Stranger things: the beginning of the end.

      16 ноября 1986 года.       Дождь монотонно бил о стекло, собирался в крохотные капли и медленно сползал вниз, оставляя за собой дрожащие прозрачные следы. Дорожки на мгновения искажали пейзаж за окном: деревья теряли резкость, расплывались, будто существовали не снаружи, а где-то в памяти, в зыбком, ненадежном слое.              В кабинете доктора Харт держалась прохлада. Она забиралась под ткань рубашки, оседала в плечах, и Макс, сам того не замечая, время от времени сдвигал их, пытаясь стряхнуть с себя это липкое ощущение, задерживающиеся где-то между лопатками.       Бертон сидел в кресле, съехав ниже, чем предполагала его спинка, и вытянул ноги вперед. Носок кроссовка медленно раскачивался, ритмично задевая ножку стола, с едва различимым стуком, который заполнял паузы лучше любых слов.              Взгляд блуждал: потолок, окно, снова потолок, затем – Эвелин, сидящая напротив полубоком, с блокнотом на коленях. Она что-то записывала, почти не касаясь чернилами бумаги, словно не писала, а намечала линию, которую в любой момент можно стереть.       — Ну, — сказала Харт, поднимая глаза, — Что у тебя нового?       Макс тихо выдохнул через нос, дернул уголком рта и скосил на нее взгляд.       — На самом деле многое, — отозвался он с легкой хрипотцой.       Эвелин кивнула, давая ответу повиснуть в воздухе, и спустя мгновение мягко подвела:       — Тогда выбери, с чего начать.       Макс закрыл глаза, прикусил щеку, пробуя разные варианты, примеряя их на вкус. Пальцы на мгновение сжались на подлокотнике, затем расслабились.              — Оказалось, — он тихо усмехнулся, — Иногда достаточно просто… ничего не делать, чтобы кто-то решил устроить спектакль.       Брови Харт приподнялись, но выражение лица осталось спокойным.       — Спектакль?              — Стив съехал, — Бертон выпрямился и подался вперед, упираясь локтями в колени.              Эвелин на секунду отвела взгляд, словно перебирая в памяти детали, затем кивнула.       — Сын партнера твоей матери? — уточнила она, — Как ты к этому отнесся?              Макс тихо фыркнул, откинулся назад, вспоминая.              Гостиная тогда была залита мягким, теплым светом лампы. Бертон сидел у стены, в кресле, с книгой, раскрытой на коленях. Он уже несколько раз пробежался по одной и той же строчке, не улавливая ни смысла, ни даже отдельных слов.       Перед глазами упрямо стояло другое. Вайолет. Ее руки, тонкие пальцы, с усилием удерживающие коробку, складка ткани на рукаве, поворот плеча. И пустота вместо взгляда, как будто Макс вовсе не стоял перед ней.       Нет. Так он никуда не сдвинется.              Если продолжать возвращаться к этим нескольким секундам, разбирать их, перекраивать, додумывать, – Бертон так и останется на месте, с чувством, что у него есть план, который он просто… откладывает.              На диване перед телевизором сидели Виктор и Аманда, почти касаясь плечами. Между ними шел тихий, спокойный разговор, который время от времени прерывался негромким смехом. Макс краем глаза следил за ними, не вслушиваясь в слова, но отмечая, как легко они находят друг друга в этих мелких репликах, как естественно двигаются: Мистер Харрингтон поворачивает голову, а мама наклоняется ближе, на секунду касаясь его руки.       Бертон отвел взгляд и захлопнул книгу, не глядя на страницу, и отложил ее в сторону. Он уже подался вперед, собираясь встать и уйти, когда щелкнул замок входной двери.              В коридоре раздались шаги с неровной паузой, и уже через секунду в проеме появился Стив. Он остановился, опершись ладонью о косяк, словно ему требовалась лишняя точка опоры. Взгляд прошелся по дивану, зацепился за Виктора, скользнул к Аманде, а губы расползлись в улыбке.       Не замедляясь, Харрингтон направился прямо к дивану, словно все уже было решено заранее, теперь оставалось лишь отыграть финал. Он буквально рухнул между отцом и Мисс Бертон, заставив диван прогнуться.       Стив съехал ниже, раскинул руку по спинке, заняв пространство с демонстративной небрежностью, нарочно проверяя, сколько ему позволят. Затем поочередно посмотрел сначала на Виктора, затем перевел взгляд на Аманду, склонив голову, и только после этого повернулся к Максу.       Их глаза встретились.       Харрингтон усмехнулся шире и лениво махнул рукой в его сторону, почти не поднимая ее.              Виктор отстранился от спинки дивана, подался вперед, ладони легли на колени, пальцы сцепились, а взгляд стал жестче.              — Ты решил начать с эффектного появления? — его голос прозвучал сдержанно, но в нем отчетливо проступило раздражение.       Мисс Бертон тихо выдохнула, как будто заранее принимая неизбежность разговора, и осторожно подвинулась, освобождая Стиву место.       — Что произошло?              Харрингтон скривился, будто сам вопрос оказался лишним, провел ладонью по лицу и задержал пальцы у переносицы, слегка сжав глаза.       — Скажем так, — протянул он, убирая руку, — Один человек подкинул мне идею… и я решил, что смена обстановки не повредит.       Стив сделал короткую паузу, приоткрыл один глаз, будто проверяя реакцию, и небрежно добавил:       — Я съезжаю.       — Съезжаешь, — повторил Мистер Харрингтон, — А колледж тебе уже не нужен?       Стив резко повернул к нему голову, брови поднялись, а выражение лица стало почти театрально оскорбленным. Он выпрямился, насколько позволяло свободное пространство между взрослыми, и развел руками, отталкивая само предположение.       — О, нет, что ты, — отчеканил Харрингтон, с преувеличенной серьезностью, — Я не настолько драматичен.       Стив лениво махнул ладонью в сторону, не утруждая себя точным направлением.              — Просто перебираюсь на County Road. Ничего экстраординарного.              Его глаза скользнули к Аманде, задержавшись. В этом коротком промедлении было что-то намеренное, почти испытующее.       — Не хочется нарушать вашу… гармонию, — добавил он, наигранно смягчив голос.       Мисс Бертон поджала губы, взгляд на мгновение потемнел, но она промолчала, отводя глаза в сторону. Макс выпрямился, готовый влезть, но прищурившийся на него Харрингтон остановил его.              — Эй, ты только не вздумай без меня заскучать, Берти, — Стив подмигнул, — Мы с тобой еще найдем общий язык.              Макс моргнул, возвращаясь в кабинет, в настоящее. Его глаза задержались крае стола, он провел по нему пальцем, проверяя шероховатость поверхности.              — Не сказал бы, что меня это выбило из колеи. Скорее… внесло коррективы.              — Какие? — Харт наклонила голову, не сводя с него внимательного взгляда.       Бертон повел плечом, сбрасывая лишнее напряжение, и провел пальцами по затылку, коротко взъерошив волосы.       — Теперь он живет там, куда без машины не добраться, — ответил он, подбирая формулировку, — Удобно, если конечная цель – не разговаривать.              Макс опустил руку, на секунду сцепив пальцы, затем разжал их.       — В общем… — добавил он тише, опуская взгляд, — Для некоторых вещей это заметно усложняет задачу.       Эвелин кивнула, не спеша заполнять паузу. Ручка едва коснулась бумаги, делая небольшую пометку.       — Это связано с тем, о чем мы говорили раньше? — уточнила она, — С твоими попытками… повлиять на ситуацию с Вайолет?       Бертон тихо выдохнул и снова скользнул взглядом к окну. Капли неторопливо продолжали стекать вниз, одна за другой, оставляя за собой прозрачные дорожки, которые тут же растворялись.       — Частично, — соврал он.       Взгляд еще на секунду задержался на стекле, затем с усилием, вернулся в комнату, к блокноту в руках психолога, по линии ее пальцев и остановился где-то у плеча, не доходя до лица.       Харт не торопила, но в том, как она выпрямилась и повернулась к нему всем корпусом, уже читался следующий шаг.       — Как ты думаешь, — произнесла Эвелин, — Ей действительно нужна эта помощь?              — В прошлый раз вы говорили иначе, — вскинулся Макс, не скрывая раздражения.              — Я не занимала сторону, — уточнила она, расставляя акценты, — Я дала оценку. Это разные вещи.       Бертон замолчал, пальцы на подлокотнике сжались, затем медленно разжались, оставляя после себя короткий след от ногтя.       Он уже знал, к чему ведет Эвелин до того, как она начала.       — Попробуй посмотреть иначе, — продолжила Харт, наклоняясь вперед, — Представь, что человек, который когда-то был тебе близок, начинает вмешиваться без твоего согласия… искренне считая, что помогает.       Она на секунду остановилась, давая словам закрепиться.       — И в итоге делает только хуже.       Макс горько усмехнулся. Представлять не пришлось.       Тот образ никуда не исчезал, он всегда был где-то на фоне, как тот же дождь за окном, который ты перестаешь замечать только потому, что тот не прекращается.       Он уставился на собственные руки, сцепленные в замок. Большой скользнул по шершавой коже сустава, остановился, снова провел тем же маршрутом.       Да. Тогда Бертон облажался, решил, что понимает больше, чем есть на самом деле. Что способен разложить все по полкам, просчитать чужие реакции, как ходы в партии, где каждая фигура подчиняется логике. Что можно аккуратно подвинуть, надавить, объяснить – и в итоге вывести ситуацию туда, где она и «должна» быть.       Теперь же это выглядело смешно.       В голове уже разворачивалась сцена, разрезанная на фрагменты, которые тогда казались ничем, шумом, лишними деталями. Слова, на которые Макс не обратил внимания, реакции, которые счел несущественными, паузы, которые тогда ничего не значили, а теперь казались важнее всего остального.       Он снова видел, как тянет Стива на свою сторону, как объясняет, настаивает, как мягко, а потом уже и не очень, подталкивает, когда не получает нужного ответа.       А в каждом жесте, в каждом слове была та проклятая уверенность, не имеющая ни единой трещины, куда могла бы закрасться мысль: «А если нет?»              Именно поэтому Бертон и не оставил себе права на ошибку, влезая туда, где не понимал и половины происходящего, и не из-за количества факторов, а из-за одного вычеркнутого им же.       Другой.       Векна.       Генри.       Как бы его ни назвать.       Макс убрал его в сторону, как что-то постороннее, не имеющее отношения ни к Стиву, ни к Вайолет, к этому хрупкому, странному «они», которое держалось, несмотря ни на что.       Бертон решил, что Векна – внешний шум, который не дотянется, не тронет.       Логично, чисто, удобно и… абсолютно неверно. Именно это решение и стало той точкой, после которой все начало разваливаться.              Макс не заметил, как выдернул из-под них ту последнюю, хрупкую опору, на которой держалось их общее «мы». И когда она исчезла, все разъехалось в стороны, будто никогда и не было цельным.       Стало два отдельных «я». А между ними – пустота, в которую уже никто не смотрит.       Бертон сжал губы, будто пробуя на вкус эту мысль, на секунду прикрыл глаза, но образы никуда не делись – только стали четче.       Он не винил Генри.       Это было бы до смешного просто: переложить все на силу, которая ломает, вмешивается, перекраивает чужие решения под себя. Сказать себе, что против такого не играют честно, что это не его уровень, не его поле.       И, возможно, в какой-то другой версии своей жизни Макс бы действительно выбрал самый простой выход – аккуратно скинул бы вину в удобную коробку, подписал чужим именем и задвинул куда подальше.       Но здесь – нет. Потому что Генри не стоял у него за спиной. Не направлял. Не нашептывал. Не вкладывал ему в голову эту идею. Не говорил: «Ты знаешь лучше».       Это было его решение.       Его выбор.       Его ошибка.       И, пожалуй, самое неприятное заключалось в том, что, понимая это до конца, Бертон все равно не собирался останавливаться.       Мысль о том, чтобы отступить – отмахнуться, сделать шаг назад, оставить все как есть – вызывала внутри глухое, раздражающее сопротивление и казалась ему куда более неправильной, чем риск снова ошибиться.       Если Макс уже однажды влез куда не стоило, и все рассыпалось у него прямо в руках, то отступление сейчас выглядело как предательство.       Самого себя.              Бертон поднял голову, встречая изучающий взгляд Эвелин, что придвинулась ближе, а пальцы с ручкой легли на край блокнота.       — Макс, — тихо сказала она, будто заранее знала, что любое лишнее слово может быть встречено в штыки, — Иногда попытки все исправить только…       Бертон качнул головой, не давая ей закончить и сцепил пальцы.       — Нет, — перебил он, — Это не совсем про это.       Харт не стала его поправлять, наклонив голову, как будто пытаясь поймать угол, под которым его легче понять.              — Не про «это»? — переспросила она, — Пояснишь?              Макс съехал в кресле ниже, закинув ногу на ногу, ладонь прошлась по колену и медленно сжалась в кулак, так же неторопливо разжимаясь.              — Завтра благотворительный вечер, — начал он, скривив губы, — Все как обычно: свет, шум, разговоры, от которых становится пусто в голове.              Бертон коротко усмехнулся и провел пальцами по краю подлокотника, отбивая неровный ритм.       — И мы там, — продолжил он, — В образцовой версии самих себя.       Макс на секунду замолчал, подбирая слова не столько для нее, сколько для себя, и скривил губы.       — Мама, разумеется, будет выглядеть так, будто ее только что достали из рекламного буклета, — он провел ладонью по колену, разглаживая джинсовую ткань, — Виктор… ну, он будет стоять с тем самым выражением лица, будто весь этот вечер – его личный проект.       Бертон потер лицо, пальцы на секунду задержались у висков, затем скользнули вниз, и он резко выдохнул через нос, опуская руки.       — Я, по идее, должен… вписаться, — добавил он после короткой паузы, — Выглядеть нормально, чтобы никто даже не подумал, что у нас там что-то не так.       Макс раздраженно дернул плечом, и отвел взгляд. Окно снова оказалось удобным убежищем: капли на стекле тянулись, сталкивались, сливались, расползались новыми линиями, не требуя никаких объяснений.       — А Стив... справится лучше всех.       Эвелин провела кончиком пальца вдоль края страницы, затем подняла глаза.       — Не звучит так, будто ты доволен, — заметила она.       Бертон коротко хмыкнул, провел большим пальцем по нижней губе, собираясь что-то добавить, но передумал, и откинул голову назад, уставившись в потолок.       Там, конечно, ничего не изменилось.       — Так и есть, — сказал он спустя пару секунд, возвращая взгляд к ней, — Я пытался позвать Вайолет.       Макс сдвинулся в кресле, пытаясь найти положение, в котором будет проще говорить, но так его и не нашел – локти снова оперлись о колени, пальцы переплелись, затем разошлись.       — Думал, если она будет там, — он на замолчал, сжав губы, — Это как-то… исправит все.       Бертон криво усмехнулся, опуская взгляд на свои руки.       — Логика, конечно, железная. Притащить человека в место, которое тебе самому не нужно, и ожидать, что это как улучшит ситуацию, — пробормотал он себе под нос, — Но плевать, она все равно отказалась.       Ручка в пальцах Харт остановилась, замерев над страницей.       — Как думаешь, — спросила она, — В какой момент все пошло под откос?       — Как я вошел в лавку, — Макс потер ладонью подбородок, собирая себя по частям.              11 ноября 1986 года.       Облака с самого утра висели так низко, что казалось – еще немного, и они заденут крыши, соскользнут по ним, оставляя после себя серую влажную пыль. Рассеянный, тусклый, лишенный всякой глубины свет пробивался сквозь них неохотно, город под ним выглядел плоским, будто выцветшая фотография, забытая на солнце.       Бертон стоял у двери магазина, не торопясь заходить.       Холод тянулся под ворот куртки, цеплялся за шею, стекал вниз по позвоночнику. Это ощущение странным образом совпадало с тем, что происходило у него внутри – вязкое давление, от которого не избавиться, просто сдвинув плечи.       Макс смотрел сквозь стекло. На мутных разводах еще держалась утренняя сырость, из-за них все внутри казалось слегка размытым, будто воспоминание, в которое он по какой-то причине снова лез.       Картер стояла у прилавка, пританцовывая, слегка покачиваясь с пятки на носок. Она сосредоточенно сдвигала ценники, поправляла стопки, перевешивала карточки, казалось: да, Вайолет здесь, в этой лавке, среди винила, бумаги и пыли… но одновременно – где-то на шаг в сторону.       Там, куда лучше не лезть без приглашения.       Бертон это знал, но все равно ждал за дверью, оттягивая неизбежное. Он уже должен был бы привыкнуть, научиться входить в такие моменты без этого чувства, словно открываешь не дверь, а суешь руку в оголенный провод, понимая, что будет дальше.              Макс глубоко вдохнул, сжал пальцы в карманах куртки до натянутой ткани и, не давая себе времени передумать, толкнул дверь.       Колокольчик над входом звякнул с неприятным дребезгом, который на секунду заглушил внутренний шум, а затем Бертона сразу накрыла музыка – Fleetwood Mac, Dreams. Голос Стиви Никс тянулся медленно, будто вытекал прямо из воздуха, пропитанного запахом картона, бумаги, дерева и того особого, едва сладковатого винила, который въедается в такие помещения намертво.              Макс пошел к ней, держа ровную походку, но уже на втором шаге понял – не получится. Нога снова напомнила о себе тянущей болью, из-за которой ходьба сбивалась на долю секунды, ломаясь.       Бертон стиснул зубы, не позволяя себе замедлиться. Ничего не было хуже, чем идти к ней и уже заранее понимать, что тебя выдает собственное тело еще до того, как ты открыл рот.              Макс остановился у прилавка и оперся плечом о край стойки, фиксируясь на месте. Одна рука осталась в кармане, другая скользнула по дереву, пальцы коротко постучали по поверхности и замерли.       Она сразу заметила его – в этом не было ни малейших сомнений, но продолжала двигаться, поправляя стопки, сдвигая ценники, выравнивая конверты с подчеркнутой аккуратностью.       Картер выдержала выверенную, почти нарочно растянутую и склонила голову к плечу, будто ловя не его присутствие, а ритм песни.              — Если ты пришел за The Smiths, можешь не надеяться, — пробормотала она, — Их все еще нет.       Бертон повернул голову и посмотрел на нее в профиль: на линию скулы, на выбившуюся прядь у виска, на то, как Вайолет привычно заправляет ее за ухо.              — Жаль, — сухо отозвался он, — Но я сегодня не за этим.       На этот раз Картер подняла глаза. Взгляд скользнул по его лицу, задержался на долю секунды, словно проверяя, насколько сильно Макс изменился, и только потом вернулся в нейтральное выражение.       — Тогда зачем? — спросила она, откладывая ценник и выпрямляясь, — Если «Вопль» опять решил оставить здесь половину бюджета, тебе к Миллеру.       Вайолет тут же скривилась, будто одного упоминания старикашки уже было достаточно, чтобы настроение испортилось еще на полтона.       Бертон машинально сдвинул плечо, меняя опору, и задел локтем край стопки пластинок. Два конверта лениво поехали вперед, словно раздумывая, падать или все-таки нет.       — Черт… — прошипел он сквозь зубы, резко перехватывая их ладонью.       Макс замер, отчетливо осознавая, как это выглядело со стороны – неловко, излишне, абсолютно не к месту, словно мало было самого факта, что он здесь.              Бертон аккуратно вернул конверты на место, выровнял их, провел по краю ладонью, словно этим можно было стереть произошедшее, затем выпрямился и одернул вниз куртку, пытаясь привести себя хотя бы в видимость порядка.              — Нет, нет, — сказал он, качнув головой, — Я не про это. В общем… мне нужна твоя помощь.       Картер нахмурилась, брови на мгновение сошлись к переносице.       — Что? — переспросила она, — Ты издеваешься?..       — Да, я знаю, — перебил Макс, вскинув ладони, заранее отгораживаясь от продолжения, — Я помню.       Бертон опустил руки, выдохнул, перекатился с пятки на носок и сразу же скривился от боли в икре.       — Семнадцатого ноября будет благотворительный вечер, — продолжил он быстрее, чем собирался, — За городом. Харрингтоны, вся эта… витрина из идеальных лиц и разговоров, от которых хочется выйти из окна на третьей минуте.       Макс выдохнул, отвел взгляд в сторону и провел ладонью по затылку, растрепав волосы, без всякой попытки выглядеть собранным.       — Мама… — он на секунду замялся, — Предложила пригласить тебя. Ну, знаешь… после всей это истории с…       Фраза повисла, не получив продолжения.       Вайолет сложила руки на груди, окончательно закрываясь.       — Ты ей так и не сказал? — спросила она.       Бертон моргнул, сбитый на долю секунды.       — Нет, — не думая ответил он, и тут же поморщился, — То есть да. То есть…       Макс снова провел ладонью по затылку, на этот раз сильнее, сжимая волосы, пытаясь вытянуть из черепа хоть какой-то ответ.       — У меня не было подходящего момента, — добавил он, и сам же понял, насколько это звучит жалко.       Бертон увидел, как ее лицо меняется на долю секунды: короткая, быстрая гримаса, в которой читалось усталое: ну, конечно, кто бы сомневался.       Макс не дал ей это озвучить.       — Ладно, — промямлил он, — Я его даже не искал.       Мысль о том, как Бертон должен был подойти к матери и спокойно, между делом, объяснить, где был, чем занимался, пока его считали мертвым, а главное – как после всего этого он умудрился потерять все, мелькнула где-то на подкорке сознания и оборвалась.       Картер тем временем, вытянулась и перевела взгляд поверх его плеча, куда-то за прилавок. Бертон машинально проследил за этим движением – между стойками мелькнула светлая макушка, исчезла, снова появилась, – и только потом вернулся к ней.              — Даже если бы я была свободна, — бросила она, возвращая глаза к нему, — То вряд ли бы согласилась.       Макс нахмурился, снова покосился в сторону прохода, где светлая макушка, как назло, мелькнула снова.       — Ты не хочешь, чтобы Коннор узнал про Стива? — произнес он, не задумываясь, и уже в следующую секунду понял, что это было ошибкой.       Конверт с пластинкой шлепнулся о его макушку с таким оскорбительным попаданием, что Бертон рефлекторно дернулся, вжав голову в плечи.              — А ты не боишься лезть не в свое дело? — процедила Вайолет.       Картер небрежно швырнула упаковку обратно на полку и сразу же отвернулась, идя к кассе. Волосы качнулись вместе с ней, прядь скользнула по щеке, которую Вайолет сдула шумным выдохом.       — Опять, — добавила она через плечо.       16 ноября 1986 года.       Эвелин коротко кивнула, фиксируя, и на секунду опустила взгляд в блокнот, отмечая не столько слова, сколько их вес.       — То есть дело не только в ней, — сказала она.       Бертон фыркнул, провел ладонью по лицу, задержавшись на переносице, затем опустил руку и невесело усмехнулся, откинувшись глубже в кресло.       — Да господи, конечно не только, — ответил он, качнув головой, — В этом как раз и проблема. Было бы гораздо проще, если бы все упиралось только в Вайолет.              — Тогда в чем же? — деликатно уточнила Харт.       Макс выдохнул с легким свистом, прикрыв глаза. Он упрямо рассчитывал, если не будет смотреть ни на нее, ни на окно с медленно стекающими каплями, ни на собственные руки, то ответ сложится сам, без необходимости вытаскивать его наружу.       Не сложился.       Бертон открыл глаза, смотря в ничем не примечательную точку на стене, за которую было удобно зацепиться, чтобы не распадаться на части прямо в процессе.       — Я не знаю, — признался он, пожав плечами, — Может, дело в людях, в том, что их будет слишком много. Или в том, что все это… вообще не мое. Или в Харрингтоне, который только и ждет, чтобы как-нибудь проверить меня на прочность.       Эвелин медленно провела большим пальцем по краю блокнота, затем изменила положение в кресле, задев тканью юбки подлокотник.       — Да, с таким количеством людей тебе, скорее всего, будет непросто, даже если не учитывать все остальное, — сказала она.       Макс перевел на нее взгляд, прикусив язык. Конечно, все остальное «может» подождать.       Она выдержала его и продолжила тем же ровным, мягким тоном:       — Последние месяцы у тебя были довольно ограниченными по ритму. Дом, домашнее обучение, небольшой круг людей, понятные маршруты, знакомые пространства. Даже если сейчас ты постепенно расширяешь это, это не значит, что тело уже согласилось с тем, что все снова безопасно и предсказуемо.       Макс тихо хмыкнул, опустив взгляд на свои ладони. Пальцы уже сами нашли край рукава и начали перебирать ткань.       — Звучит почти как «поздравляю, ты одичал», — пробормотал он.       В уголках губ Харт мелькнула короткая, почти неуловимая тень улыбки.       — Скорее как «поздравляю, ты адаптировался к тому, как жил», — поправила она, — И теперь придется адаптироваться к настоящему. А это редко происходит быстро и почти никогда – приятно.              Бертон провел большим пальцем по костяшке указательного, задержался на секунду, затем повторил движение, проверяя, не исчезло ли ощущение.       — Отлично, — тихо сказал он, — Звучит как план.       — Ты ведь собираешься вернуться в школу после нового года, — напомнила Эвелин, наблюдая за тем, как он снова сдвинул плечи, будто пытался устроиться удобнее в собственной коже, — Со следующего семестра, если я правильно помню.              — Да, — кивнул Макс, — Если меня не выловит Дэвис и не задушит в объятиях раньше, чем я вообще дойду до двери.       Харт слегка приподняла брови, обозначая, что услышала и отметила, и, не задерживаясь на этом, продолжила:       — То есть ты уже и сам понимаешь, что возвращение в школу – это не просто смена расписания. Это больше людей, больше шума, больше внимания, больше ожиданий. И, возможно, благотворительный вечер тревожит тебя еще и потому, что он во многом похож на репетицию этого возвращения. Только в более… жесткой форме.       Бертон вскинул на нее глаза, формулировка оказалась чересчур точной. Эвелин будто аккуратно собрала в слова то, что у него самого все это время крутилось в голове разрозненными кусками.              — Репетиция, — негромко повторил он, в голосе проскользнуло что-то между насмешкой и признанием, — Великолепно.       Макс откинул голову назад, давая себе короткую передышку, а затем снова выпрямился, медленно проводя ладонью по бедру.       — Только вместо нормальной сцены – загородный особняк, — добавил он, — А вместо одноклассников – толпа людей, которые считают, что мир заканчивается на их фамилии.       Бертон коротко выдохнул, сдвинув плечо, провел языком зубам и, не выдержав паузы, с горечью добавил:       — А Стив… типа школьный задира, а?              Макс осекся, резко провел рукой по затылку, сжал пальцы в волосах, затем отпустил и скривился, недовольный тем, как быстро сам себя разогнал.              — У него есть причины, я понимаю, — продолжил он, — Но если Харрингтон решит что-нибудь устроить… хоть мелочь.              — Ты описываешь ситуацию, в которой тебе придется одновременно выдерживать несколько нагрузок, — успокоила Харт, — Внешний шум, необходимость держать социальную роль, внутреннее напряжение и присутствие человека, рядом с которым ты заранее ждешь подвоха.       Она сместила блокнот на коленях и переплела пальцы поверх него.       — Для любого это было бы утомительно. Для тебя сейчас – тем более.       — Приятно знать, что моя паранойя хотя бы местами выглядит профессионально обоснованной, — Бертон усмехнулся краем рта.              — Я не сказала «паранойя», — поправила Эвелин, улыбнувшись, — Я сказала «ожидание подвоха». Это не одно и то же. Особенно если у тебя уже есть опыт, в котором рядом с этим человеком ты привык быть настороже.              — Я понимаю: это не может продолжаться вечно, — выдохнул Макс, наклонившись вперед и опершись локтями о колени, — Я не собираюсь застревать в этом подвешенном состоянии до старости, не собираюсь делать вид, что мне удобно жить в нескольких безопасных точках на карте.       Бертон провел ладонью по губам, задержав пальцы на мгновение.       — Но одно дело – понимать, — добавил он, — а другое – возвращаться обратно. И иногда складывается ощущение, что все вокруг почему-то уверены: если ты один раз выбрался, то дальше все получится само собой.              — А ты сам уверен, что обязан уметь? — поинтересовалась Харт.       — Нет, — ответил Макс, — Но это не мешает мне беситься из-за того, что не умею.       Она кивнула, принимая и это тоже, будто в кабинете было достаточно места и для фактов, и для злости на них.       — Тогда, возможно, сейчас задача не в том, чтобы внезапно стать человеком, которому легко даются шумные вечера, светские роли и Стив Харрингтон в одной комнате, — произнесла Эвелин, — А в том, чтобы понять, что именно в этой ситуации окажется для тебя самым трудным.       Харт сделала небольшую паузу, а Макс поймал себя на том, что уже заранее напрягается, ожидая продолжения, которое ему не понравится.       — Где тебе понадобится опора, — уточнила она, — А где – возможность выйти из напряжения хотя бы на несколько минут, прежде чем оно начнет вести тебя вместо тебя.       Бертон скользнул взглядом по тонкой синей линии на полях блокнота, по пальцам, по ножке стола, которую все еще машинально задевал носком.       Ему не нравилось отсутствие простого выхода в ее словах.       Эвелин не предлагала таблетки, после которой все становилось бы легче, не раздавала готовых объяснений, не говорила, что он прав или не прав – она подводила его туда, где все оставалось таким же сложным, но переставало быть размытым.       Макс вскинул брови и качнул головой, стряхивая это ощущение.       — То есть, — сказал он, — Вы предлагаете мне не геройствовать, а заранее признать, что меня может переклинить уже на парковке.       В ее глазах мелькнул мягкий отблеск иронии.       — Я предлагаю тебе не путать самоконтроль с обязанностью не испытывать трудностей, — усмехнулась Харт, — И, учитывая, что ты собираешься вернуться в школу со следующего семестра, возможно, полезнее воспринимать такие ситуации не как экзамен, который нужно сдать идеально, а как часть тренировки.       Она сдвинула блокнот, выравнивая его на коленях.       — Местами раздражающей, иногда очень некомфортной, но все же тренировки.              Тренировка.       Слово было ему не по душе.              Если уж не врать хотя бы самому себе, дело упиралось не только в шум, не только в толпу, не только в необходимость стоять под светом люстр и делать вид, что Бертон в состоянии поддерживать разговоры с людьми, до которых ему нет никакого дела.       Под раздражением на сам вечер, под привычным желанием заранее обозвать все происходящее цирком – чтобы потом не признавать, насколько это его задевает, – лежало другое.              Там должны были быть они оба.       И между ними, возможно, впервые бы за долгое время, оказалась бы не улица, не повод развернуться и сбежать, не привычная дистанция, а одна и та же комната, из которой нельзя будет бесконечно делать вид, что второго не существует.       Но все пошло к черту.       Макс сжал челюсть, понимая, без всяких подсказок, без чужих объяснений, что никакого аккуратного, красивого возвращения у него не будет.              — Ненавижу, когда вы говорите разумные вещи, — пробормотал он.       — Я переживу, — отозвалась Эвелин, улыбнувшись.

***

      Невесомое прикосновение возникло раньше, чем оформилось хоть какое-то осознание. Стив дал этому ощущению право случиться, позволил ему пройтись по коже и раствориться где-то на зыбкой границе сна и яви, где еще не нужно ни реагировать, ни понимать.              Легкое движение прошло по скуле, как лепесток, случайно задетый ветром. Оно задержалось у линии щеки, будто раздумывая, затем медленно потянулось ниже, с осторожностью обводя знакомый изгиб, словно вспоминало его заново.              В этой медлительности было что-то намеренное. Если бы Харрингтон окончательно проснулся, это наверняка бы его раздражало, но сейчас оно лишь глубже затягивало его в вязкое состояние полудремы, где время теряет четкость, а границы размываются.              Стив повел бровью, когда прикосновение остановилось у двух маленьких родинок на щеке. Пауза затянулась, но в ней было больше осознанности, чтобы счесть это случайностью. Он был уверен: она знает. Знает не только где, но и как долго нужно медлить.       И, как будто подтверждая это, пальцы сдвинулись.       К губам.       Кончик одного прошелся по нижней невесомым касанием, в котором пряталась тонкая, упругая нить, отзывающаяся в теле быстрее, чем Харрингтон успел осмыслить происходящее. Его дыхание сорвалось на тихий почти не слышный выдох, а губы приоткрылись, догоняя ушедшее прикосновение.       Стив поморщился, когда свет пробился сквозь веки, и нехотя приподнял одно. Яркость ударила прямо в зрачок, заливая его теплым, почти белым пятном, от которого он рефлекторно зажмурился, прячась от прямых лучей солнца.       — Ну наконец-то, — прозвучало у самого уха, с довольной, не скрываемой усмешкой.       Вес плавно сместился прямо на его бедра, окончательно вырывая его из остаточного сна. Матрас под ними прогнулся, простыни зашуршали, а Харрингтон глубже вдавился затылком в подушку, пытаясь выиграть еще секунду, прежде чем признать реальность.              Он моргнул несколько раз, постепенно возвращая себе фокус: сначала размытые очертания, затем отдельные линии, выныривающие из бликов –россыпь веснушек, изгиб губ, внимательный взгляд.       И только потом – она целиком.              Вайолет.       Солнце било из-за ее спины, размывая контуры, цепляясь за взъерошенные пряди, подсвечивая их мягким золотом. Свет скользил по ее плечам, ложился на скулы, делая кожу почти прозрачной.       Стив провел языком по нижней губе, проверяя, осталось ли там хоть что-то от ее касания, и сдвинул голову в сторону, устраиваясь поудобнее.       — Опять ты, — обреченно произнес он.       Харрингтон не спешил двигаться, не пытался ее скинуть, лишь лениво скользя глазами по ее лицу и оценивая, насколько она довольна собой.              Вайолет улыбнулась и наклонила голову, позволяя свету пройтись вдоль шеи и застрять в волосах. В следующее мгновение Картер подалась вперед, опираясь ладонями о матрас по обе стороны от его плеч, сокращая расстояние почти до нуля.       — Можно подумать, ты рассчитывал на кого-то другого, — ответила она вполголоса.       Стив тихо хмыкнул, не спеша отвечать. Его ладони легли на ее ноги выше колен. Кожа там была прохладной, и он на секунду замер, проверяя контраст, прежде чем нарочито медленно повести пальцы вверх.       Под его ладонями менялась не только температура – менялось само ощущение, мягкость, напряжение, отклик. Большие пальцы скользнули по внутренней стороне бедер, надавливая на нежную кожу, Харрингтон остановился, нарочно приближаясь к границе, которую не торопился переходить.       Стив поднял взгляд, наблюдая за ней, за тем, как она держится, за тем, что выдаст ее раньше слов.              — Ты многое о себе думаешь, — протянул он.       Вайолет даже не посмотрела на его ладони, будто их не существовало вовсе, и протянула руку к его лбу, легко убирая прядь волос, выбившуюся из общей линии.              — Нет, — тихо сказала она, скользнув кончиками по разогретой солнцем коже, — Это ты слишком много обо мне думаешь.       Харрингтон сжал пальцы на ее бедрах резче, чем прежде, желая опровергнуть сказанное, свести все к простой реакции тела, лишенной смысла. Хватка вышла сильнее, чем Стив рассчитывал, и он сразу же ослабил ее, возвращаясь к прежней показной небрежности.              Картер наклонилась ближе. Губы остановились у самого уха, теплое дыхание легло на кожу, растекаясь тонкой, едва ощутимой волной, от которой по шее прошла короткая, непрошенная реакция.       Сам того не замечая, Харрингтон двинулся к ней навстречу, подставляясь.       — Особенно с того момента, как увидел кулон на дне пикапа, — ее голос стал тише, глубже, словно утонул в этом почти исчезнувшем расстоянии.       Стив замер, пальцы остановились у самой кромки ткани пальцы на ее футболке, прикрывающей белье.       Вайолет выпрямилась.       И вместе с этим изменился свет, что секунду назад казался мягким и рассеянным, становясь жестче, холоднее. Он больше не сглаживал, а подчеркивал – линии, тени, расстояние, будто между ними и этим утром внезапно встала тонкая, почти невидимая преграда, отсекая тепло, оставляя только форму.              С ощутимым нажимом Картер положила ладонь ему на скулу, фиксируя. Пальцы легли точно на кость, не давая ему отвернуться, даже если бы Харрингтон захотел.       Стив приподнял подбородок и встретил ее взгляд, не пряча напряжения за показной леностью.       — Ты всегда говорил, что я сгорю, — выдохнула она, глядя прямо в его глаза.       Его челюсть сжалась, мышцы под ее ладонью напряглись, но Харрингтон остался неподвижен, удерживая зрительный контакт, от которого зависело больше, чем он был готов признать.       — А теперь посмотри, — шепотом добавила она, — Что осталось от тебя самого?       Внутри него мелькнула привычная реакция – отшутиться, обесценить, оттолкнуть – но ни одна из них не сложилась в слова вовремя, оставив его в редкой, почти непривычной тишине.       И она это заметила.              Вайолет снова наклонилась без малейшей спешки, растягивая мгновение до предела. Расстояние между ними исчезло, растворилось, оставляя напряженное «почти», в котором дыхание ощущалось как прикосновение.       Ее губы остановились в болезненном миллиметре от его.       