть и плавал в деталях, уже понял суть. Думаю, еще пара недель, — ответила Шарлотта, наблюдая, как Вайолет переваривает услышанное.              Картер медленно выдохнула, чувствуя, как «пара недель» растягивается до целой вечности, как тихий карман воздуха, в который можно спрятать голову и временно оставить за дверью тревоги, подозрения и жгучую усталость. Плечи непроизвольно опустились, спина слегка расслабилась, и впервые с утра появилось ощущение, что внутри кухни есть крошечный уголок безопасности.              — Отлично, — пробормотала она.              Бабушка, заметив этот микроскопический жест, и, словно не желая позволить ему укорениться, отложила нож с сухим звоном.              — Не обольщайся, — она постучала костяшками пальцев по столу, как по крышке гроба для иллюзий, — Нам нужно подготовиться к следующей беседе. Вчера ты была на грани.              На мгновение Вайолет захотелось вскинуться и напомнить, что вчера она сдержалась, не расплакалась, не дрогнула перед Вудом, не дала ему возможности увидеть в ней слабость. А если где-то внутри что-то и колыхнулось – это был просто человеческий предел, а не его заслуга.       Ей хотелось заявить Шарлотте, что после Изнанки и Векны, Вуд – всего лишь прилизанный пижон с блокнотом, что она проходила и не через такое, и, если он действительно думает втянуть ее в свои мелкие игры – пусть попробует.       — Хорошо, — отчеканила она, слегка наклонив голову, — Тогда начнем, когда я вернусь.       

***

             Кухня будто обрушилась на него теплой волной запахов: солоноватый дымок жареного бекона висел под потолком, сладость карамелизованного лука тянулась к коридору липкой нитью, подрумяненный хлеб отдавал сухим теплом, а кофе – крепкий, терпкий – только начинал заполнять пространство тем самым ароматом, который способен выдернуть человека из самого тяжелого сна и поставить на ноги быстрее любого бодрящего душа.              Стив замер в дверном проеме, непроизвольно вцепившись в косяк. На долю секунды у него возникло почти физическое ощущение, он словно вторгся туда, где его не должно быть, – в чужую, аккуратно выстроенную реальность, к которой Харрингтон никакого не имел отношения.              У плиты Аманда ловко поддела лопаткой край омлета, прищурившись от брызг масла. Длинные волосы были кое-как собраны на затылке, но пара упрямых прядей все равно выскользнула и мягко легла вдоль висков. Рукава клетчатой рубашки были закатаны неровно, ткань висела свободно, словно одежда была выбрана наспех, для дома, для «своих».              Своих.              И рядом с ней, почти в том же ритме, двигался его отец.              Стив моргнул, ожидая, что картинка распадется и на ее месте возникнет привычный образ: идеально выглаженный костюм, галстук, затянутый безупречным узлом, развернутая газета – плотная, как щит, за которым Виктор прятался каждое утро, бросая короткие, оценивающие взгляды поверх страницы.       Но мужчина у кофемашины был совсем другим. С растрепанными волосами, будто он провел по ним рукой в задумчивости и мятой рубашкой. Отец наклонился к панели, нахмурился, нажал кнопку, подождал, недовольно цокнул языком, снова нажал, и, тихо выругавшись себе под нос, слегка постучал по корпусу.       Это было так непривычно, что в груди поднялось глухое раздражение, перемешанное с растерянностью. Виктор участвовал. Не отгораживался – вовлекался. Не шелестел газетой – варил кофе.       Это простое, бытовое действие казалось почти кощунством.       Харрингтон сделал шаг вперед, скрипнув половицей, и заметил Макса.              Тот сидел за столом, сутулившись так, словно на плечи ему положили непосильный груз. Лицо – болезненно бледное, с сероватым оттенком, под глазами темные тени, а губы стянуты в узкую линию. В руке он держал стакан воды, глядя в одну точку на столешнице.              Жалкое зрелище.              Стив хмыкнул, вспомнив, как волок это бессвязно бормочущее тело по дорожке, как Бертон, спотыкаясь, с трагическим надрывом распевал оды своей «невесте», собираясь едва ли не падать на колено посреди тротуара. Тогда ему хотелось отпустить его и позволить рухнуть на чей-нибудь идеально подстриженный газон. Только Робин, смеющаяся, раскрасневшаяся, окрыленная после получаса с Вики, толкала его локтем и шептала что-то восторженное, не давая ему избавиться от Макса самым наипростейшим способом.       Мысль о Бакли скользнула в голове неожиданно мягко и на секунду изменила выражение его лица: Харрингтон почти увидел ее – растрепанную, с размазанной тушью и тем же опухшим лицом, что сейчас у Бертона, развалившуюся поперек кровати и с восторженным пафосом вспоминавшую каждую минуту вчерашнего триумфа.              Стив прошел к столу и сел прямо напротив Макса, нарочито громко скрипнув стулом. Бертон поднял мутные, с расширенными зрачками глаза и кивнул, сразу же сжав челюсть, а пальцы, стиснувшие стакан, побелели. Боль буквально проступала на его лице, доставляя небывало удовольствие Харрингтону.              Мисс Бертон наконец заметила Стива. Она вытерла руки о полотенце, подошла ближе, ее лицо озарилось улыбкой, без тени напряжения.              — Доброе утро, — мягко поприветствовала она, ставя на стол большую тарелку с омлетом; в желтой массе виднелись зеленые вкрапления шпината и расплавленный сыр, рядом аккуратной горкой лежал запеченный картофель, а тосты были выложены веером, — Я рада, что ты все-таки решил приехать.       Харрингтон кивнул, проведя ладонью по затылку, стряхивая остатки сна. Ее тон сбивал с толку сильнее, чем поведение отца.       — Решил, что стоит иногда появляться, — ответил он, пожав плечами, и перевел взгляд на тарелку, избегая лишней мягкости в голосе.       Отец подошел к столу с двумя чашками. Без излишней церемонности поставил одну перед Стивом и занял свое место, отодвинув стул плавным движением.       Виктор сделал глоток кофе, поставил чашку на блюдце с тихим звоном и только потом посмотрел сначала на Макса, затем на сына.       — Судя по вашему состоянию, ночь была… продуктивной, — усмехнулся он.       У Харрингтона на мгновение буквально отвисла челюсть. Он уставился на отца, ожидая, что сейчас тот одернет себя, вернет привычную сухость и спрячется за невидимой газетой. Но Виктор лишь сделал еще один глоток, игнорируя изучающий взгляд.       Аманда, присаживаясь и подтягивая к себе вилку, поддержала тон без малейшего колебания. Она наклонилась вперед, скользнув взглядом по Бертону, и с едва заметной усмешкой заметила:       — По запаху на втором этаже можно подумать, что у нас ночевал рок-фестиваль.       Макс тяжело выдохнул, поднес стакан к губам и сделал осторожный глоток, морщась так, словно вода обжигала.       — Я упустил момент, когда должен был остановиться,—просипел он, выпрямляясь.              Стив ухмыльнулся краем рта. Упустил момент. Прекрасная формулировка для человека, который ползал по дорожке и клялся в вечной любви фонарному столбу.              Вилки звякнули о фарфор. Запах омлета смешался с кофе, создавая почти уютную картину. Мисс Бертон отломила тост, аккуратно намазала его маслом, Отец методично разрезал картофель на равные куски. Макс же с почти комичной осторожностью подцеплял вилкой микроскопические фрагменты еды.       — Надеюсь, соседи не решили, что мы открыли караоке-бар, — заметила Аманда, бросив взгляд на Виктора.       — Никто не жаловался, — невозмутимо ответил тот, — Видимо, решили, что это… международная программа по обмену культурой.       Харрингтон хмыкнул, внимательно следя за реакцией Бертона. Тот едва заметно вздрогнул от слова «программа», будто даже ирония отзывалась в висках болью.       — Обмен? — Аманда вскинула брови, — Ты слышал, как он надрывался про «единственную на свете»?       Макс медленно закрыл лицо ладонью. Пальцы скользнули вниз по лбу, остановились на переносице.       — Я не надрывался, — пробормотал он, — Я пел.       Стив наклонился вперед, опершись локтем о стол, и склонил голову, рассматривая его с ленивым интересом.              — Если ты пел, — негромко протянул он, — То я – солист оперы.              — Пение предполагает наличие слуха,—коротко кивнул отец, фиксируя вывод.       Бертон попытался удержать на лице что-то похожее на достоинство, но кивок дался ему с усилием.       Мисс Бертон перевела взгляд на Харрингтона, подперев щеку ладонью. В ее глазах читалось живое, искреннее любопытство.              — И все-таки, — произнесла она, слегка прищурившись, — Оно того стоило? Или вы просто решили проверить пределы человеческой печени?              Стив неспешно поднял чашку, позволив кофе коснуться губ, и сделал глоток. Горечь растеклась по небу, а темная жидкость дрогнула от его дыхания.              — А может, мы перейдем к делу?— сказал он, опуская чашку.              Вилка в руках Аманды замерла в воздухе, Виктор перевел на Харрингтона внимательный взгляд, а Макс осторожно отодвинул тарелку на пару сантиметров, будто инстинктивно освобождал перед собой пространство, готовясь к чему-то более серьезному, чем шутки про караоке.              Стив откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и, не глядя ни на кого конкретно, уточнил:       — Когда ваше показательное мероприятие?              Отец холодно усмехнулся и взглянул на Мисс Бертон, словно передавал слово заранее согласованному партнеру.              Аманда аккуратно положила вилку на край тарелки и провела ладонью по выбившейся рыжей пряди.              — Семнадцатого ноября, — проговорила она, — Закрытый благотворительный вечер в загородном клубе «Ривер-Хилл». Официально – сбор средств на восстановление библиотеки и новую программу поддержки молодежи. Неофициально… — Мисс Бертон наклонила голову, — Половина городского совета, несколько спонсоров из Индианаполиса и те, кто предпочитает решать, кому в этом городе будет комфортно, а кому – не очень.              Аманда пристально посмотрела на Харрингтона, словно проверяя, уловил ли он подтекст.       — Нам важно там быть, — добавила она, —Люди должны видеть лица, а не газетные заголовки.       Виктор поставил чашку на блюдце с тихим звоном и коротко произнес:       — После завтрака зайди ко мне.       Мисс Бертон, будто стремясь смягчить деловитость, оживилась, ее губы снова тронула улыбка.       — И будет замечательно, если вы оба придете не одни, — добавила она, глядя на Макса, — Как там Вайолет? После всей этой истории с… — заминка была не дольше секунды, — Странными слухами, ей, наверное, не повредит немного отвлечься.       Стива прошибло холодным потом.       Картер.              Он медленно поднял взгляд, удерживая лицо нейтральным. Ни один мускул не должен дрогнуть, но все же внутри что-то неприятно перекосилось.              Значит, его она вычеркнула без объяснений, а с этим козлом поддерживает контакт.              Конечно. Почему бы и нет.              Она всегда выбирала его. Мысль вспыхнула и оставила после себя знакомый привкус старой ревности, которую Харрингтон давно считал похороненной.       Бертон побледнел еще сильнее, кожа на его лице словно натянулась тонкой пленкой, подчеркивая скулы и темные провалы под глазами. Ладонь прошлась по волосам, взлохматив их, Макс будто надеялся, что небрежность добавит ему устойчивости.       — Да, — выдавил он после короткой паузы, — Я приглашу ее.       В его голосе мелькнула тень, Стив не знал: неуверенности или осторожности, но он мгновенно поймал ее, как хищник чует слабый запах крови. Это немного сгладило раздражение. Значит, не все так гладко, как Бертону хотелось бы.       Аманда повернулась к нему, пристально изучая его лицо, словно пыталась вычитать реакцию.       — Если захочешь прийти один – никто не станет возражать,— осторожнее произнесла она, и, повернувшись к отцу, добавила: — Верно?       — Уверен, у него достаточно… контактов, чтобы решить этот вопрос, — парировал Виктор, скользнув внимательным взором по сыну.       Виски Стива будто обожгло изнутри. В этой фразе было все сразу: насмешка, признание, отголосок старой репутации и странная, почти отцовская уверенность в его возможностях. Он сжал пальцы на чашке, заставляя себя не реагировать.       Какого черта?       — Вот именно, — усмехнулась Мисс Бертон, качнув головой, — Мы решим.       «Мы».       Харрингтон провел пальцем по краю чашки, наблюдая, как тонкая линия кофе на фарфоре темнеет и исчезает. Внутри сталкивались раздражение, тревога и неприятное, болезненное любопытство.       — Я буду наверху, — произнес он, глядя прямо на Виктора.       Стив поднялся, и, ухватившись за спинку стула, нарочно протащил его ножками по полу с протяжным скрипом.       Макс дернулся, а челюсть сжалась так, что на скулах обозначились тени. Харрингтону хватило этого маленького, непроизвольного напряжения, чтобы внутри разлилось ехидное, почти детское злорадство.       Не сдерживаясь, Стив усмехнулся краешком губ и вышел. Кухня осталась позади вместе с запахом кофе, поджаренного хлеба и этим странным, липким ощущением «мы семья», которое раздражало сильнее любого упрека.       Лестница встретила его мягким ковром, заглушившим шаги, и тишиной, которая после кухни показалась почти материальной. Там они разговаривали так, словно между ними нет ни истории, ни трещин, ни тщательно спрятанных документов. Здесь же дом снова становился выверенной конструкцией с правильными углами и гладкими поверхностями, где эмоции существуют в пределах допустимого, а вопросы не задают, если не готовы услышать ответ.       Коридор второго этажа тянулся прямой линией. Свет из окон был приглушен плотными шторами, а в дальнем конце, там, где тени сгущались естественнее, находилась дверь в кабинет Виктора.              Комната встретила его знакомым запахом: кожа, полированное дерево, бумага, в которой всегда есть что-то от власти, даже если на ней нет ни печатей, ни подписей. Тяжелый стол из темного массива стоял точно по центру, кресла были расставлены с почти геометрической точностью, книжные полки поднимались до потолка, плотные шторы пропускали свет дозированно, не позволяя комнате стать витриной – здесь не демонстрировали, здесь принимали решения.              Ни одного случайного предмета, ни одного небрежного жеста. Даже воздух казался более собранным.              Харрингтон замер на пороге на секунду, поймав себя на странном облегчении. Здесь ничего не изменилось. Никаких импровизированных завтраков и мягких шуток. Аесли бы и кабинет вдруг стал теплее, он, пожалуй, решил бы, что вчерашняя ночь все-таки оставила последствия в виде галлюцинаций.       Он прошел к столу, провел ладонью по гладкой поверхности, чувствуя холод полировки под кожей, и опустился в кресло. Кожа тихо скрипнула под весом, принимая его, как принимала любого, кто достаточно уверен, чтобы здесь сидеть.       Пальцы сами нашли кромку верхнего ящика и потянули на себя. Внутри – идеальный порядок: папки стояли ровной шеренгой, ручки лежали параллельно друг другу, как по линейке, бумаги не выбивались ни на миллиметр. Стив скользнул взглядом по содержимому, прикусил щеку изнутри, сдерживая усмешку: отец мог контролировать дом, бизнес, людей – но не все.              Харрингтон с нажимом провел пальцами по дну ящика и почти сразу нашел едва различимую линию в древесине.              Двойное дно.              Стив на мгновение задержал руку, и вместе с прохладой лакированного дерева в памяти тихо щелкнула невидимая защелка.              Вайолет сидела на этом же столе – по диагонали, чтобы видеть и его, и дверь, – покачивая ногой с той легкой рассеянностью, за которой всегда скрывалась внимательность. Волосы спадали на плечи, когда она кивала, слушая каждое его слово с видом профессора.              Харрингтон тогда рассказывал ей о брачном договоре родителей, о том, как нашел его, о том, как использовал это знание, чтобы надавить на Виктора, с тем же самодовольством, с каким рассказывают о ловко провернутой афере.              Стив ждал, что Картер нахмурится. Скажет, что так нельзя. Что это грязная игра. Что он перегибает.              Но Вайолет соскользнула со стола, подошла к ящику и провела пальцами по кромке.              — А можно сделать проще, — прищурилась она, — Твой отец наверняка думает, что ты захочешь сделать все «умно».              Картер подняла на него глаза, постучав по виску двумя пальцами.              — Самое безопасное место – самое очевидное,— усмехнулась она, — Люди, привыкшие к стратегиям, не верят в простоту, Харрингтон.       Стив резко повел плечом, сбрасывая с себя остаток того взгляда, и задвинул панель обратно. Взгляд нашел часы на стене, где равнодушная стрелка медленно продвигалась вперед.              Внизу только что разыгралась сцена, которую он все еще не мог уложить в голове. Виктор раньше был скуп на эмоции, его одобрение звучало так, словно он подписывает накладную. Максимум– короткая похвала, выданная в тоне «принято к сведению». А теперь – шутки, реплики, эта почти теплая манера разговора.              Харрингтон откинулся в кресле и сцепил пальцы на животе, уставившись в потолок.              Люди вроде отца не меняются внезапно. Они корректируют стратегию.              Дверь кабинета открылась.              Стив опустил глаза именно в тот момент, когда Виктор переступил порог. Отец скользнул глазами по комнате – привычка оценивать пространство прежде, чем людей, – затем остановился на сыне.              