Отверженный

23 октября 1858 года. С самого утра ты принимал отчёты Рыбакова, который только вчера завершил ревизию и инвентаризацию по всем четырем имениям. Ярмарка крепостных в Курской губернии принесла большие плоды: хлеб продали в первые же дни, а барщину они платили исправно благодаря плодородной земле. Ты распорядился повысить жалование Донецкого, тамошнего управляющего, ещё на сорок рублей за умелое управление и богатый урожай. Из четырех ставленников он был единственным, кого ты оставил подле себя, получив в наследство практически все земли после смерти отца. Может, дело было в том, что сам Донецкий был из крестьян и потому мог управиться с землей, но тебе было важно лишь то, что он справлялся со своими обязанностями. Управляющих в Тверской и Олонецкой губерниях ты сменил быстро — они не только не были способны грамотно управлять восьмьюстами душами, но и умудрялись воровать из-под носа отца. А отец, при всей своей жестокости, бдел каждую копейку — и то проглядел. Петербургское родовое поместье долгие годы было под контролем Фридриха, но ты давно освободил старого наставника от этих хлопот, не желая утомлять его в преклонные годы лишними заботами. Сейчас имением занимался Рыбаков под твоим прямым надзором. Сверяя цифры, ты убедился, что в этом году имение в Олонецкой губернии тоже не подвело: заготовленный лес уже ждал сплава и весной пойдет на продажу в Петербург. Оброк из Тверской приедет на следующей неделе. Год закрылся хорошо. Рекрутский набор после Крымской войны остановили, потому осталось лишь разобраться с ремонтом построек и завершить составление плана на следующий год. Ты откинулся в кресле, прикрыв глаза. Цифры ещё плавали перед внутренним взором, складываясь в общую картину. Вдруг, среди отчётов спрятался чужой образ. Ты открыл глаза в попытках прогнать его, и в голову пришла странная мысль: сегодня работа шла куда медленнее обычного. Не хватало взлохмаченной макушки, устроившейся на твоем диване. Узнав вчера о побеге Вернера в Петербург, тебе оставалось лишь усмехнуться и покачать головой — всё, как ты и предполагал. Он привел к тебе своего друга, которого ты расположил в гостевой комнате на первом этаже. При вашей с Лоресом де Мариньи встрече первое, что бросилось тебе в глаза, был именно страх. Молодой художник побледнел, заикался, прятал глаза. Привычный для тебя страх, который ты видел в сотнях лиц, он не вызвал в душе ничего, кроме лёгкого разочарования. На первый взгляд эти двое юношей мало чем отличаются друг от друга. Оба молоды, иностранцы, с горящими глазами и неискушенные грехом. И всё же Вернер с самого начала смотрел на тебя иначе. В его взгляде нет той почтительной дистанции, которую соблюдают прочие. Он отказывается видеть в тебе того, кто стоит выше него. Будто даже не допускает подобную мысль, заведомо считая ее глупой, и при том не дает тебе возможность указать на непочтительность — он отлично понимает разницу между тобой и собой, а потому рассчитывает свои провокации наперёд. Что поделать, в стремлении выяснить, как далеко он может зайти в прощупывании твоих границ, ты сам позволяешь ему больше, чем кому бы то ни было. И какого же было твоё удивление, когда он и его друг привезли твой любимый паштет. Мысль о том, что Флорин рассказал о ваших особых отношениях в молодости — а он, вероятно, так и сделал, если спустя столько лет говорливый Гальяно не изменил себе — вызывала в душе не беспокойство, а интерес: как он отреагировал на неочевидную деталь о твоем прошлом? Время близилось к обеду. Ты встал, налил себе портвейна и открыл окно в надежде, что освежающий холодный воздух избавит тебя от лишних мыслей, но стал свидетелем забавного столпотворения в саду. Вернер и его друг кидались снежками. Лорес де Мариньи, который, кажется, оказался еще большим ребенком, чем твой гувернер, носился по двору, убегая от француза. Вася, убирающий дорожку, орал так, что, наверное, было слышно в людской: — Я ж только подмел! А ну прекратите, черти полосатые! Вернер, хохоча, залепил снежком прямо в спину бедолаге, а потом, пользуясь моментом, ловко закинул ему за шиворот пригоршню снега. Василий взвыл, схватил лопату и погнался за французом, размахивая ею как бердышом. Лорес сначала подбадривал друга, но быстро сменил сторону и тоже принялся гнаться за Вернером. Ты с удивлением отметил, что тот очень проворен. Уворачиваясь от двух преследователей, он метнулся к старому дубу у начала сада и без раздумий полез вверх. Ты устало выдохнул — этот мальчишка совершенно не думает о последствиях. Ветки под ним хрустели, сыпая снег на голову подбежавшего к дубу Василия, который принялся крыть француза на чем свет стоит, но тот, разумеется, не понял ни одного ругательства. Мужчина заткнулся только увидев тебя в окне. Вернер, проследив за его взглядом, тоже обнаружил тебя и широко улыбнулся, радостно махая рукой. — Спускайтесь, — спокойно приказал ты. И тут же сжал бокал, когда он, ни секунды не колеблясь, прыгнул с ветки вниз. Время на мгновение остановилось. Но Лорес, которого ты всё это время не