Стив, вопреки здравому смыслу, сам подался вперед. Он хотел убрать эту чертову границу, превратив ее во что-то определенное.       — Скажи это хотя бы себе, — прошептала Картер, теплое дыхание легло прямо на его губы, — Признай, что тебе не все равно.       Что-то дало сбой.       Без видимого перелома, но настолько очевидно, что не дало Харрингтону проигнорировать это. Под его ладонями исчезла прежняя упругость, ладони, еще секунду назад уверенно лежавшие на ее бедрах, вдруг остались без опоры.              Стив двинулся вперед, словно этим было вернуть прежнюю реальность, зацепиться за нее, удержать, не дать распасться. Но между ними уже возникло что-то другое: тонкое, прозрачное, словно стекло.              Он видел ее – так же близко, так же ясно, ее лицо по-прежнему было в считанных миллиметрах от его, – и в то же время не мог дотянуться.       То, что до этого делало ее почти нереально живой, теперь стало выжигать ее из пространства. Контуры начали расплываться, распадаясь на блики и тени быстрее, чем Харрингтон успевал за них зацепиться.       Ее ладонь на его скуле стала легче.       Стив дернул головой, пытаясь прорваться, вернуть резкость, вернуть ее обратно в эту точку, где он еще мог почувствовать прикосновение. Но картинка только сильнее поплыла, рассыпаясь, как отражение, по которому провели рукой.       И вместе с ней – она.              Харрингтон рывком сел, хватая ртом воздух. Ладони грубо прошлись по лицу, стирая остатки сна. Пальцы скользнули по щекам, по переносице и остановились на губах, он надавил на нижнюю, проверяя, не осталось ли чего-то, что еще можно удержать.       Пусто.       Уголок его рта дернулся, вырывая сухой смешок из легких.       — Ну да… — прохрипел он в тишину, — Конечно, блядь.       Стив провел одной по волосам, зачесывая их назад, и на мгновение закрыл глаза, будто это могло помочь отогнать остатки сна.              Это был третий раз.       Один и тот же сон.       С той же точностью, от которой начинало сводить внутри.              Каждый раз Вайолет говорила это одинаково, с той же интонацией, с тем же взглядом, фиксировав то, от чего он упрямо отворачивался.              Харрингтон медленно выдохнул, позволив телу осесть, и откинулся назад. Спина встретила грубоватую ткань дивана, еще не подстроившуюся под него. Он прошелся рукой по обивке, сжал ее в пальцах, проверяя, останется ли она такой же плотной, не исчезнет ли следом.              Осталась.              На смену солнцу пришел дождь, затягивая улицу за окном в серую пелену. Стекло собирало на себе капли, мир за ними выглядел так же неустойчиво, как то, из чего Стив только что вынырнул.              Он качнул головой, и отвернулся от окна, переводя взгляд по комнате, собирая ее заново, хотя и так знал здесь каждую деталь.              Не большая кухня тянулась вдоль стены. Белые фасады шкафов отражали рассеянный свет, делая пространство холоднее, чем оно было на самом деле. Все стояло на своих местах: плита, раковина, холодильник, узкая рабочая поверхность – все выстроено в одну четкую линию.              Кухонный остров стоял между кухней и гостиной, как условная граница. На нем стояла кружка и лежала пачка сигарет, к которой Харрингтон так и не притронулся.              Гостиная была небольшой. Диван под ним уже начал подстраиваться под форму его тела, но все еще казался временным, как и все здесь.              У стены напротив стоял наполовину пустой книжный шкаф. Несколько книг были расставлены как попало, Стив на мгновение засмотрелся на них, но интерес быстро угас – в них не было ничего его, за что хотелось бы зацепиться.              Он наклонился вперед и оперся локтями о колени, смотря на журнальный столик перед ним. Темное лакированное дерево, на котором лежали ключи, зажигалка, несколько чеков, небрежно брошенных друг на друга. Харрингтон провел пальцами по краю столешницы, чувствуя небольшие зазубрины.              Ковер под столиком был плотный, темно-серый, с коротким ворсом, с загнувшимся углом. Стив заметил его еще в первый день, потом во второй, потом еще раз… и каждый раз оставлял как есть. Он уже собирался наклониться и поправить, но что-то в последний момент остановило его.              Пусть.              Дальше – коридор. Узкий, вытянутый, с матовым светильником под потолком, который давал тусклый, рассеянный свет. Он не доходил до конца, растворялся где-то посередине, оставляя дальнюю часть в мягкой полутени.              Харрингтон вытянул шею, глядя в ту сторону.              Две спальни. Правая – его, он не обустраивал ее толком, закинув вещи в единственный комод. Левая – почти нетронутая. Пару раз за эти дни Стив предлагал Робин остаться там на ночь, а она с искренним энтузиазмом соглашалась.              Дверь в ванную была приоткрыта. Если сдвинуться, можно было увидеть край раковины и мутное отражение света в зеркале. Харрингтон лениво подался вбок, поймал этот отблеск, заметив свое отражение, затем снова вернулся в исходное положение.              По сравнению с «хоромами» Харгроува это место выглядело… свежее.              Чище.              Но это было скорее про поверхность, чем про что-то настоящее.              Если начать анализировать и думать, как Стив вообще додумался съехать сюда, то для начала необходимо было вспомнить тот вечер две недели назад, который изначально не должен был затянуться дольше пары часов, но все пошло иначе.              Они шатались по району, едва удерживая равновесие, цеплялись взглядами за дома, которые попадались им по пути, останавливались, рассматривали, комментировали, будто это было чем-то вроде бессмысленного конкурса.              Билли шел впереди. Иногда разворачивался на полшага, продолжая двигаться спиной, пятясь, глядя то на улицу, то на дома, то прямо на Харрингтона.              — Нет, — протянул он, прищурившись на один из домов с аккуратным крыльцом и занавешенными окнами, — Слишком прилично выглядит. Значит, точно что-то не так.              Харгроув склонил голову, всматриваясь в дом так, будто действительно различал в темных окнах и занавешенных проемах что-то, недоступное другим.              — Я бы поставил на подвал, — бросил он, не отрываясь от фасада, —Там точно держат пару рабынь.              Стив хмыкнул, провел языком по губам и уставился туда же, видя перед собой расплывчатый каркас, лишенный деталей.              — Ну так проверь, — лениво отозвался он, по инерции качнувшись вперед.              — После вас, — сказал Билли, наигранно учтиво указывая Харрингтону на дорожку перед домом.              Стив фыркнул, почти делая шаг, но в последний момент остановился, ловя равновесие.              — С чего вдруг? — он поднял голову, глядя на Харгргоува снизу вверх, — Ты же уже вжился в роль «героя». Вот и доигрывай.              Билли коротко усмехнулся, будто это было ближе к правде, чем хотелось бы, и двинулся дальше, придирчиво осматривая следующий дом.              Харрингтон пошел следом, но уже не помнил – как долго и куда именно.              Этот кусок ночи остался смазанным. Для него осталось загадкой, где Харгроув свернул, сказал ли что-то напоследок, или просто исчез из поля зрения, растворясь между участками, будто его и не было. В памяти остались только редкие фонари, влажный асфальт и странное ощущение, что решение уже принято.              Зато утро через два дня врезалось куда четче.              Стив стоял напротив хозяина дома, мужчины средних лет, с усталым лицом и каким-то бесцветным голосом. Слова текли, не задевая: сроки, условия, какие-то обязательства, которые, по идее, должны были насторожить, заставить задать хотя бы один уточняющий вопрос, но вместо этого рассыпались на отдельные звуки, не складываясь ни во что цельное.              Дом был перед ним – этого оказалось достаточно, чтобы все остальное потеряло вес.              Когда прозвучала сумма, он не переспрашивал. Даже не сделал паузы, которая обычно возникает у людей, прежде чем они принимают решения, которые как-то могут повлиять на их жизнь. Пальцы сами нашли бумажник, и Харрингтон, не глядя, вытащил наличные, собрав все, что было, и протянул вперед.              Только когда деньги перекочевали в чужие руки, его на секунду накрыло запоздалым пониманием: это были последние сбережения.              А чтобы дотянуть до Рождества без помощи отца, придется работать.              И, как ни странно, это оказалось самой простой частью всей этой истории. Благодаря Нэнси Уиллер, бросившей в него один быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде понимания, у него уже через день была работа на «Вопле».              Харрингтон моргнул, возвращаясь в настоящее, и перевел взгляд к окну. Дождь все еще не прекращался, иногда сливаясь в более тяжелые капли, которые ускорялись на секунду, прежде чем снова раствориться в общей серой пелене.              Иногда он видел, как «Камаро» Билли выныривал из-за поворота, а затем остановившись у дома напротив, с характерной, упрямой задержкой глох двигатель.              Дверь открывалась с тем самым скрипом, который Стив уже начал узнавать раньше, чем видел самого Харгроува.              И дальше, как по отработанной схеме.              Перекресток, на котором они пересекались, был неудобным местом для разговоров. Ветер подхватывал дым, швыряя его в лицо, и заставлял щуриться.              Останавливаться там было неудобно, стоять – тем более.              Наверное, поэтому он и подходил.              Харрингтон обычно первым занимал место у столба, холодный металл быстро проникал через рукав, заставляя непроизвольно напрягать мышцы плеча. Он доставал сигарету, давая себе лишнюю секунду, затем щелкал зажигалкой, прикрывая огонь ладонью от ветра.              Где-то сбоку, не сразу, но почти одновременно, повторялось то же самое движение.              Иногда синхронно, до смешного точно, будто кто-то поставил им тайминг, а иногда с крошечной задержкой.              — Мы вчера полчаса убили на одну проблему, — сказал он, стряхивая пепел, покосившись на Билли, — А оказалось, что один из кабелей… просто не подключен.              Харгроув хмыкнул и провел большим пальцем по нижней губе, оттягивая ее, прежде чем бросить взгляд в сторону Стива.              — Серьезно? — он прищурился, делая затяжку, — А где был беззубый гений?              Харгроув тихо фыркнул, качнув головой, и, наконец, повернул к нему лицо, щурясь от дыма, который тут же потянуло обратно ветром.              — В школе, — ответил он, — А Байерс… я не знаю, он реально может смотреть на проблему и не видеть ее в упор.              Билли выдохнул дым, наблюдая, как его тут же рвет ветром на куски, расслабляя плечи.              — У нас сегодня один тоже решил, что умнее инструкции, — буркнул он, — Закончилось тем, что стоял, как школьник, и слушал, как Дэвид разжевывает очевидное.              Но иногда в словах Харгроува появлялся незаметный сдвиг, но только для тех, кто не вслушивался. Интонация становилась жестче, голос – ниже, выпуская наружу знакомую до скрежета зубов манеру общения.              Стив не всегда смотрел на него в этот момент.              Чаще – наоборот, задерживал взгляд на чем-то постороннем: на тлеющем кончике сигареты, на воде, которая собиралась в углублениях асфальта, на собственных пальцах, где кожа на костяшках слегка побелела от того, как он сжимал сигарету. Иногда проводил языком по деснам, упираясь им в зубы, проверяя границу, за которой раньше начиналась автоматическая реакция.              Раньше бы Харрингтон, не задумываясь, ответил.              Сейчас – нет.              Он позволял словам пройти мимо, не подхватывал их, не разворачивал в ответ, оставляя паузу, которая, неожиданно, спадала сама собой.              Билли в такие моменты мог отвернуть голову, провести ладонью по затылку, стирая с себя остаток резкости, или сделать затяжку глубже. Он коротко усмехался, без прежней колкости, скорее с оттенком чего-то уставшего, и разговор съезжал обратно, в ту странную, нейтральную плоскость, где они существовали теперь.              И каждый раз это происходило быстрее, чем Стив предполагал.              Он ловил себя на том, как заранее напрягается, как поднимаются плечи, как внутри собирается знакомое «сейчас будет», – и на том, как это «сейчас» так и не случается, оставляя после себя странную пустоту, в которой не за что было зацепиться.              Это не было дружбой.              Слово казалось неподходящим для того, что между ними оставалось невысказанным. Многое не исчезло, оседая в деталях: в коротких взглядах, в тишине, где оба будто одновременно вспоминали что-то одно и то же, но не позволяли этому выйти наружу.              