Он прошел к креслу, поправил манжету, прежде чем сесть, и опустился в него с той безупречной точностью, которая всегда раздражала Харрингтона. Стив в ответ медленно поднял бровь и растянул губы в ленивой, почти провокационной улыбке.       — Аманда говорила о твоем поступлении, — произнес Виктор, закинув ногу на ногу,— Поздновато ты спохватился.              Харрингтон вытянул ноги вперед, специально занимая больше пространства, чем ему полагалось.              — Лучше поздно, чем никогда,— небрежно бросил он, — Не хочу упускать шанс.       Отец склонил голову, принимая выпад без раздражения.       — Если встреча в «Ривер-Хилл» завершится успешно и контракт будет подписан, — сказал он, — Мы обсудим твое обучение предметно.              Стив прищурился, примеряя эту фразу на вес.       — Если? — переспросил он,— Ты думаешь, что я могу тебе помешать?       Виктор качнул головой так, будто выбирал между «не смеши» и «не исключено», и, наконец, остановился ровно посередине.       — Ты любишь проверять границы дозволенного, — произнес он, —А это не всегда совпадает с моими интересами.       Харрингтон тихо фыркнул и перевел взгляд на книжные корешки, выстроенные по высоте и цвету.              — Расслабься, — протянул он, возвращая взгляд к отцу, — Я могу сыграть примерного сына. Пару встреч. Пару рукопожатий.       Стив развел руками в преувеличенно мирном жесте и склонился вперед, упираясь локтями в подлокотники.       — При условии, что договоренности останутся в силе, — отчеканил он, — Не хочется разрушать твою новую семейную гармонию.       Харрингтону почти захотелось спуститься вниз и проверить, насколько хрупка эта «идиллия», если слегка надавить.              Отец коротко усмехнулся, Стив отметил это как очередной пункт в списке «реальность окончательно поехала».              — Ты повзрослел.       — А ты внезапно превратился в образцового семьянина, — парировал Харрингтон, — Это новая стратегия? Медитация? Или, может, смена климата?              Виктор не отвел взгляд, не сморщился, не включил свое привычное ледяное «не твое дело», а ответил так, будто это самый простой факт на свете:       — Женщина.       Стив невольно усмехнулся, в груди что-то отозвалось облегчением от того, что разговор не превращается в перестрелку. Перемирие без подписей, заключенное потому, что оба устали держать оружие наготове.       — Серьезно? — он наклонился назад, скрестив руки на груди, — Раньше вокруг тебя женщин не наблюдалось?       — Такой – нет.       Харрингтон отвел взгляд к окну, пытаясь разглядеть очертания улицы сквозь плотные шторы. Если отец действительно позволил кому-то так близко подойти, это многое объясняло: и утренние шутки, и уверенность Аманды, которой она распоряжается, и тот странный тон, будто дом больше не принадлежит исключительно ему.       — Ясно, — протянул Стив, поднимаясь с кресла с той же неторопливостью, с какой поднялся бы в конце партии, где никто не выиграл, но оба сохранили лицо, — Это все?       Виктор кивнул.       Харрингтон уже шагнул к двери, пальцы коснулись холодной ручки, когда в спину прозвучало:       — Я бы на твоем месте начал выбирать колледж.       Стив выдохнул, поправив рукав, и, наконец, повернул ручку, выходя в коридор.       Конечно, он начнет выбирать.       Только сначала попытается не рехнуться от происходящего вокруг.

***

      Палата была залита тем редким послеполуденным светом, который всегда приходит только после дождя. Лучи скользили по стеклу, дробились в каплях на подоконнике, ложились на стены мягкими пятнами и ползли по металлическим поручням кушетки, оставляя на них блеклые блики, похожие на остывшее серебро.         Воздух в палате был плотным от антисептика, но сквозь него все равно пробивалась влажная свежесть улицы. Если прислушаться, можно было различить, как внизу машины с шорохом рассекали лужи, где-то хлопнула дверь, и по коридору прокатился гулкий отзвук шагов.              Все двигалось, текло, жило.       Кроме Макс.       Без гипса она выглядела почти как прежде: ровная, светлая кожа, под глазами больше не темнели набухшие вены, а губы были без привычной полуулыбки, в которой всегда пряталась насмешка. В этой восстановленной геометрии лица не хватало главного – внутреннего напряжения, той дерзкой готовности сорваться с места, которая всегда делала Мэйфилд похожей на пружину, на искру, на вызов.         На тумбочке стоял магнитофон, притащенный Лукасом в начале сентября. Углы корпуса стерлись, крышка кассетного отсека закрывалась с легким перекосом, провод тянулся к розетке неуверенной дугой, а из динамиков на повторе звучала Кэйт Буш. Голос поднимался, ломался, снова взлетал, и каждый раз, когда песня начиналась заново, Вайолет ловила себя на мысли, что это похоже на упрямую попытку отмотать все назад.         Над изголовьем висел рисунок Синклера: две фигурки с нелепо преувеличенными головами, отдаленно напоминавшие его и Макс. Рядом – фотография, которую, скорее всего, принесли Одиннадцать и Уилл. Крыльцо, летний свет, застывший смех, лето, в которое любой из них вернулся бы без пререканий.         Та Мэйфилд была движением – изгибом, линией, импульсом.       Эта – неподвижной формой.              Картер сидела рядом, упершись локтями в колени, и смотрела на Макс, не моргая. Она боялась упустить момент, когда у Мэйфилд могло дрогнуть веко, уголок губ приподняться, а глаза распахнуться и Макс закатит их, пробурчав что-то вроде: «хватит пялиться, сумасшедшая».         Вайолет казалось, что если смотреть достаточно долго, можно продавить реальность, заставить ее сдаться.         — Давай же… — едва слышно выдохнула она.         Но в ответ – музыка и солнечное пятно, что медленно сползало по простыне, добралось до края кровати и перетекло на скейтборд, приставленный к стене.          Картер шумно выдохнула, провела ладонью по лицу, задержав пальцы на переносице, и взглянула на часы. Стрелки двигались с почти оскорбительной невозмутимостью.         — Конечно, — пробормотала она, покосившись в сторону двери, — За желе же надо в паломничество.         Мысль о Лукасе, который стоит перед автоматом и ведет с ним переговоры о сдаче, заставила уголок ее губ дрогнуть.         Дверь распахнулась неожиданно бодро, будто за ней стоял не больничный коридор, а школьная столовая.         — Прошу любить и жаловать, — объявил Синклер, подняв стаканчик с яблочным желе чуть выше уровня глаз, как кубок, — Это было последнее.         Он вошел с видом человека, который только что выиграл битву. Подойдя ближе, Лукас на секунду задержался у кровати, взгляд смягчился, пальцы аккуратно поставили стаканчик с желе на тумбочку, будто это был хрупкий трофей.         — Я жду фанфары, — тише добавил он, покосившись на Вайолет.         Картер медленно повернула к нему голову.         — Медальку на шею повесить? — сухо отозвалась она.         Синклер сел напротив, покрутил ложку между пальцами, потом поддел крышку желе ногтем, с хрустом сорвал пленку, сладкий яблочный запах тут же смешался с больничной стерильностью. Он уже набрал воздух, явно собираясь выдать что-то ободряющее, когда в дверном проеме выросла еще одна фигура.         Билли.         Он стоял секунду, прислонившись плечом к косяку, словно прикидывал, стоит ли вообще заходить. Волосы были растрепаны, майка под курткой смята, тени под глазами подчеркивали резкость взгляда, в котором отчетливо виднелось похмелье. А в руках была парочка аккуратно сложенных листов.         — Ты заблудился? — спросила Вайолет, прищурившись.         Харгроув оттолкнулся от косяка и прошел к креслу у окна. Билли опустился в сиденье с ленивой тяжестью, вытянул ноги вперед, задевая носком батарею, и пробежался глазами по нескольким строчкам.         — У меня сегодня отпуск от роли идеального помощника, — бросил он, — Твой отец решил, что без меня не развалится. Вот и проверим.         Картер развернулась к нему всем корпусом, закинула локоть на спинку стула и склонила голову, рассматривая его.         — Ты не помощник, Харгроув, — усмехнулась она, — Ты пиявка. Присосался и делаешь вид, что это стратегическое сотрудничество.         Билли скривился, будто ее слова добавили кислоты к похмелью, и, не глядя, метнул бумаги в сторону Лукаса.         Листы пролетели через палату с ленивой дугой. Синклер рефлекторно перехватил их одной рукой, другой прижимая к груди стаканчик с желе. Баночка опасно накренилась, прозрачная масса дрогнула.         — Эй, полегче, — пробубнил он с полным ртом, спешно проглатывая, — У меня тут единственный источник радости в радиусе километра.       Вайолет фыркнула, но тут же снова взглянула на Мэйфилд, проверяя, не изменилось ли что-то за эти секунды суеты. Ничего. Только свет на простыне сместился на пару сантиметров.       Харгроув тем временем сполз глубже в кресло, запрокинул голову, одну руку закинул за спинку, другой провел по лицу, будто хотел стереть остатки ночи.         — Поучи меня еще, мамочка, — заявил он Картер, — Кто я такой, чтобы спрашивать с начальника?   Вайолет не удержалась – смех вырвался почти против ее воли. Он еще дрожал в горле, когда Картер заметила, как Билли лезет в карман, а металлический отблеск мелькнул в его ладони.         — Ты охренел? — прошипела она, — Это больница, здесь люди лечатся, а не бухают.         Щелчок открывающейся банки прозвучал вызывающе громко, почти оскорбительно в этой стерильной тишине. Харгроув поморщился от самого звука, будто тот отдался внутри черепа, и сделал медленный глоток, не сводя с нее взгляда.         — Я, между прочим, тоже на лечении, — протянул он, качнув жестянкой, — Прямо сейчас. Жидкая форма самопомощи. Тебе бы тоже не помешало…рожа у тебя, конечно…         Картер уже открыла рот, готовясь ответить, когда Билли поднял банку, словно ставя паузу, и ткнул пальцем в Лукаса.         — Что там?         Вайолет раздраженно втянула воздух сквозь зубы, но все же перевела взгляд на Синклера. Тот, с серьезностью человека, внезапно назначенного хранителем чужих судеб, развернул листы на коленях.         — Кто-то опять оплатил страховой взнос, — пробормотал он, поморщившись от сладости желе, — До последнего цента.         Билли распластался в кресле еще свободнее, закинул ногу на подлокотник, будто это была его гостиная, а не палата интенсивной терапии.         — Да здравствуют анонимные благодетели, — хмыкнул он,— Храни господь этих благородных идиотов.         Вайолет опустила взгляд на край одеяла, аккуратно подоткнутого медсестрами. В воображении всплыла Сьюзен, ее тихая, аккуратная улыбка, руки, сжимающие чашку и голос, в котором всегда звучала усталость, тщательно спрятанная под благодарностью.       Картер подняла глаза на Харгроува.       — Миссис Харгроув… — она осеклась, — …Мэйфилд будет рада.         Лукас аккуратно сложил листы и пристроил их на край тумбочки рядом с магнитофоном. Кассета тихо щелкнула, песня пошла на новый круг, этот раз вдруг показался Вайолет почти насмешкой.              — Вам правда не интересно, кто это оплачивает? — спросил он, переводя взгляд с нее на Билли, словно надеялся, что кто-то из них вдруг окажется взрослым и ответственным.         Картер и Билли почти одновременно пожали плечами.         — Какая разница? — произнесли они в унисон.         Она первой повернулась к Синклеру, смягчив тон:         — Если бы человек хотел аплодисментов, то дал бы о себе знать.         Харгроув коротко усмехнулся, покачал банкой, наблюдая, как пена медленно сползает по алюминиевой стенке.         — В переводе с благородного на обычный, — отозвался он, — Деньги есть. Сьюзен спит без калькулятора под подушкой, — его взгляд коротко скользнул к Макс, — А мы продолжаем ждать сраного чуда.         Лукас поджал губы и, словно в ответ на собственное бессилие, переставил стаканчик с желе ближе к магнитофону, выравнивая его по краю тумбочки с педантичной аккуратностью.         — Других вариантов у нас все равно нет, — тихо сказал он.         Вайолет кивнула, глаза снова задержались на лице Макс: на ресницах, на уголке губ, на неподвижности, которая уже стала привычной.         Билли вдруг выпрямился в кресле, плечи напряглись, а взгляд, направленный прямо на Картер, наконец-то стал сфокусированным.         — Кстати о чуде, — протянул он, в голосе мелькнула искра интереса, — Как ты вчера добралась до дома?       Вайолет вскинула голову. Пальцы вцепились в край стула, впиваясь ногтями в пластик.       — В каком смысле? — она прищурилась, — Мы же вместе уехали, нет?       Харгроув растянул губы в хищной улыбке. Банка в его руке описала в воздухе небольшой круг.       — Да что ты говоришь, — произнес он с подчеркнутой невинностью, — Ты помнишь свой перформанс с Уолшем на танцполе?       Синклер моргнул, переводя взгляд с одного на другую, ложка с желе застыла у рта.       — Уолш? — он нахмурился, — Это кто? Подожди… — ладонь взлетела в воздух и едва не задела стаканчик с желе на тумбе, — Твой новый парень?       Картер мгновенно повернулась к нему, вскинула руку, физически останавливая поток вопросов.              — Нет. Стоп. Никаких «парней», — выдохнула она, а затем снова уставилась на Билли, — О чем ты вообще?              В этот момент внутри нее что-то щелкнуло, словно пленка в проекторе наконец нашла нужный кадр.              Чужая гостиная пульсировали цветом, басы гремели в груди, алкоголь размывал углы, делая движения свободнее, смелее, будто тело принадлежало не ей, а ритму. Вайолет кружила вокруг Коннора, оставляя между ними тонкую линию притяжения.              Уолш смеялся, наклонялся ближе, говорил что-то на ухо, но слова не долетали, растворяясь в музыке.              А еще… ладонь. Его ладонь, поднявшаяся к ее лицу.              Холод кольца, что он носил на среднем пальце, коснулся ее щеки. Контраст между прохладой и разгоряченной кожей ударил прямо в череп.              В палате вдруг стало тесно.              Да, Картер была достаточно пьяная, чтобы не чувствовать грань между флиртом и побегом, чтобы почудилось, что воздух казался легче обычного, но недостаточно, чтобы не помнить, как его губы были уже в сантиметре от ее, и как она сознательно ушла в сторону.              — О-о-о, — пропел Харгроув, уловив перемену в ее лице,— Вот оно.              Лукас не выдержал и тихо прыснул, тут же виновато покосившись на Мэйфилд.       — Может, кто-нибудь все-таки расскажет мне, что происходит? — он подался вперед, упираясь локтями в колени.              Вайолет плотно закрыла лицо ладонями. Пальцы легли на веки, кожа на щеке по-прежнему «помнила» холод кольца – фантомное прикосновение, от которого становилось не по себе.       — Боже… — глухо выдохнула она сквозь ладони.              Билли качнулся вперед, опираясь локтями о бедра, и наблюдал за ней с ленивым интересом хищника.       — И долго ты собираешься водить за нос Белоснежку? — поинтересовался он.              Картер провела ладонью по волосам, заправляя прядь за ухо, и уставилась на Харгроува, надеясь, что сможет испепелить его силой мысли.              — Вот тебя это точно не касается.       Синклер склонил голову набок и прищурился, будто собирал пазл.       — Значит…еще не твой парень, — задумчиво протянул он.       Вайолет посмотрела на него таким взглядом, в котором читалось совершенно недвусмысленное: еще слово – и пожалеешь.       — Ничего не было, — отчеканила она, — И никто никого не мучает. Мы работаем вместе. Все.       Картер даже коротко рассекла воздух ладонью для пущего эффекта.       Билли поднялся с кресла, будто именно этого и ждал. Прошелся по палате с видом человека, который собирается прочитать лекцию по психологии отношений.       — А как тебе сюрприз? — спросил он с показной серьезностью, остановившись у окна.              — Какой еще к черту сюрприз? — нахмурилась Вайолет.              Харгроув повернулся к ней, свет из окна обрисовал его профиль, подчеркнул линию скулы, блеск в глазах стал резче.       — На крыльце, — он выдержал паузу, словно смакуя момент, а затем добавил: — Не притворяйся, что не помнишь. Я видел твою рожу, когда ты вернулась в дом.       Картер застыла. Мир сузился до полосы света на полу и тихого щелчка кассеты, уходящей на новый круг.       Нет.       Этого не было.       Его там не было.       Это был всего лишь обман зрения, игра света и усталого воображения, подпитанная алкоголем и нервами.              — О чем ты? — спросил Лукас, не скрывая любопытства.       Билли запрокинул голову к потолку, прикусил внутреннюю сторону щеки, явно сдерживая смех, и лениво ткнул банкой в сторону Вайолет.       — Сейчас она сама все скажет.              — Ты про Стива? — шепотом уточнил Синклер, — Я, кстати, видел его.       Позвоночник словно стал деревянным. Ее лоб приземлился прямо в простыню рядом с неподвижной рукой Мэйфилд. Холодная ткань коснулась кожи, на одно короткое мгновение Картер почти удалось поверить, что можно раствориться в этом белом, ровном, безопасном пространстве.       — Господи, — выдохнула она, голос глухо растворился в складках ткани, — Я думала, мне показалось.       Харгроув оттолкнулся пяткой от пола и сделал еще пару шагов по палате. Подошвы его кроссовок скрипнули по линолеуму, нарушая тишину.       — Это уже который раз тебе «кажется»? — заметил он, вскинув брови в притворном удивлении.              — Замолчи, — глухо бросила Вайолет, сжимая край простыни.       