Бывало, что Харгроув смотрел на него привычно оценивающим взглядом, словно пытался сопоставить, сверить с тем, что помнил раньше. В такие моменты Харрингтон отводил глаза, делая вид, что занят тем, что стряхивал пепел, поправлял рукав, сдвигал носком ботинка мелкий камешек, который на самом деле не мешал.              И почти всегда – ждал.              Ждал, что сейчас последует что-то острое, точное, выбивающее из равновесия, как раньше.              Но этого не происходило.              И, пожалуй, это было самым странным.              Они не стали ближе – Стив прекрасно это понимал, чтобы обманываться. Между ними не появилось ни доверия, ни желания его строить. Они просто… перестали быть теми, кто при первом удобном случае готов вцепиться друг в друга.              Словно в какой-то момент оба устали держать этот уровень напряжения.              Словно это оказалось слишком дорого – даже для них.              Но самое нелепое, сбивающее с толку, было в другом.              Билли больше не говорил о Картер.              Вообще.              Ни мимоходом, ни в шутку, ни тем особенным тоном, который раньше превращал любое имя в инструмент, отточенный до идеальной точности. Харрингтон сначала даже не заметил этого как факт, скорее как отсутствие, которое не сразу осознается, но постепенно начинает бросаться в глаза.              Но все равно ждал.              Особенно в первые дни – стиснувшись изнутри, со знакомым ощущением, как перед ударом, который уже случался достаточно раз, чтобы тело запомнило его лучше, чем разум.              Стив затягивался, задерживал дыхание, будто это могло как-то подготовить его, и украдкой ловил интонации, выискивая в них намек на то, что сейчас разговор свернет в знакомую сторону.              Но этого не было.              Постепенно ожидание теряло остроту, становилось слабее, тише, пока не осталось где-то на фоне, не давая управлять каждым движением, вдохом или взглядом.              Пока не превратилось в нечто вроде тихой, осторожной благодарности, которую он, разумеется, не собирался озвучивать.              Харрингтон сдвинул ладонь по дивану, нащупывая ткань вслепую, и, зацепив пальцами край футболки, потянул ее на себя. Хлопок прошелся по плечам, застрял на локтях, прежде чем он дернул сильнее, стаскивая его окончательно и накидывая через голову.              Холод ткани тут же лег на кожу, заставив его коротко поежиться. Руки сами прошлись по груди, разглаживая складки, и он выдохнул, позволяя телу окончательно включиться в происходящее.              Пол под ногами отозвался глухо, когда Стив встал.              Подойдя кухонному островку, он потянулся к кружке с засохшим кофейным кольцом по краю, которое заметил еще утром, но так и не стер. Пальцы сомкнулись на керамике, и Харрингтон провернул ее в руке, большим пальцем проводя по шершавому следу.              Запах кофе почти выветрился.              Стив уже приоткрыл рот, поднося кружку ближе, когда в дверь постучали.              — Да твою ж, — выругался он, с излишней резкостью ставя посудину на столешницу, и развернулся к двери, заранее зная, кого там увидит.              Харрингтон потянул на ручку. Холодный, влажный воздух с запахом дождя, мокрой ткани и асфальта, который уже успел напитаться водой ворвался внутрь. Он машинально отступил на полшага, давая порыву пройти, и прищурился.              Бакли стряхивая воду с волос быстрыми, нетерпеливыми движениями. Капли срывались с кончиков прядей, разбивались о пол, и она, не прерываясь, бормотала что-то себе под нос: обрывки фраз, недовольство погодой, чьи-то имена, все вперемешку.              Макс держался чуть позади, будто намеренно оставляя ей первый план. В руках – дорогой на вид черный портплед, он перехватил его повыше, не меняя отстраненного выражения лица.              Робин первой заметила Стива, губы на мгновение тронула улыбка, которая исчезла, стоило воде попасть ей в глаз.              — Ну ты и тормоз, — бросила она вместо приветствия, и, не дожидаясь реакции, шагнула внутрь, задевая его плечом.              Харрингтон отступил, пропуская ее, бровь поползла вверх.              — Я открыл сразу, — сухо отозвался он ей вслед, но Бакли только махнула рукой, стряхивая очередную каплю.              Стив перевел взгляд на Бертона, не скрывая скепсиса, и оперся плечом о косяк, скрестив руки на груди.              — Какими судьбами?              Макс приподнял портплед, как будто этого было достаточно, чтобы закрыть вопрос, и слегка качнул подбородком.              — Это передали для завтрашнего вечера, — сказал он, и, не замедляя шага, прошел внутрь.              Харрингтон коротко усмехнулся себе под нос, и, отступив в сторону, потянул дверь на себя.               Когда он обернулся, Робин, как и ожидалось, обжилась быстрее, чем это вообще возможно. Небрежно скомканная куртка валялась где-то в стороне, а сама она уже раскинулась на диване, перекатываясь по подушкам и устраиваясь, словно жила здесь уже последние несколько лет.              Бертон бросил портплед рядом, ткань мягко легла на обивку, почти сливаясь с ней, и устроился на подлокотнике, вытянув ногу в сторону. Его взгляд медленно скользнул по комнате, цепляясь за детали – стены, свет, мебель. Он оценивал.              Естественно.              — Неплохо, — протянул Макс после короткой паузы, — Надеюсь, ты хотя бы не остался без еды до конца месяца.              Стив посмотрел на кружку, оставленную на островке. Быстрая, ясная, неприятно конкретная мысль щекотнула затылок: как легко было бы сейчас просто взять и швырнуть ее в Бертона.              Он медленно выдохнул через нос, отталкивая это желание и прошел дальше, становясь напротив Бакли.              Та, разумеется, ничего не заметила: ни интонации, ни паузы, ни того, как воздух между ними на секунду стал плотнее.              Робин перекатилась на спину, вытянулась, лениво повернула голову и осмотрела кухню с видом человека, который пришел на ревизию.              — Но вот это пустое пятно, — она кивнула в сторону пространства между гарнитуром и островком, — Оно прямо кричит: «купи уже стол, Харрингтон».              Его взгляд невольно притянулся к портпледу. Черная атласная поверхность ловила свет лампы, давая мягкий отблеск, сама ткань выглядела дорого, наверняка, как и костюм в ней.              — Кстати… — Стив кивнул в сторону чехла, — Ты готова?              Бакли закинула руки за голову, переплетая пальцы, и посмотрела на него снизу вверх, приподнимая уголки губ.              — Абсолютно, — декларировала она с наигранной серьезностью, — Смокинг ждет своего часа, туфли блестят так, что можно ослепнуть, и я уже морально готова украсть чье-нибудь сердце и десерт со стола.              — Робин…— Харрингтон скрестил руки на груди, устав от ее ребячества.              Бакли повернулась к Максу, словно Стива в комнате уже не существовало, и прищурилась, изучая того с демонстративной внимательностью.              — Скажи честно, — протянула она, — Это ты его научил так смотреть, будто он выше всего этого?              Бертон приподнял брови, уже открывая рот, но Харрингтон среагировал быстрее, чем сам ожидал.              — Заткнись, — с нажимом процедил он.              Секунда, и Стив снова смотрел на Робин.              — Так что?              Бакли перекатилась на бок, подперев щеку ладонью, и провела пальцами по ткани дивана.              — Да готова я, — отозвалась она, — Ты дергаешься так, будто нас там ждет допрос, а не скучный официальный вечер.              Макс тем временем поднялся, будто разговор перестал его интересовать, и подошел к книжному шкафу, изучая корешки книг.              — Мы должны быть только на официальной части, — произнес он, не оборачиваясь, — Полчаса, максимум.              — Вот именно, — Робин щелкнула пальцами, указывая в его сторону, — План звучит как мечта, если ты перестанешь драматизировать.              Харрингтон стиснул зубы, перевел взгляд с нее на Бертона и обратно. Слишком уж гладко у них получалось подхватывать, дополнять, закрывать друг за другом фразы, будто они сговорились заранее.              Неприятное ощущение скользнуло где-то на уровне мыслей: его здесь не просто не учитывали – его сюда аккуратно встроили.              Бакли потянулась к своей куртке, на ощупь находя карман. Ткань зашуршала под ее пальцами, и она вытащила помятый, чуть отсыревший по краям лист, сложенный пополам и, даже не проверив, что именно держит в руках, протянула Стиву.              — Кстати, — добавила она, словно между делом, — Прежде чем ты отправишься блистать и очаровывать публику, тебя ждет небольшая программа от злой мачехи. Постарайся не потерять туфельку по дороге.              Харрингтон вскинул руку, забирая лист двумя пальцами. Лист тихо зашелестел, когда он развернул его и увидел четкий почерк, который узнал бы без подписи:              — Diana Ross — Upside Down— Talking Heads — Burning Down the House       — Pat Benatar — Shadows of the Night       — The Clash — Should I Stay or Should I Go       — Blue Öyster Cult — Veteran of the Psychic Wars       — The Police — Invisible Sun       Стив пробежался по списку один раз.              Потом второй – медленнее.              Что-то не сходилось.              Пальцы сами собой прошлись по краю листа, выравнивая его, разглаживая складку, будто это могло добавить смысла написанному.              — Что это? — спросил он, поднимая глаза на Робин, — Мне надо угадать, где тут логика, или что?              Бертон уже стоял с книгой в руках, страницы перелистывались под его пальцем с тихим, размеренным шуршанием.              — Пластинки, — отозвался он, — Основа для шифра. Чем раньше начнем собирать, тем лучше.              Харрингтон снова опустил взгляд на список, хмурясь. Стив всматривался в названия, цепляясь за слова, за ассоциации, за отсутствие очевидных связей, но чем дольше смотрел, тем яснее становилось: либо он что-то упускает, либо ему просто не дают всей картины.              — Серьезно? — протянул он, поднимая лист, — Здесь половина песен вообще ни к чему не ведет. Ни намека, ни прямой связи. Где «Изнанка»? Или теперь достаточно, чтобы просто звучало загадочно?              Макс перевернул страницу, задержав палец между листами, словно отмечая строку, и повернулся в его сторону.              — Тебе не обязательно понимать всю схему, — заметил он, — Достаточно того, что тебе уже объяснили.              Харрингтон натянуто улыбнулся, уголок губ дернулся вверх без малейшего участия глаз. Желание метнуться к кухонному островку и кинуть в Бертона кружку с кофе заиграло новыми красками.              Бакли скучающе скользнула ладонью по шву дивана, рисуя на ткани невидимую линию.              — Если мы будем цепляться за одно и то же слово, нас раскроют быстрее, чем ты успеешь закатить глаза, — устало пробормотала она, — Выкручиваемся как можем.              Стив выдохнул через нос, медленно опустив лист, и зажмурился прикидывая, есть ли вообще смысл продолжать спор.              Не было.              Ему не хотелось прикладывать столько усилий для нулевого результата.              — Ладно, — протянул он, качнув головой, сбрасывая остатки раздражения, — Допустим, я в восторге от вашего гениального плана. Дальше что?              Макс захлопнул книгу, откладывая ее обратно на полку, и оперся плечом о шкаф.              — Съездишь в музыкальную лавку, — начал он, — Заберешь пластинки и закинешь их на радиостанцию.              Робин тут же приподняла руку, будто ставя галочку в воздухе.              — Сегодня, — бросила она мимоходом.              Харрингтон резко вскинул голову.              — Сегодня? — переспросил он, — Это внезапно стало делом жизни и смерти?              — Нам нужно понять, что уже есть, а что придется искать, — ответил Бертон безапелляционным тоном, который уже начинал бесить, — Разложить все по записям, по датам, по возможным совпадениям.              Стив слушал, но часть его внимания уже ушла в сторону, в ту самую точку, куда неизбежно вел этот разговор.              Магазин пластинок.              Харрингтон взглянул на лист, но строчки перестали быть просто словами, превращаясь в конкретный маршрут, который нельзя было проигнорировать.              Он представил, как толкает тяжелую, с заедающей ручкой дверь, как над головой звякает колокольчик, отмечая его появление, как воздух внутри пахнет винилом.              