Именно в такие моменты она особенно остро жалела, что сама рассказывала Билли о себе больше, чем следовало. Тот мастерски мог превращать ее исповедь во что-то вроде индивидуальной порки, при этом, в конечном итоге, всегда оказывался прав.              Харгроув коротко хмыкнул и продолжил мерить пространство шагами с подчеркнутым спокойствием, сцепив руки за спиной и делая вид, что не замечает, как в очередной раз доводит ее до точки кипения.              — Сколько раз тебе вдалбливать в твою башку, что тебе просто надо кого-то… — начал он, на секунду покосившись на Лукаса, но даже не подумав смягчиться, — …Трахнуть и отпустит, но нет, ты строишь из себя сраную монахиню.              Синклер, явно не готовый к такому повороту, поперхнулся воздухом и закашлялся, прижав ладонь к горлу.       Картер выпрямилась, игнорируя секундную темноту в глазах. Волосы скользнули вперед, закрывая лицо, она раздраженно отбросила их назад, метнув гневный взгляд на Билли.       — Заткнись, — выпалила она, указав ладонью на Лукаса, — Ты можешь нести всю эту хрень хотя бы не при нем? Синклер все еще кашлял, пытаясь одновременно дышать и сохранить остатки достоинства.              — Ага, — фыркнул Билли, — Он со дня на день начнет лезть под юбку каждой второй девке.       Лукас выпрямился с такой поспешной гордостью, будто только что выиграл несуществующий кубок: плечи расправились, подбородок взлетел вверх, в глазах появился вызывающий блеск.       — Я вообще-то… — начал он, позабыв, что несколько секунд назад буквально задыхался, но осекся, когда Харгроув медленно кивнул в сторону кровати.              — Только попробуй, Синклер, — предупредил тот, склонив голову к плечу.       Лукас моргнул, перевел взгляд на Макс, потом обратно на Билли и, словно спохватившись, поднял обе ладони вверх.       — Я и не собирался, — пробормотал он.       Вайолет ударила ладонью по спинке стула прежде, чем успела подумать, хлопок отозвался в ее собственной груди.       — Все, — выпалила она, — Закрыли тему.       Харгроув, будто не услышав, оперся ладонью о металлический поручень, наклонился к Макс, разрезая тенью ее лицо на две части.       — Ушки на макушки, Мэйфилд, — произнес он с показной серьезностью, скосив глаза на Картер, — Делай выводы и не повторяй чужих ошибок.       Вайолет скрестила руки на груди, глядя на Билли с этим его показательно-серьезным выражением лица, и не удержалась от тихого смешка.       — Ты все-таки редкостный ублюдок, — сказала она, качнув головой.       Харгроув выпрямился, пожав плечами, будто только что получил похвалу за хорошо выполненную работу.       — Спасибо за комплимент.       Синклер пригладил ладонью воображаемый галстук, вытянулся и изобразил деловую строгость.       — Мне правда любопытно, — объявил он, — Почему вы двое стабильно соревнуетесь за титул самых противных людей в радиусе трех миль.       Билли смерил его взглядом сверху вниз, задержавшись на кроссовках.       — Да-да, — отмахнулся он, — Забыли спросить бывшую звезду баскетбола.       Из груди Картер вырвался смешок. Смех вышел легким, почти прозрачным, как луч солнца, который в эту секунду скользнул по металлическому поручню, перебрался на край скейтборда у стены и замер на потертых колесах.       Почти каждая суббота с конца июня проходила именно так.       Впервые они столкнулись здесь втроем случайно. Вайолет тогда остановилась у двери, увидев их обоих уже внутри: Харгроув стоял у окна, Синклер у противоположной стороны кровати, неловко переступая с ноги на ногу.       Билли усмехался, не сдерживая сарказм, Лукас упрямо поджал губы – на мгновение ей показалось, что сейчас начнется что-то громкое и бессмысленное.       Но вместо этого повисла пауза.       Разговор медленно сдвинулся с мертвой точки: о врачах, о результатах анализов, о том, кто и что услышал от медсестер. Картер кивала, сцепив пальцы, и следила краем глаза за лицом Макс.       Потом темы начали меняться сами собой. Контрольная по алгебре, которую Лукас снова умудрился провалить. Очередная стычка Харгроува с каким-то придурком на парковке супермаркета. Кто из них водит хуже. Какая музыка достойна звучать в машине, а чью кассету лучше выкинуть.              Вайолет сама не заметила, как включилась. Сначала осторожно, короткими репликами, потом все смелее – поддевала одного, перебивала другого, качалась на стуле, поджимала под себя ногу, щурилась, когда находила особенно меткое замечание.       Иногда Билли принимался расхаживать по палате, скрипя подошвами и изображая из себя философа, Синклер вскакивал, доказывая что-то с жаром, а Картер ловила себя на том, что смотрит на них и думает: если Мэйфилд вдруг откроет глаза, первым делом назовет их идиотами – и будет абсолютно права.              Порой Вайолет замечала за собой, что специально рассказывает какую-нибудь ерунду о работе в лавке. Или о том, как перепутала дни недели и ввалилась в полицейский участок, требуя детектива выходной, – лишь бы комната звучала ее голосом, смехом, перебивками Лукаса и едкими комментариями Харгроува, а не писком приборов и бесконечным кругом одной и той же песни, которая уже въелась в стены.              Солнечный луч медленно сполз с кровати на пол, зацепился за ножку тумбочки, растянулся и растаял. В палату вошла Сьюзен, оглядев их по очереди, чуть приподняв брови, достаточно было одного взгляда, чтобы стало ясно: время вышло.              Ветер гонял опавшие листья по разметке парковки, шурша ими, как старыми письмами. Билли остановился у своей «Камаро», щелкнул ключами, поймал их на лету и кивнул в сторону машины.              — Поехали, — бросил он.       Синклер обогнул капот, привычно хлопнул ладонью по блестящему металлу и нырнул на пассажирское сиденье, вытянув ноги с видом человека, который считает это место своим по праву.       Картер покачала скейтбордом перед лицом Харгроува, нарочно размахивая им в нескольких сантиметрах перед его носом.       — Я пройдусь, — отозвалась она, удерживая доску на весу, проверяя его терпение.       Билли скривил губы в ленивой усмешке и подался вперед, будто хотел боднуть скейт лбом.              — Катись.       Вайолет показала средний палец и отвернулась раньше, чем он успел что-то добавить. Дверь машины захлопнулась, двигатель рыкнул, и «Камаро» выкатилась с парковки, оставляя после себя короткий шлейф выхлопа и музыки.       Картер кинула скейт на землю, толкнулась – колеса мягко зашуршали, разрезая лужи тонкими дугами. Ветер тут же вцепился в ее волосы, растрепал их, бросая пряди на лицо. Она прищурилась, смахнула их запястьем и ускорилась, позволяя движению вытеснить остатки разговоров.       Осень в Хоукинсе всегда приходила одинаково – небо поднималось выше, воздух становился стеклянно-чистым, а листья загорались все ярче с каждым днем.       Улицы были почти пусты, за весь проделанный путь Вайолет видела лишь парочку военных, шныряющих неподалеку от больницы. Она скользила вдоль обочины, аккуратно объезжая лужи, в которых отражались облака и редкие полосы заката. Доска под ногами отзывалась короткой дрожью в коленях на каждую трещину, мысли постепенно рассыпались, смех из палаты растворялся, а в голове оставался только ритм – толчок, перекат, вдох.       Ряд заброшенных магазинчиков тянулся серой цепочкой. Витрины были заклеены старыми объявлениями, афиши пузырями отходили от стекла, края которых трепал ветерок. Переулок между зданиями казался обычным – узким, полутемным, с мусорными баками и влажными стенами.       Толчок пришел внезапно, прямо в плечо без предупреждения. Скейт вылетел из-под ног, доска с противным скрежетом проехалась по асфальту.       Картер повело в сторону, и она влетела в узкий проем между зданиями. Удар о бетон пришелся в ребра, обрывая дыхание, вода из лужи залилась под воротник куртки. Ладони проехались по грязи, пальцы царапнули по шершавой поверхности, а волосы упали на лицо, прилипая к щекам.       Чувствуя на зубах скрежет грязи, Вайолет заставила взгляд сфокусироваться и медленно приподнялась на локтях.              Перед ней стояли двое парней.       Первый – высокий, жилистый, с вытянутым лицом и блеклыми глазами, в кожаной куртке, болтающейся на плечах. Он оглядывался по сторонам, а пальцы подрагивали, будто ему не терпелось вцепиться во что-нибудь.       Второй – ниже, но плотный, широкоплечий, с коротко остриженными волосами и толстой шеей. Он держал ее скейт, покачивая доску в руке, будто примеряясь.       Широкоплечий швырнул доску к ее ногам, та проехалась по бетону и ударилась о ее колено.       — Вот так встреча, — ухмыльнулся он, — А я-то думал, что после бала мне придется искать тебя по туфельке.       Это был тот же надрывный, раздраженный тембр, который звенел в ее перепонках, когда липкий розовый пунш расползался по синему трико, где плащ Супермена, пропитанный сахаром, прилипал к полу, а парень крутился, матерясь, и пытался оттереть пятно салфетками под смех толпы.              — Если вы из-за костюма… — голос Картер сорвался, она сглотнула вязким ком в горле и упрямо продолжила: — Это вышло случайно.       Высокий издал короткий смешок, больше похожий на хрип, и шагнул ближе, вынуждая ее поднять голову. От него тянуло потом и сладковатым дешевым одеколоном, от которого першило в горле.       — Да насрать на костюм, — процедил он, наклоняясь к ней, — У тебя еще одна попытка.       По позвоночнику прокатилась ледяная волна, вызывая мурашки. Вайолет вскинула взгляд, в его глазах была вязкая, упрямая убежденность человека, вынесшего приговор.              Опять.       Снова тот же сценарий, только декорации другие.              Высокий придвинулся еще ближе, тень от пожарной лестницы легла ему на лицо рваными полосами, делая его черты резче.       — Решила, что можешь заявиться, устроить херню и спокойно свалить? — его губы скривились, — Ошибаешься.       Ладонь предательски поехала по мокрому асфальту, когда Картер попыталась подняться. Пальцы соскользнули, под ногти тут же забилась грязь. Куртка, напитанная влагой, тянула плечи вниз, будто кто-то вцепился сзади, но она упрямо выпрямилась, позвонок за позвонком, заставляя тело слушаться.       Вайолет окинула переулок быстрым, цепким взглядом. Слева – размокшие коробки, расползшиеся по краям, их можно пнуть, но толку немного. Справа – два мусорных бака с приоткрытыми крышками. Над ними – ржавая пожарная лестница, слишком высоко, чтобы допрыгнуть без разбега. А впереди – их рожи и плечи, перекрывающие выход.       Ловушка.       — Вы типа народные мстители?— выдавила она, утирая грязь с губ.       Широкоплечий переступил с ноги на ногу, перекатив плечами под ветровкой.       — Мы те, кто не собирается смотреть, как мразь, виноватая в смерти нашего друга, спокойно шляется по городу, — бросил он, оголив желтые зубы.       Картер нагнулась, смыкая пальцы на доске, и рванула скейт к себе, сжимая его обеими руками, и перехватила ближе к краю, царапая кончики пальцев наждачкой.              — Какого еще, к черту, друга? — выдохнула она, — У меня, знаешь ли, внушительный список обвинений.       Высокий шагнул вперед, почти нависая над ней.       — Джейсон, — выплюнул он, — Джейсон Карвер, сука.       Имя прозвучало, как выстрел.       На долю секунды у нее пересохло во рту. Прежде чем Вайолет успела что-то ответить, высокий вытащил из кармана складной нож, щелкнув лезвием с тихим металлическим звуком, который показался в переулке оглушающе громким.       Колени предательски ослабли, но она заставила себя развести пятки, смещая центр тяжести.       — Даже не надейтесь, что я просто буду стоять, — прошипела она, слыша, как сердце колотится где-то в горле, — Придется постараться.       Парень качнул ножом в воздухе, проверяя, как тот ловит свет. Металл полоснул отсветом по ее глазам, вынуждая прищуриться.       — Я очень постараюсь, — хмыкнул он, облизывая губы, — Обещаю, тебе понравится.       Широкоплечий фыркнул, оскалившись, и размял шею.              — Блядь, — бросил он, — Ну не сиделось же тебе тихо.       И в этот момент за его спиной, в проеме, где свет с улицы разрезал переулок пополам, возник силуэт.       — У вас тут вечеринка? Вход по пропускам или я могу присоединиться без приглашения?       Этот голос ударил по ней сильнее, чем имя.       Тело отозвалось мгновенно: плечи напряглись, будто под кожей натянулись тонкие струны, хватка на скейте ослабла на долю секунды, а доска качнулась в ладонях, едва не упав.              Картер бы узнала этот тембр где угодно – сквозь гул толпы, сквозь дождь, сквозь вой сирен.       Парни синхронно обернулись, раздраженно матерясь.       А он шагнул вперед.       Свет лег на его лицо, выхватывая черты из полутьмы: линия челюсти, брови, сведенные к переносице, затем глаза: карие, теплые, которые на солнце всегда становились ореховыми.       И две чертовы родинки на щеке, от вида которых у нее перехватило дыхание сильнее, чем от удара о бетон.       

***

      Проведя несколько часов в комнате и упрямо глядя в полоток, Стив спустился к телефону так, словно шел не по лестнице, а по узкому, плохо освещенному тоннелю, где воздух становился гуще с каждой ступенью. Он провел ладонью по витому шнурку, чуть потянул его и только потом набрал номер Робин.       Ровные, механически терпеливые гудки щекотали ухо. Харрингтон наклонил голову, будто так можно было уловить за ними малейший признак движения, и прикусил внутреннюю сторону щеки. Рот сам собой стянулся в тонкую линию.       Стив представил ее растрепанной, с потекшей тушью, спящей лицом в подушку после вчерашнего триумфа, или, что хуже, бодрствующей и позволяющей ему звонить до бесконечности просто потому, что имеет право не отвечать.              Он повесил трубку, но почти сразу поднял ее снова, не веря в окончательность первого отказа, и повторил попытку. И снова – то же глухое, бесстрастное гудение, через которое не пробиться ни голосом, ни настойчивостью.              Из комнаты наверху донесся сдавленный хрип и сразу за ним еще один, более длинный, будто воздух приходилось буквально выскребать из горла.              Харрингтон замер, медленно отстраняя трубку от уха. Гудки продолжали тянуться, но теперь они стали фоном, тонкой линией, поверх которой проступал чужой кашель.       Бертон.       Стив скривил губы, опустил трубку на рычаг и несколько секунд стоял, глядя в пустоту перед собой. Его бесило все: эта показная уязвимость, навязчивое присутствие в доме, будто само существование Макса требовало от окружающих обязательной доли сострадания.              Харрингтон запустил пальцы в волосы, сжав их на затылке, и зажмурился. На секунду возникло желание выйти: распахнуть дверь, вдохнуть холод, дать ветру выбить из груди застоявшийся воздух. Он уже сделал полшага к двери, но остановился, так и не коснувшись ручки.              «Куда?» – вопрос возник без слов, но с тяжестью вывески, прибитой к стене.              Бакли не брала трубку.       Стив выдохнул сквозь зубы, щелкнул языком и резко развернулся к вешалке, сорвав куртку с крючка. На радиостанцию он не поедет – не сегодня. Не был готов ловить на себе тяжелый взгляд Хоппера, не готов слушать, как Нэнси с ее сосредоточенным прищуром начнет строить планы, и ему придется либо спорить, либо соглашаться, лишь бы не чувствовать себя лишним. И уж точно Харрингтон не хотел чувствовать на себе взгляды остальных.       Пальцы скользнули по холодной металлической ручке, задержались на изгибе, затем сжались сильнее, словно из той можно было выжать из нее направление.       Дастин.       Перед глазами тут же возникла знакомая картина: Хендерсон на полу своей комнаты, среди хаотичного моря проводов, катушек, плат, сдвинутые брови, язык, высунутый от сосредоточенности. Он наверняка бормотал что-то себе под нос, размахивая отверткой, уверенный, что его очередная конструкция – прорыв.              Двигатель завелся мягко, привычным рокотом. Стив откинулся на спинку сиденья, на мгновение прикрыл глаза, затем включил передачу и вырулил со двора. Дом остался позади, и вместе с ним – хрип за стеной и гудки.              Город встретил его будничной тишиной. На пустой детской площадке от ветра покачивались качели, скрепя металлическими цепями. Закрытый магазин с выцветшей вывеской отражал в темной витрине его машину, Харрингтон мельком увидел собственное напряженное, с жесткой складкой у рта лицо и отвел глаза.              Харрингтон ехал медленнее обычного, пальцы правой отбивали по ободу неровный ритм. Взгляд скользил по знакомым домам с нарочитым безразличием, словно он оказался здесь впервые и просто изучал пейзаж, оценивая его с легким скепсисом.              До дома Дастина Стив добрался неожиданно быстро. Машина мягко сбавила ход, когда впереди показался знакомый фасад, и он прищурился, всматриваясь в окна.       В ту же секунду по черепу с досадной очевидностью скользнула мысль.       Это же Хендерсон.       Вероятность застать его дома в спокойном состоянии была ничтожной, была почти оскорбительной в своей нелепости. Дастин, сто процентов, носился по лесу, размахивая самодельным датчиком, и спотыкался о корни. Или размахивал руками на радиостанции, воображая себя связующим звеном между городом и вселенной.       — Браво, Харрингтон, стратег года, — пробормотал он, качнув головой.       Теперь Стив катался по городу, позволяя машине самой выбирать повороты. «БМВ» мягко вкатилась на узкую улочку с заброшенными магазинчиками. Витрины были заклеены старыми объявлениями, бумага вздулась пузырями от сырости, а края отставали и шуршали на ветру. Вывески перекосились, краска облезла до тусклых серых пятен, ржавые пожарные лестницы тянулись вдоль кирпичных стен, будто скелеты, намертво вросшие в кладку.       