И ее за стойкой, склонившейся над коробкой. Или между стеллажами, перебирающая пластинки, не сразу поднимающая взгляд.              Во всем этом не было ни единого четкого ответа. Ни привычного раздражения, за которое можно было бы уцепиться, чтобы держать дистанцию. Ни равнодушия, которым Харрингтон пользовался как универсальным ответом.              Пустота.              Хрена с два.              Стив моргнул, возвращаясь обратно, и провел большим пальцем по сгибу листа, складывая его пополам. Ноготь прошелся по линии сгиба, затем еще раз, сильнее, фиксируя форму.              — Ты сейчас… серьезно? — с явным интересом протянула Бакли, приподнимаясь на локте.              Харрингтон не ответил.       Он довел складки до конца, перевернул заготовку, выровнял края, провел пальцами по получившейся фигуре, проверяя, как держится форма, надавил на нос, доводя его до нужной жесткости, и поднял руку.              Щелчок.              Самолет выскользнул из пальцев, на мгновение зависнув в воздухе, поймал поток, затем неуверенно качнулся, завалился на бок и, описав неровную дугу, мягко исчез за кухонным островком.              — Отлично, — подытожил Стив, — Значит, справитесь без меня.              Робин проследила за полетом до самого конца, будто это было принципиально важно, и только потом повернулась к нему.              — Подожди, в каком это смысле – без тебя? — она выпрямилась, поджав под себя ногу, — Хочешь сказать, я зря полгорода проехала с матерью Макса?              Бертон повернул голову в ее сторону, брови сошлись, на секунду в его взгляде появилось настоящее, не прикрытое ничем недоумение.              — А что с ней не так? — спросил он.              Бакли моргнула, вскинув ладони в защитном жесте, и поспешно замотала головой.              — Нет, нет, все нормально, — быстро заговорила она, запинаясь на ходу, — Аманда отличная, правда, очень… ну… нормальная, — Робин нахмурилась, сама же запутавшись, — В хорошем смысле нормальная, — добавила она, но это прозвучало еще менее убедительно.              Бакли замолчала, коротко выдохнула и дернула плечом.              — В общем, не в этом дело.              — Тогда в чем? — процедил Харрингтон.              Робин и Макс на мгновение переглянулись, теперь уже не оставляя сомнений на сговор.              Бертон первым отвел взгляд, как будто ему внезапно стало интереснее разглядывать край портпледа, и перехватил разговор.              — У тебя машина, — начал он, пожав плечами с показной простотой, — И, честно говоря, тащиться через весь город дождем с коробками – такое себе удовольствие.              — Так я и поверил, — Стив склонил голову, прищурившись. — Что вы не договариваете?              — Ничего, — одновременно ответили они.              Бакли дернулась, будто сама услышала, как это прозвучало, и сразу же подалась вперед, выпрямляясь.              — Вообще-то, — начала она быстрее обычного, — Ты единственный, кто за это получает деньги, между прочим, — Робин кивнула в сторону кухни, — Имей совесть, перестань ломаться.              — Совесть? — переспросил Харрингтон, — Это вы приперлись ко мне в выходной и решаете, чем я сегодня займусь.              — Поправочка, — Бакли подняла указательный палец, как будто собиралась читать лекцию, — Не «мы», а твой работодатель.              — Отлично, — протянул Стив, качнув головой, и провел ладонью по затылку, — Тогда пусть Уиллер сама садится за руль и едет за своими пластинками.              — Ты ведешь себя как идиот, — цыкнул языком Макс, фыркнув, — Если дело в том, что ты не хочешь пересекаться с…              — Аккуратнее, — оборвал Харрингтон, — Ты сейчас очень близко к тому, чтобы вылететь отсюда через окно.              Макс закатил глаза, но спорить не стал.              Робин громко выдохнула, перекидывая ноги с дивана на пол ее ладони с хлопком опустились на колени, привлекая внимание.              — Господи, вы сейчас серьезно? — бросила она, переводя взгляд с одного на другого, — Это что, обязательная часть программы?              Бакли махнула рукой, будто отгоняя от себя их напряжение.              — Стив, нам это нужно, — продолжила она, — Не потом, не когда ты решишь, что звезды сошлись, а сейчас. И, вообще, ты…              Харрингтон посмотрел на нее, пытаясь найти в ее выражении хоть тень сомнения, хоть малейшую трещину, за которую смог бы зацепиться.              Не нашел.              — Если ты сейчас скажешь, что я тебе что-то должен, — скривился он, — я выйду и проверю собственным черепом, насколько прочная у меня стена.              — Нам, — мгновенно поправила Робин, передразнивая его, — Ты должен нам, потому что если мы сейчас не начнем, потом ты будешь первым, кто носится по городу и орет, что у нас ничего не готово, все горит, все разваливается, и «почему никто ничего не сделал заранее».               Стив отвел глаза в сторону. Взгляд скользнул к окну, за которым не прекращался дождь. Бакли продолжала что-то говорить с привычной для нее энергией, в которой слова накладывались друг на друга. Бертон что-то коротко отвечал, но это все распадалось на шум, не складываясь в смысл.              Харрингтон уже устал от них. От их напора, от того, как они врываются, занимают пространство, требуют реакции, не оставляя времени просто… не участвовать.              И нет. Стив не будет носиться по городу, как и не будет разруливать хаос, когда все начнет сыпаться. Харрингтон уедет из города до того, как они выйдут в первый эфир.              — Вы оба меня бесите, — выдохнул он, и провел ладонью по лицу, сжав пальцы на переносице.              Робин тут же расплылась в широкой улыбке, в которой было слишком много довольства, будто Стив только что сказал именно то, чего она добивалась.              — Мы стараемся, — отозвалась она с легкостью, в которой не было ни грамма раскаяния, — Будь ты хоть немного покладистей, мы бы уже свалили отсюда и не тратили бы время на этот драматичный монолог у окна.              Действительно.       

***

             Это воскресенье не отличалось ничем, кроме, разве что, не прекращавшегося дождя, что назойливо вбивал капли в стекло. Он настаивал на своем присутствии, отмеряя время равномерным, монотонным треском, который постепенно заполнял собой все пространство, вытесняя любые мысли, оставляя только глухую, сонную рассеянность.              Магазин дышал этим звуком: редкие скрипы, тихий шелест упаковок, приглушенная музыка из подсобки. Даже редкие посетители, если они появлялись, двигались осторожнее, будто боялись нарушить это вязкое равновесие. За весь день дверь распахнулась не больше пяти раз, и это уже можно было бы записать в разряд событий, если бы не тот факт, что даже они не оставили после себя никакого следа.              Вайолет сидела за стойкой, почти расплавившись в неудобном стуле, позволив телу занять форму усталости. Холод от стекла, к которому она недавно прислонялась, еще держался в коже, и теперь ладонь, подпирающая щеку, казалась тяжелее, чтобы убрать ее без особых усилий.              Ее внимание удерживалось на странно важной детали – кассете, выдвинувшейся из металлического короба и зависшей на самом краю. Она не падала, но и не возвращалась на место, застыв в нерешительности, которая по какой-то причине казалась Картер почти осязаемой. В этом было что-то раздражающе знакомое: момент, затянутый дольше, чем нужно, когда исход уже понятен, но все равно откладывается.              На периферии зрения двигался Коннор, каждый раз, когда он проходил мимо, воздух будто слегка сдвигался, и кассета отвечала на это еле заметным движением, накреняясь еще сильнее.              Вайолет следила за этим с нарастающим, тихим нетерпением.              Уолш прошел снова. Доски под его ногами отозвались глухо, с тем самым звуком, который в пустом помещении всегда кажется громче, чем должен.              Кассета сдвинулась.              Еще чуть-чуть.              Картер моргнула, словно это могло ускорить неизбежное, и, не выдержав, оторвала взгляд, выпрямляясь. Шея неприятно потянулась, и она машинально провела пальцами по ней, разминая затекшие мышцы, прежде чем найти Коннора глазами.              Он мелькал между стеллажами, будто не мог выбрать, за что ему взяться, его беспокойство раздражающе выбивалось из общей вязкости дня.              — Коннор, — ее голос прозвучал тише, чем Вайолет рассчитывала, и ей пришлось прочистить горло, прежде чем продолжить, — Перестань. Все под контролем.              Картер склонила голову, наблюдая за тем, как Уолш реагирует, и, заметив, что он не сразу останавливается, приподняла брови, усмехнувшись.              — Миллер сюда не явится, — добавила она.              Коннор сделал еще шаг, словно по инерции, и только потом остановился, резко повернувшись. Его ладонь прошлась по волосам, взлохматив их еще сильнее, выдавая напряжение лучше любых слов.              — Я не… — он запнулся, сжав губы, на мгновение в его лице мелькнуло что-то вроде злости на самого себя, — Не хотел втягивать тебя в это.              Уолш остановился у края стойки, дернув плечом.              — Если старик вдруг решит проверить нас под конец смены…              Вайолет позволила себе короткое движение плечами, стряхивая сонливость.              — Чего он никогда не делал, — сказала она, — Тем более в воскресенье.              Картер потянулась к ящику стойки, металлический звук, с которым он открылся, неожиданно резко прорезал мягкий фон дождя. Пальцы нащупали связку ключей и вытянули их наружу, позволив им звякнуть.              — Успокойся, — протянула она, — До конца смены осталось полчаса.              Вайолет подняла руку выше, лениво покачивая ключами перед Коннором, наблюдая, как меняется его выражение.              — Я все приберу, — добавила она, — И закрою магазин.              Лоб Уолша с глухим, коротким стуком опуститься на поверхность стойки, словно это был самый простой и логичный способ остановить поток мыслей.              — Я правда не думал, что друг отца приедет, — пробормотал он, — Еще и…              Картер закатила глаза, и, не убирая с лица легкой, усталой усмешки, протянула руку. Пальцы легли ему на макушку и тут же сдвинулись, взъерошив и так вьющиеся волосы.              — Иди уже, — сказала она, — Все будет хорошо.              Ладонь соскользнула с его волос, задела виски и исчезла, оставив после себя только движение воздуха.              — Серьезно, от твоих угрызений совести, — буркнула она, — Я только сильнее хочу спать.              Коннор уперся ладонями в край стойки, приподнимая голову.              — Это ты сейчас заигрываешь? — спросил он, вглядываясь в ее лицо.              Вайолет вскинула бровь, уголок ее губ дернулся вверх в неловкой улыбке, и отвела взгляд в сторону, будто этот разговор уже потерял для нее значимость, и тихо фыркнула.              — Конечно, — прыснула она, — Запиши где-нибудь, чтобы не забыть.              Картер лениво махнула рукой в сторону выхода.              — А теперь исчезни.              Уолш облегченно хмыкнул, провел ладонью по лицу, стирая остатки беспокойства, и обошел стойку, у вешалки остановился и дернул куртку, ткань соскользнула с крючка с мягким, сухим шорохом. Он накинул ее на плечи неловким движением, не до конца попадая в рукава, и уже через мгновение снова оказался рядом.              Вайолет только начала поворачивать голову, улавливая его движение краем зрения, когда Коннор быстро наклонился, будто сам не дал себе времени передумать, и коснулся ее щеки коротким, легким поцелуем.              — За мной должок! — бросил он, разворачиваясь к выходу.              Колокольчик над входом звякнул, впуская внутрь сырой воздух, запах дождя и улицы, и тут же затих, когда дверь захлопнулась за его спиной.              Картер замерла на месте.              На секунду.              На две.              Дольше, чем требовалось, чтобы просто отреагировать.              Вайолет моргнула, подняв руку к щеке. Пальцы рассеянно прошлись по коже, затем с большим нажимом, стирая, убирая, сводя это к нулю, как что-то лишнее, случайное, не стоящее того, чтобы оставлять даже слабый след.              — Идиот, — пробормотала она, зацепив съехавшую лямку джинсового сарафана, и подтянула ее на место.              Картер поднялась со стула и направилась вглубь магазина, позволяя себе бесцельное скитание по «владениям» Миллера.              Проход между стеллажами встретил ее привычной, почти навязчивой теснотой. Воздух здесь с примесью пыли, картона и старого пластика. Вайолет провела пальцами по краю полки, ведя ими вдоль, чувствуя неровности, мелкие зазубрины, которые давно перестали замечать.              Ряды пластинок перед ней стояли с почти раздражающей точностью: угол к углу, линия к линии, будто кто-то слишком старательно пытался придать этому месту вид порядка.              Картер коснулась первой пластинки, сдвигая ее ровно настолько, чтобы увидеть название.              The Police — Invisible Sun.              Край обложки выцвел, словно солнце когда-то долго и упрямо       выжигало из него цвет, пока не осталось только упрямое бледное пятно.              Следующая.              Blue Öyster Cult — Veteran of the Psychic Wars              Темная, почти глухая не отражающая свет.              Третья – резкая, яркая.              Talking Heads — Burning Down the House.              Она выбивалась из общего ряда, как молния, гром после которой ничем не заглушить.               И последняя.              Pat Benatar — Shadows of the Night.              Вайолет выдвинула пластинку вперед, позволяя названию лечь в фокус зрения.              Тени ночи.              Это название, потянуло за собой один из десятка вечеров, которые за последние две недели слились в одну вязкую, повторяющуюся последовательность.              Кухня.              За окном – темнота, в стекле отражался единственный источник света – круг лампы, словно прицел. Скатерть – та же. Стул под Картер – знакомо неудобный, а поза Шарлотты почти не менялась, будто она сознательно закрепляла этот ритуал в теле.              Лампа стояла прямо перед Вайолет, выше уровня глаз. Свет падал под таким углом, что не давал спрятаться ни в тени, ни в полуобороте, а любое движение лица становилось разоблачающим.              Картер сидела, откинувшись назад, не позволяя спине полностью касаться спинки. Пальцы, сцепленные на коленях, постепенно сжимались все сильнее, пока костяшки не начали белеть.              Робертс, не торопясь, поддела край плафона и провернула его, добиваясь нужного угла.              — Давление должно приходить извне, — отчеканила она, — Тогда у тебя не будет соблазна разменять контроль на панику.              Папка в ее руках раскрылась шире, страницы тихо прошуршали, когда Шарлотта перевернула одну из них, задержав палец на строчке.              — Еще раз, — сказала она и подняла взгляд, — Почему свидетели утверждают, что видели вас с Эдди Мансоном в день убийства Крисси Каннингем?              Вайолет не сразу ответила. Язык на мгновение коснулся внутренней стороны щеки – короткая задержка, чтобы удержать лицо неподвижным.              — Мы учились в одной школе, — произнесла она, — Нас могли видеть в столовой или в коридорах.              Робертс наклонила голову, примеряя ответ на прочность, и, не говоря ни слова, сдвинула лампу ближе.              Свет стал резче, ударил сильнее, Картер прикрыла веки, прежде чем снова заставить их оставаться открытыми.              — Крисси Каннингем, — Шарлотта перевернула страницу, — Вас что-то связывало?              Вайолет разжала пальцы – всего на мгновение, давая крови вернуться, – и тут же сцепила их снова.              — Нет, — ответила она, — Мы не были близки.              — Однако вы были знакомы.              — В Хоукинсе все друг друга знают, — Картер сдвинула подбородок, подставляя его под свет под более выгодным углом, — Люди пересекаются, даже если не общаются.              — Хватит подставляться, — констатировала Робертс, — Где вы были в момент ее смерти?              Вайолет медленно втянула воздух, не позволяя себе сорваться на шипение, взгляд нашел складку на скатерти и уперся в нее, как единственную безопасную точку.              — На баскетбольном матче.              — С кем?              — С друзьями.              Шарлотта молча потянулась к лампе и придвинула ее еще ближе. Свет ложился почти в упор, вычерчивая на скатерти резкий круг, в котором не оставалось ни одной мягкой линии.              — Джейсон Карвер, — продолжила она, — Опишите характер ваших взаимоотношений.              Картер замерла, на задворках сознания всплыло обрывочное воспоминание: напряженная рука, металл, дуло направленное прямо в нее, взгляд, в котором не было сомнения.              — Никаких, — сказала она, обрывая в сознании фрагменты.              — Почему?              — Потому что он… — Вайолет запнулась, затем выдохнула сквозь зубы, — Потому что он был тем, кем был.              Робертс не изменилась в лице, но лампа снова сдвинулась вперед – почти агрессивно.              — Не умничай, — бросила она, — Тебе это не поможет.              Теперь свет стоял между ними как третье лицо – беспристрастное, холодное, не допускающее ни малейшей неясности.              Кожа на сжатых ладонях побледнела, в них осталась тупая, глухая боль, напоминавшая о том, как долго Картер держала себя в узде.              — Нас ничего не связывало, — сказала она, выравнивая голос, — У него была своя компания. У меня – своя.              — Отлично, — коротко отозвалась Шарлотта, мгновенно зафиксировав формулировку, — Может быть, вы знали кого-то из его круга?              Картер молчала. Внутри постепенно разгоралось тянущееся сопротивление, от которого подступала тошнота: от слов, которые нужно было подбирать, от того, как легко правда превращается в удобную конструкцию, если ее правильно подать.              — Вайолет, — прозвучало без нажима, но и без права выбора.              Картер подняла глаза, на секунду, не больше, и тут же опустила их обратно, смотреть прямо на свет означало сознательно согласиться на ожог сетчатки.              — Кто-то из баскетбольной команды, — устало пробормотала она, — Я не знаю имен.              Робертс наклонилась вперед, опираясь на стол обеими руками. Свет, отражаясь от лакированной поверхности, ударил вверх, делая ее взгляд еще более резким.              — Вам известно имя Патрик МакКинни?              — Они сидели за одним столом в школьной столовой.              Шарлотта выпрямилась, прикрыла папку ладонью и, сдвинув вес на одну ногу, начала постукивать пальцами по обложке.              — Хорошо, давай иначе, — продолжила она, — Если Вуд спросит тебя о людях из окружения Карвера, ты должна говорить о них так, будто видела их больше одного раза, чтобы не создавать противоречия, — Робертс прищурилась, наблюдая за реакцией Вайолет, так и не поднявшей голову, — Тебе нужна версия, которая выглядит естественно и при этом уводит внимание в сторону уже существующего конфликта.              Картер кивнула, понимая, куда ее направляют слова бабушки. Где-то глубже подступило неприятное ощущение – ей будто предлагали не ответить, а согласиться.              — У Карвера была ссора с Эдди, — глухо сказала она, еще до того, как решила, что хочет это произнести.              — Именно, — кивнула Шарлотта, — Уточни место.              Вайолет провела пальцем по краю стола, нащупывая едва заметную неровность на ткани и сковырнула ее ногтем.              — В школьной столовой, — ответила она, видя перед глазами шум, переполненные столы, Джейсона с напряжением в плечах и провоцирующего его Мансона, наслаждающегося всеобщим вниманием.              — Достаточно, — Робертс открыла папку, — Если последует вопрос о наличии причин для враждебности со стороны Карвера?              — Да, — ответила Вайолет, не поднимая глаз, — Были.              — Конкретизируй.              Картер опустила подбородок, позволяя ресницам перехватить часть давления от света, бившего прямо в глаза.              — Карвер считал его опасным, — произнесла она, — Потому что Эдди втягивал людей в…              Губы дрогнули, в груди поднялось до абсурдного нелепое желание засмеяться в голос, громко, неуместно, до хрипа, просто чтобы разорвать этот аккуратный, выстроенный порядок.              — … в свой школьный клуб по настольной игре, — прыснула она.              Шарлотта двинула лампу ближе. Круг света сжался, и теперь Вайолет оказалась в нем полностью, без возможности смягчить угол, отвернуться, спрятаться в полутени.              — Прекрати, — процедила она, — Полицейские любят простые причинно-следственные связи. Им нужен человек, на которого можно посмотреть и сказать: вот, мотив, вот, вражда, вот, история конфликта.              Картер сильнее сцепила пальцы, чувствуя, как напряжение стягивает ладони до тупой, глухой боли.              — Джейсон открыто враждовал с Эдди, — выпалила она, проталкивая каждое слово сквозь сопротивление, — И если Вуд спросит, были ли у Мансона причины что-то сделать с Карвером, ответ – да.              — Хорошо, — отозвалась Робертс, перелистывая страницу, — Дальше.              Она провела ладонью по краю папки, выравнивая ее на столе, и подняла взгляд.              — По какой причине свидетель указывает на ваше присутствие рядом с Эдди Манcоном в лодке на озере Влюбленных в момент смерти Патрика МакКинни?              Пальцы Вайолет сомкнулись до предела, костяшки побелели, кожа натянулась, показалось, что если сжать еще сильнее, напряжение прорвется наружу вместе со слезами. Взгляд опустился в самый центр скатерти, где узор под лампой становился болезненно четким, почти уродливо подробным, словно сама ткань впитывала происходящее, фиксировав его.              Ответ уже жил в ней, как вбитая конструкция.              Шарлотта встраивала его методично, вечер за вечером, слой за слоем, вычищая все лишнее: дрожь, запинки, взгляд, даже задержку дыхания. Пока фраза не стала звучать как что-то обыденное.              Картер разжала губы, сглотнув вязкий ком, поднимающийся в горле, от понимая того, что именно собирается сказать.              — Потому что он подловил меня, когда я сбежала из дома из-за ссоры с родителями, — пробормотала она, собственный голос стал для нее чужим, — И обманом заставил пойти с ним.              Эти вопросы повторялись изо дня в день, начиная с короткого звонка Вуда десять дней назад, в котором не было ничего лишнего, кроме даты и времени, но после которого в доме будто сдвинулась сама ось, на которой держалось время.              Оно перестало течь, дробясь на отрезки: от одного вопроса к другому, от одной репетиции к следующей, от чужого голоса – к заранее подготовленному ответу, который уже ждал, созрев на языке.              С того звонка Робертс гоняла ее по одним и тем же формулировкам с холодной, безошибочной последовательностью, от которой дни начали стираться, слипаться, становясь одинаковыми.              Тот же стол.       Та же скатерть.       Тот же круг света.       Тот же сухой шелест страниц.              С каждым разом в этих вопросах оставалось все меньше формальности и все больше правды о том, что ее учат не говорить – выживать.              Вайолет приходилось с упрямством выталкивать из головы лицо Дастина у пикапа Миллера, слова о предательстве и его злобный взгляд, которым он удостаивал только ее.              Иногда ей казалось, что если сжать пальцы еще сильнее, ногти войдут в ладони, разрывая плоть, и, может быть, это поможет удержаться и двигаться строго по намеченному курсу защиты.              Но за Хендерсоном неизбежно приходил другой образ.              Эдди.              Сарай.              Лунный свет, пробивающийся сквозь дырявую крышу.              И его улыбка – кривая, усталая, почти нелепая, с этим странным упрямым теплом, которое он каким-то образом сохранял даже, когда весь город уже примерял на его шею петлю.              А вчера все достигло своего пика.              Это было грязно, нервно, с накопленным за две недели скрежетом под ребрами, с этой мерзкой смесью вины, страха и ненависти к себе, которая сначала только дрожит где-то под кожей, а потом вдруг поднимается выше и бьет без предупреждения.              Шарлотта снова задала тот же самый вопрос, с той же ровной, безупречной подачей, от которой хотелось схватить что-нибудь тяжелое и швырнуть в стену, просто чтобы нарушить эту стерильную правильность.              — По какой причине свидетель указывает на ваше присутствие вместе с Эдди Манcоном в лодке на озере Влюбленных в момент смерти Патрика МакКинни?              Сердце уже стучало быстрее, сбиваясь. Картер открыла рот, ведь ответ уже был готов, он уже стоял на языке, выстроенный, вычищенный, доведенный до автоматизма.              Но вместо слов ее рука смахнула лампу прежде, чем она сама успела понять, что делает. Стекло лопнуло с глухим треском, свет вспыхнул и дернулся, разметав по стенам грязно-желтые блики, прежде чем окончательно погаснуть.              Вайолет провела ладонями по лицу, грубо, с нажимом, надеясь стереть все: слова, которые ей вдалбливали неделями, взгляд бабушки, липкое ощущение предательства, которое уже давно било где-то под диафрагмой.              