Его взгляд лениво скользил по цепям на дверях, по трещинам в стекле, по темным проемам, где тень лежала плотнее. И именно тогда движение впереди зацепило его внимание.              На перекрестке, у самой границы света и тени между двумя обшарпанными фасадами, двое парней шагнули вперед и столкнули, скользящую мимо них фигуру. Жертва, потеряв равновесие, исчезла в узком проеме переулка, куда дневной свет проваливался блеклой полосой и глох, не доходя до глубины.              Уголок губ Харрингтон медленно приподнялся. В этом грубоватом, почти примитивном раскладе – двое против одного – было что-то до смешного знакомое. Простая уличная арифметика, без сложных схем и приукрашиваний. Он уже успел забыть, как это выглядит со стороны.              Стив не раздумывал ни секунды, прижимая машину к обочине. Заглушил двигатель и на секунду задержался, наблюдая, как тень окончательно поглощает всех троих.       — Вот и развлечение, — тихо бросил он себе под нос.       Харрингтон неторопливо вышел из машины, аккуратно прикрыв дверь. Потянулся, расправляя плечи, словно готовился к легкой разминке, затем засунул руки в карманы куртки и направился к переулку. Под подошвами хрустели песок и мелкие осколки стекла, а ветер тянул из проема запах сырости, ржавчины и застоявшейся влаги.              Закоулок встретил его серым полумраком. Ржавая пожарная лестница тянулась вверх вдоль кирпичной стены, коробки, размокшие по углам, были навалены у стены, рядом стояли два мусорных бака, крышки которых едва заметно подрагивали от ветра. Где-то глубже раздался глухой звук – то ли удар, то ли короткий, быстро оборванный вскрик.              — Вы типа народные мстители? — выдавил женский голос, в котором было что-то болезненно знакомое.              Стив замер на полшага, знакомая интонация ударила по затылку словно молот, на секунду оглушив. Он раздраженно повел щекой и сжал челюсть, отгоняя саму мысль.              — Какого еще, к черту, друга? — прозвучало снова, с хрипотцой, выдающей напряжение, — У меня, знаешь ли, внушительный список обвинений.              Тени раздвинулись ровно настолько, чтобы Харрингтон увидел очертания: двое – уверенные в своем численном преимуществе, и третья фигура – ниже ростом, но стоящая с упрямо расставленными ногами и скейтбордом наперевес.              — Джейсон, — выплюнул один из парней, выпячивая грудь, словно произнес имя святого, — Джейсон Карвер.        Стив услышал металлический щелчок, звук прокатился по кирпичным стенам и вернулся эхом, а за ним тонкая холодная линия света, мелькнувшая так же быстро, как и исчезла.       — Даже не надейтесь, что я просто буду стоять, — бросила девушка, сквозь зубы.       Один из них усмехнулся, шагнул ближе, наклоняя голову, словно рассматривая добычу.       — Я очень постараюсь, обещаю, тебе понравится.       Харрингтон сделал еще шаг, позволяя подошве скрипнуть по гравию. Теперь но видел ее полностью: грязь на куртке, влажные пятна на рукавах, мутные капли на губах, тянущиеся неровной линией к подбородку, она явно стирала их наспех, не заметив, как размазала еще больше.       Челка сбилась, пряди липли к вискам. Зеленые глаза прищурены – если смотреть мельком, можно принять это за вызов, за дерзость, но Стив слишком хорошо знал этот взгляд: под слоем напускного спокойствия пряталась сжатая, аккуратно утрамбованная внутрь паника. Плечи держались ровно, однако дыхание поверхностное выдавало ее.       Стив рвано выдохнул сквозь зубы. В груди расползлось раздражение на этот бесконечный цикл одного и того же дурацкого спектакля.              Конечно, именно здесь, именно сейчас, именно Картер.              Развернуться и уйти? С радостью, но ноги уже несли его вперед.              Харрингтон вышел из тени, не торопясь, вынимая руки из карманов и растирая пальцы. Взгляд с интересом скользнул по всем троим.              — У вас тут вечеринка? — протянул он, — Вход по пропускам или я могу присоединиться без приглашения?       Оба парня обернулись.       Стив их узнал.       Высокий – Энди Лэнгфорд. Худой, с длинными руками, которые он не знал куда деть. В команде Энди всегда играл с нервной, рваной агрессией, лез в перехват раньше времени, бросал резко, с отчаянной попыткой доказать, что достоин быть рядом с Карвером. Сейчас в его глазах была та же дерганая смесь рвения и страха опоздать.       Широкоплечий – Ченс Риверс. С тяжелым шагом и манерой давить под кольцом, проталкиваясь корпусом, с походкой человека, который привык проталкиваться корпусом. Под кольцом он всегда давил весом, а не техникой, играл на грани фола и улыбался так, будто нарушение – часть плана.              Глаза Вайолет равнодушно скользнули по тени у входа в переулок и через мгновение замерли, наткнувшись на него. Лицо на секунду стало пустым, зрачки расширились, дыхание сбилось, она явно собиралась что-то сказать, губы приоткрылись и захлопнулись, как у рыбы, выброшенной на берег.              Харрингтон медленно перевел взгляд с одного парня на другого, слегка наклонив голову,              — Лэнгфорд, — произнес он, усмехаясь, — Риверс. Смотрю, расширяете горизонты.              Энди сжал губы до тонкой линии. Пальцы правой руки чуть дернулись, и тогда Стив заметил нож. Складной, с тусклым лезвием, которое поймало остаточный свет и отразило его короткой, холодной вспышкой.              Ченс расплылся в широкой, почти карикатурной улыбке и шагнул вперед, заслоняя Картер.              — Харрингтон, черт… — протянул он, быстро оглядывая Стива с ног до головы и поднимая ладони в жесте «ну ты посмотри», — Какими судьбами? Рад тебя видеть, серьезно, а мы тут… болтаем, осень, ностальгия, все дела.              За его спиной тихо скрипнули колеса. Вайолет перехватила скейт, сдвинув ладони ближе к центру.              — У нас намечается сентиментальный вечер, — едко бросила она.              — Закрой рот, — рявкнул Лэнгфорт, дернувшись к ней с неожиданной резкостью.              — Так заставь, — предложила Картер, наклонив голову, — Ты ведь ради этого сюда пришел.              Энди сделал короткий шаг, лезвие в его руке качнулось, поймало свет и вспыхнуло полосой.              — С удовольствием, — процедил он.              — Эй, — Риверс резко повернул к нему голову, улыбка с его лица исчезла, — Мы собирались просто напугать. Ты перегибаешь.        Стив наблюдал, как между ними начинает трещать воздух. Плечи Ченса подались вперед, корпус слегка развернулся, будто он инстинктивно примерял на себя роль буфера между ножом и целью. У Лэнгфорда все наоборот сжалось, вытянулось в тонкий, злой клин, словно появление свидетеля только подстегнуло его, сделало движения резче, а дыхание глубже.       Харрингтон медленно скользнул взглядом по кирпичной стене, по ржавым подтекам, по теням, которые прилипли к углам, и вдруг заметил узкий просвет – крошечный карман пустоты между мусорным баком и плечом Энди. Метр с небольшим, не больше. Если действовать быстро, не колеблясь, там можно было проскользнуть. Шанс маленький, но реальный.              Стив поднял глаза, встретился взглядом с Вайолет и кивнул в сторону прохода.              Ты видишь?       Она коротко кивнула и выпрямилась, готовясь к маневру.              Стив шагнул вперед, сокращая расстояние, и с легкой уверенностью положил руки на плечи обоих парней. Пальцы ощутили плотные, напряженные мышцы, влажную ткань ветровок, под которой мелко вибрировало возбуждение.       — Да ладно вам, — добродушно протянул он, — Я только вернулся, а вы уже устраиваете драму. Может, сменим декорации?         Харрингтон слегка надавил на плечо Лэнгфорд, смещая его центр тяжести, и на долю секунды опустил взгляд к ножу. Затем поднял глаза и посмотрел в его, проверяя, было ли там еще что-то кроме злости.               — Может, расскажете, что тут происходит, — тише добавил он.         И в этот момент пространство за его спиной взорвалось движением. В перепонках пролетел свист, колеса скейта мелькнули в сером полумраке, черная доска описала дугу, и прежде чем Стив успел вдохнуть или бросить еще один аргумент, раздался глухой, плотный удар.       Доска врезалась в затылок Энди.       Лэнгфорд зашипел, словно ему в голову вогнали раскаленный гвоздь. Руки метнулись вверх, пальцы вцепились в волосы. Нож выпал, звякнул о бетон и отскочил к стене.         Стив замер, эхо произошедшего еще висело в воздухе, а мозг упрямо отказывался принимать картину целиком. Заметив его полное негодования лицо, побледневшая Картер замерла с приподнятой доской в ладонях.       В глазах читался лишь один вопрос: ЧТО? ЧТО НЕ ТАК?       