Кожа под пальцами вспыхнула жаром. Картер сжала зубы, сглатывая, но это не помогло, внутри поднималась тяжелая, вязкая тошнота, от которой хотелось либо вырвать, либо заорать.              Вайолет уставилась вниз, на скатерть, где расплывалось блеклое пятно от только что погасшего света – оно будто продолжало жить своей жизнью, пульсируя перед глазами.              — Потому что я спасаю свою задницу, — выдохнула она, — Потому что проще всего сделать из Эдди Мансона монстра. Потому что всем удобнее выбрать кого-то непохожего на других и повесить на него ярлык чудовища.              Картер вскочила со стула, ножки скользнули по полу с визгом, будто протестуя, и в следующую секунду он уже лежал на боку, нелепо задрав одну ножку вверх. Вайолет прошлась пару шагов, потом развернулась, сжимая пальцы в кулаки.              — Он никого не убивал, — голос сорвался выше, — Он даже угрожать нормально не умел! Максимум – курил траву за школой, плевал на правила и посылал всех к черту!              Картер истерично рассмеялась, тут же оборвав себя, слыша, как пульс бьет прямо в висках.              — Я не собираюсь… — она запнулась, провела рукой по волосам, пытаясь удержать голову на месте, — Не буду. Не хочу… не хочу втаптывать память о нем в грязь. Не хочу!              Робертс швырнула папку на стол, угол папки скользнул, листы внутри разъехались, сверкнув несколькими фотографиями участников дела.              — Дрянная девчонка, — рявкнула она, — Думаешь, у тебя есть роскошь выбирать, кого жалеть?              Вайолет дернулась, как от пощечины, и машинально отступила на полшага, уткнувшись бедром в край стола.              — Это не выбор, — выдохнула она, — Это…              — Хочешь и дальше подвергать опасности всю свою семью? — перебила Шарлотта, пристально вглядываясь в лицо Картер,—              Робертс наклонилась вперед, уперев ладонь в стол, а второй рукой почти небрежно сдвинула папку, будто нарочно акцентируя внимание.              — Тебе было мало мастерской отца?              Густой, въедливый запах гари, будто заново обжег горло, оседая на языке металлической горечью. Потом: почерневшие балки, стены, в которые глубоко въелась копоть, обугленные края верстаков.              Картер опустила взгляд на перевернутую лампу у ножки стола. Впервые за все эти вечера внутри оказалось пусто, не было ничего за что она могла бы бороться.              Спорить – значило все еще верить. Верить, что можно выкрутиться, найти лазейку, вытащить правду на свет и при этом никого не утопить вместе с собой.              Но теперь оставались только последствия.              Эмили, которую точно так же можно подкараулить в темном переулке, когда она возвращается после смены.              Дэвид, который однажды вернется домой и увидит очередное черное, выжженное «после».              Семья, за которую теперь Вайолет платила памятью об Эдди.              — Я поняла, — выдохнула она, — Хватит.              Картер резко мотнула головой, прогоняя из сознания и кухню, и лампу на полу, и голос Шарлотты, который до сих пор резонировал где-то под кожей. Она зажмурилась до легкой боли, пережидая, пока все события прошедших недель улягутся в голове.              Спать хотелось ужасно, до ломоты в затылке, до сухой тяжести в глазах, до той тупой сонливости, которая не смягчает мысли, а делает их только липче и противнее.              Этой ночью ей едва удалось вырвать пару часов сна, но и те разваливались на куски: то она проваливалась в короткое забытье, то резко выныривала обратно, с ощущением, что кто-то стоит за дверью.              Вайолет зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони, двинулась дальше между стеллажами, плечом слегка задевая край полки. Взгляд скользил по корешкам пластинок, по выцветшим ценникам, по пыльным углам, где застревал свет лампы над головой.              Колокольчик над дверью звякнул неожиданно резко, заставив ее замереть у конца прилавка.              Неужели это был Миллер.              Где-то на уровне рефлекса в голове уже начали выстраиваться объяснения, цепляясь, перебивая, конкурируя за правдоподобие.              Коннор вышел на минуту.               Нужно было срочно разменять деньги.              Касса зажевала ленту.              Да что угодно.              Картер подалась вперед, выглядывая из-за стеллажа, и открыла рот, натягивая на лицо привычную усталую непринужденность, но захлопнула его с характерный клацающим звуком.              У стойки стоял не ворчливый, лысый старик, а… Харрингтон.              Руки в карманах, плечи расслаблены, взгляд, не торопясь, скользил по металлическому коробу с кассетами. Заметив почти выпавшую пластиковую коробку, Стив протянул руку и мягким движением пальца вдавил ее обратно, возвращая на место.              Запястье Вайолет обожгло, словно кожу на секунду провели над огнем, а сердце сорвалось вниз, перехватывая дыхание.              Глаза метнулись к руке, к серебряной цепочке, несколько раз обвитой вокруг запястья. Маленький цветок мелькнул в просвете между складками ткани, ловя свет.              Картер судорожно потянула рукав водолазки ниже, пряча крошечный отблеск и все, что за ним тянулось.              В следующую секунду Вайолет, подчиняясь чистому, почти животному импульсу, юркнула обратно за стеллаж. Край полки врезался в затылок, коротко, тупо, с рассыпавшимися перед глазами белыми искрами.              — Черт… — выдохнула она сквозь зубы, прижимая ладонь к ушибленному месту.              Только этого ей сейчас не хватало. Только не после того раза, когда кулон, этот крошечный, почти невесомый кусок металла, предательски выскользнул из заднего кармана, напоминая о себе в самый неподходящий момент.              Картер помнила то мгновение с мучительной, унизительной четкостью: нелепая, обнаженная растерянность, которую невозможно было ни спрятать, ни обыграть.              Еще большего фиаско она, пожалуй, не переживет.              Почему именно сейчас, когда Вайолет держится на злости, на двух часах рваного сна, которые не дали ничего, кроме тупой тяжести в голове, и на жалком подобии самообладания, которое рассыпается от любого лишнего воспоминания.              Она сдержанно выдохнула и провела пальцами по челке, приглаживая выбившиеся пряди. Плечи пошли назад, выравнивая спину до почти показательной прямоты, подбородок взлетел вверх, а губы сомкнулись в тонкую, безупречно ровную линию.              Ничего не случилось.              Ничего не выбило ее из колеи.              Ничего в этом мире не способно заставить ее хотя бы на секунду выглядеть застигнутой врасплох.              Мысль была настолько фальшивой, что почти звенела в голове, отдаваясь тихим, язвительным эхом.              Картер вышла из-за стеллажа, не ускоряя шаг, хотя внутри все требовало либо остановиться, либо, наоборот, пройти мимо кассы, сделать вид, что не заметила, что его здесь нет.              Но как бы не так.              Дождавшись, пока она подойдет ближе, Харрингтон молча подтолкнул по стойке сложенный лист – бумага, измятая до странных, почти навязчивых форм, скользнула к ней и остановилась у самого края.              Вайолет опустила ладонь на стойку, пальцы задали тихий неровный ритм, постукивая по лакированной поверхности.              — И?..              Стив оглядел лавку, проводя глазами по узким проходам, по полкам с винилом, по выцветшим плакатам, и вернулся к ней, почти незаметно поведя плечом.              — Поручение от злой мачехи, — пробормотал он, кивнув на лист.              Картер тихо выдохнула через нос, дернув уголком губ в невидимом уколе раздражения, и все-таки взяла лист, развернула его, разглаживая складки кончиками пальцев.              Глаза быстро пробежались по списку, цепляясь за знакомые названия, которые, как назло, уже успели отложиться где-то в памяти за последние недели.              — Diana Ross — Upside Down       — Talking Heads — Burning Down the House       — Pat Benatar — Shadows of the Night       — The Clash — Should I Stay or Should I Go       — Blue Öyster Cult — Veteran of the Psychic Wars       — The Police — Invisible Sun              Вайолет медленно подняла взгляд на Харрингтона, удерживая лист двумя пальцами, в стороне от себя, словно он мог испачкать.              — Вам мало предыдущей партии?              Стив безразлично пожал плечами, и оперся ладонью о край стойки, наклоняясь вперед.              — Ага.              Картер поджала губы и, отложив лист на стойку, у с трудом удержала себя от порыва смять его в шарик и швырнуть ему в лицо.              — Я не успею это собрать, — сказала она, — Мы закрываемся через пять минут. Приходи завтра.              Вайолет развернулась, не давая ему пространства для торга, и пошла в сторону подсобки, чувствуя его взгляд спиной, как нечто физическое, от чего невозможно уклониться.              — Неа, — долетело следом, — Мне нужно сегодня.              — Не выйдет, — бросила она через плечо.              И продолжила идти, внутри все неприятно сжалось от предсказуемости происходящего, а размеренные шаги позади лишь подтвердили ее догадки.              Харрингтон не уйдет, пока не добьется своего, а все ее отказы были для него лишь досадной формальностью на пути к нужному результату.              Как и всегда.              Картер обернулась. Ткань сарафана натянулась на бедрах, рука выстрелила вперед, упираясь пальцем ему в грудь, не давая сократить дистанцию.              — Ты плохо слышишь или просто из принципа ведешь себя как заноза в заднице?              Стив замер в паре шагов от нее. Глаза скользнули к ее руке, к пальцу, упершемуся в него, бровь моментально взлетела вверх.              — И это говоришь ты? — парировал он, — Просто сделай, что от тебя требуется и не усложняй.              Вайолет дернула рукой, словно обожглась, и тут же отвернулась, нервно проводя ладонью по виску.              — Тебе сказали: мы закрываемся, — выдохнула она сквозь зубы, ускоряя шаг, — Я не собираюсь метаться по магазину, потому что у тебя вдруг случился приступ срочности.              — А я не собираюсь уходить с пустыми руками, — сухо отозвался Харрингтон за спиной, не отставая, — Хотя бы у кого-то из нас есть привычка доводить дела до конца.              Картер устало выдохнула, прикрывая глаза, будто этим коротким, бесполезным жестом можно было хоть немного приглушить ломоту в висках и выжечь из реальности Стива, который, как назло, сегодня был не человеком, а какой-то особенно упрямой разновидностью стихийного бедствия.              — Знаешь, — бросила она, не сбавляя шага, — Если бы мне платили за то, чтобы слушать это вне смены, я бы, возможно, была бы чуть приветливее.              Вайолет свернула в следующий проход, задев бедром коробку с новыми поступлениями, та качнулась, верхние кассеты поползли в сторону, и подхватила их, выравнивая.              — Впечатляет, — усмехнулся Харрингтон, — Осталось только заказ собрать, и ты – работник месяца.              Картер остановилась у стойки с синглами, провела пальцами по краю полки и поправила ценник.              — Спасибо, — отозвалась она, — Но забрать его получиться только завтра.              Вайолет толкнула приоткрытую дверь в подсобку плечом, та подалась с глухим, усталым скрипом. Заходя внутрь, Картер небрежно сдвинула в сторону стопку пустых коробок носком кеда, освобождая себе место.              — Если ты думаешь, что преследование – это рабочая стратегия, — бросила она через плечо, — Можешь не тратить силы.              — Серьезно? — голос прозвучал совсем близко.              Стив вошел следом.              Конечно.              Вайолет мгновенно обернулась, скрещивая руки на груди. Глаза впились в лицо, которое знала до раздражающей точности: линия губ, легкий прищур, эта невозмутимость, из-за которой внутри все начинало искрить, будто кто-то провел оголенным проводом.              — Раньше, — добавил Харрингтон, склонив голову, — Работало безотказно.              Картер уже собиралась ответить – отрезать, обрубить, вернуть разговор туда, где ему место, – но заметила небольшой сдвиг за его спиной.              Дверь.              Она, сантиметр за сантиметром, двигалась к косяку почти с издевательском плавностью, пока не захлопнулась.              Глухой щелчок сломанного замка прозвучал негромко, но после него в подсобке разлилась плотная, оглушительная тишина, в которой Вайолет слышала биение собственного сердца.