Это почти детское недоумение в самый неподходящий момент, полоснуло по нему сильнее самой ситуации.       Краем глаза он уловил, как у Риверса приоткрылся рот, как кровь отлила от лица, взгляд метнулся к Энди, к ножу, к Харрингтону.       Думать было некогда.       Стив резко шагнул вперед и толкнул Ченса в грудь. Тот отлетел назад и врезался спиной в мусорные баки. Металл взвыл, крышки подпрыгнули, одна с лязгом покатилась по бетону.         И в ту же секунду длинные, горячие пальцы сомкнулись на его запястье. Вайолет вслепую дернула его за собой. Мир пошел рывками: кирпичная стена скользнула мимо плеча, мокрая коробка под ногой хрустнула и расползлась, где-то сбоку сухо щелкнуло лезвие.       Харрингтон спотыкался о размокший картон, о скользкие пятна на бетоне, но не сбавлял шаг. Он успевал фиксировать только обрывки: размазанные афиши, ободранную вывеску, которая стучала о фасад под порывами ветра, грязную лужу, где дрожал кусок неба.       Позади уже раздавалась рваная, захлебывающаяся ругань, потом к ней добавился топот. Звук быстро приближался, отражаясь от кирпичных стен, словно сам переулок подгонял их вперед.       Картер резко затормозила на перекрестке переулков, обернулась, лихорадочно осматривая темные проемы, облупившиеся двери, будто выбирала из двух одинаково плохих вариантов. На секунду замерла и подняла голову, словно услышала подсказку.              Стив проследил за ее взглядом. Черная пожарная лестница на углу здания. На одном из пролетов были навалены картонные коробки, набухшие от сырости и вполне способные сойти за укрытие.         Харрингтон вырвал руку из ее хватки и подтолкнул ее к лестнице. Вайолет потеряла равновесие на шаг, ладонь глухо ударилась о холодный металл.         — Какого хрена ты это сделала? — прошипел он.         Картер подхватила скейтборд двумя руками и швырнула его вверх на пролет. Доска стукнулась о перекладину, проскребла колесами, качнулась но все же улеглась.       — А что мне оставалось? — выдохнула она сквозь зубы, поднимаясь.         Стив полез следом, ступени глухо звякнули под подошвами, он переступил две последние ступени, вышвыривая себя на пролет. Они вжались в узкую щель между коробками и сырой кирпичной стеной, с крошкой, которая впивалась в кожу через тонкую ткань куртки.       Вайолет судорожно провела ладонью по лицу. Грязь размазалась по щеке широкой темной полосой, зацепила подбородок, потянулась к губам. Она зло втерла ее еще раз, не замечая дрожащие пальцы.         Харрингтон осторожно выглянул из-за коробок , чтобы не поймать отражение в лужах. Внизу, прямо под ними, остановились Лэнгфорд и Риверс.        — Мы все просрали! — рявнул Энди, крутясь на месте, как взбешенный пес, потерявший след,— Из-за твоего «перегибаешь»!         Одной рукой Ченс тер затылок, второй жестикулировал с раздраженной беспомощностью.       — Да пошел ты, — отрезал он, шагнув назад, — Я не подписывался на это дерьмо!               Риверс развернулся. На секунду Стив позволил себе расслабиться – цирк сворачивается, занавес, аплодисментов не будет.        Но Лэнгфорд сорвался.       — Срать на тебя и на эту шлюху! — заорал он в спину, — По школе ходит еще один экземпляр, которого давно надо проучить!         Вайолет замерла, ладонь, которой она терла щеку, застыла у подбородка.        — Хендерсон, — едва слышно прошептала она.         Харрингтон медленно повернул к ней голову. Бровь сама собой поползла вверх. На долю секунды внутри вспыхнуло почти веселое изумление.       Конечно. Конечно, в этом цирке не хватало именно этого.              Стив дождался, пока Ченс окончательно скроется за углом, шаркая подошвами по мокрому асфальту, а Энди, напоследок яростно пнув лужу, расплескав брызги по кирпичам, и двинется в противоположную сторону. Переулок постепенно выдохся – ругань растворилась, остался только далекий гул трассы и редкое, раздражающе размеренное крапанье воды с пожарной лестницы.               — И что это сейчас было? — выдохнул он сквозь зубы.         Картер осторожно высунулась, огляделась, и поднялась, стряхивая с куртки грязь короткими, резкими движениями.         — Суббота.         Харрингтон моргнул.       — Отлично, — он медленно выпрямился и сжал перила, скрипя металлом под ладонью, — Я пропустил обновление правил? Теперь по выходным принято устраивать засады? Я показал, как уйти. Это был план, если что.          Вайолет упрямо избегая его взгляда, подхватила скейт, прижала к бедру и начала спускаться вниз, аккуратно ставя ногу на каждую ступень, словно считала их про себя.         — Да, — глухо буркнула она, — Так, наверное, было бы лучше.         Стив на секунду застыл, глядя на ее макушку. Вчерашняя Картер с ее нахальной ухмылкой, с этим дурацким вторжением в его личное пространство никак не стыковалась с той, что сейчас спускалась вниз.               Харрингтон спустился следом, перескакивая последние ступени. Едва он ступил на асфальт, Вайолет с раздражением бросила скейт на бетон. Колеса мягко прокатились по влажной поверхности и остановились у ее кед.       Картер согнулась, упершись ладонями в колени. Волосы упали вперед, скрывая лицо. Плечи ходили неровно, а спина вздрагивала от сбитого дыхания.               Стив остановился в шаге от нее.       — И при чем здесь Хендерсон? — спросил он, наклонив голову набок.         Вайолет резко вскинула указательный палец, словно просила подождать.       Харрингтон уже набрал воздух для новой реплики, но почему-то замолчал. Смотрел, как она делает глубокий вдох, потом медленно выпускает воздух, еще раз, и только после этого выпрямляется.               — Насколько я знаю, ему не нравится, что почти весь город считает Эдди убийцей, — произнесла она, подняв взгляд на кирпичную стену за его спиной, — И если ты вдруг захочешь его предупредить, то было бы славно.         Стив вскинул брови, так выразительно, что это само по себе могло бы сойти за реплику.         — Я все еще не твой посыльный, Картер, — сказал он.         Вайолет поправила воротник куртки, подтянула ткань выше, скрывая грязный след на шее.        — Спасибо за напоминание.         Харрингтон поймал себя на том, что куда легче переносит ее привычную дерзость: короткие уколы, закатывание глаз, язвительные замечания – с этим все ясно, это понятная схема. А вот эта сдержанность, усталость в голосе, будто за один вечер ей прибавили несколько лет, ломала привычный порядок вещей и оставляла его без привычного инструмента защиты.         Он потер переносицу, сжав пальцами кость, словно мог таким образом вытолкнуть из головы лишние мысли.               — Так что это было?         — Не знаю, — Картер пожала плечами.  На одно короткое мгновение, между вдохом и выдохом ее лицо стало непривычно открытым, в нем мелькнула растерянность.        Стив же разозлился – на нее, за то что позволила ему это увидеть, и на себя, за то что вообще это заметил.              — Слушай, — пробормотала она, наконец, подняв глаза и встретившись с ним взглядом, — Спасибо. Правда. Это было очень… вовремя.              Харрингтон моргнул, растерявшись и не найдя ни язвительного, ни холодного, ни хотя бы нейтрального ответа. Ничего. Пустота.              Вайолет поставила ногу на доску и проверила баланс тем самым точным, выверенным движением, в котором скейтборд стал продолжением ее тела. Колени мягко согнулись, плечи встали на одну линию, подбородок приподнялся, и она оттолкнулась.       Стив мгновенно узнал эту пластику. Память услужливо подкинула картинку: вчерашний день, резкий свист колес, тень, пронесшаяся мимо, и средний палец, мелькнувший в воздухе.       Конечно.               Он почти усмехнулся.       Разумеется, кто же еще.          — И… насчет Робин, — бросила она через плечо, замедлившись, — Я бы никому не рассказала про Вики. Это было просто…       Картер оборвала себя, словно прикусила язык. Харрингтон видел, как у нее дернулся уголок губ, как она сглотнула и выпрямила спину, заставляя лицо снова стать ровным, нейтральным.         — В общем, спасибо, — произнесла Вайолет и оттолкнулась сильнее, становясь частью серого пейзажа – мокрый асфальт, облупившиеся вывески, воздух, пахнущий листвой и ржавчиной. Шорох колес постепенно растворился в уличном шуме, будто ничего не произошло.         Из всех возможных вариантов провести чертову субботу – Харрингтон получил переулок, нож, угрозы Хендерсону… и ее.       А самое отвратительное – он ожидал злорадства. Хотел его. Был готов увидеть ее злой, растерянной, пойманной на собственной глупости.       Но вместо этого получил благодарность.       И ощущение, что история, от которой Стив так старательно отмахивался, не собирается оставлять его в покое.       Опять.