замечал, успел накидать под деревом приличный сугроб, в который Вернер и приземлился, подняв тучу снежной пыли. Вынырнув из сугроба, отряхиваясь и смеясь, он показал, что абсолютно цел. Кажется, он просто издевается над тобой. Ты медленно выдохнул, разжимая пальцы на бокале, пока пульс стучал где-то в висках. Вася стоял рядом с разинутым ртом, и на мгновение ты поймал его взгляд, интересующийся, разделили ли вы реакцию на выходку Вернера. Вскоре в кабинет вошел Фридрих, уточнив, подавать ли обед. Ты кивнул, возвращаясь к бумагам, чтобы успеть разобраться со всем до трапезы. Дети Соколовской, к которым Вася приезжал последнюю неделю несколько раз с предложением временно поселиться в поместье, упрямо отказывались, но помощь в закрытии долгов приняли сразу — настолько худо им приходилось после смерти матери. Старший сын куртизанки вырос, по словам Васи, юношей гордым и не желающим кому бы то ни было подчиняться. Жаль, что упрямец предпочёл горбатиться в трактире за копейки, лишь бы не быть никому обязанным, ведь в нем мог найтись хороший помощник Фридриху. Пусть последний не подаёт виду, для тебя очевидно, что с каждым годом наставнику всё тяжелее исполнять свои обязанности. Ты пытался заговорить с ним о том, чтобы он ненадолго оставил дела и позволил себе отдых, и последний разговор обернулся строгим выговором для тебя самого. Эсмарх, выпрямившись с той самой осанкой, которую не смогли сломать даже десятилетия тяжелой службы при твоем отце, долго объяснял, что отдых для него хуже смерти, что без дела он зачахнет за неделю, и что ты в свои сорок один ещё слишком молод, чтобы учить жизни того, кто когда-то учил тебя читать. *** На обеденную трапезу Вернер явился уже в сухих одеждах, сменив прежние, которые, очевидно, насквозь промокли во время их снежных баталий с Лоресом. Ты выбрал после блюд выпить чаю и наконец пробежать глазами утренние новости, до которых ранее не доходили руки, а юноши увлечённо обсуждали вчерашний день. Порой ты отвлекался от газеты, прислушиваясь к их болтовне. Они рассказывали о том, где ещё успели побывать помимо кондитерской Флорина, и Лорес, поначалу входивший в столовую с некоторой неловкостью, теперь говорил громче самого Вернера, действуя тебе на нервы присущим итальянцам жестикуляцией и темпераментом. Вернер, напротив, бросал на тебя короткие взгляды, похоже, догадываясь о твоём раздражении, и довольно улыбался, подначивая друга говорить еще больше. — Ты куда более сумасшедший, чем я, друг мой! — воскликнул Мариньи, в очередной раз взмахнув руками. — Кто в здравом уме будет прыгать с дерева? Не так ли, Ваше Превосходительство? — он попытался найти в тебе союзника. Ты не отвлекся от газеты, но согласно кивнул, позволяя себе легкую усмешку и напоминая о том, как ловко юноша собрал сугроб: — Вы хорошо изучили привычки своего друга, месье. Лорес открыл рот для ответа, но Вернер его опередил: — Со мной легко управиться. А вот с Еленой... — Вернер! — взвился художник, пытаясь заткнуть друга. Ты заинтересовался. — ...её нрав моему дорогому другу придётся изучать целую вечность, — невозмутимо закончил француз, пряча улыбку за чашкой. — Sei un dritto! Disgraziato! — выпалил что-то Лорес, сверкая глазами. — О, mon cher, неприлично изъясняться при людях на незнакомом им языке, — покачал головой Вернер, напуская на себя театрально-умный вид. Где-то ты это уже слышал. Вы с Вернером синхронно бросили взгляд на Фридриха, который стоял в дальнем конце столовой, отдавая Людмиле какие-то распоряжения и совершенно не подозревая о забавной пародии. — Видимо, уроки этикета в моё отсутствие не проходят для вас даром, — заметил ты, пряча усмешку за газетным листом. — Просто Фридрих куда более требовательный, чем вы, — юноша точно так же спрятался за кружкой чая, и, ты уверен, тоже усмехнулся. — О, я не сомневаюсь, — ответил ты, желая услышать больше об упомянутой Елене, но решил, что то не твоё дело. После обеда тебе пришлось проследовать в правое крыло поместья в проблемный подвал. Спустившись в его полумрак, ты первым делом ощутил удушающий запах сырости. Чадящие на стенах факелы освещали кирпичную кладку и лужи, в которых отражался дрожащий свет. Вася семенил следом за тобой, то и дело оглядываясь на хмурого Фридриха, которому не нравился запах коптящегося пламени. — Вот здесь, батюшка, — Мицкевич указал на стену, где из-под выпавшего кирпича сочилась тонкая струйка воды. Она стекала вниз по кладке, собираясь в уже приличную лужу у основания. — Я ж говорил, что грунтовые воды поднялись. Это все осень... Да и фундамент уже старый, как я погляжу. Ты присел на корточки, разглядывая повреждение. Кирпич действительно выпал, потому что кладка не выдержала давления. Или дело было в недавнем ремонте соседней стены этого подвала, когда плотники и сам Василий, которому ты поручил со всем разобраться, нарушили гидроизоляцию. Фридрих подошел к тебе ближе, подсвечивая канделябром: — Дренаж не чистили лет десять, господин. При Евгении Орликовском этим не занимались. Ты выпрямился, отряхивая руки: — Что предлагаете? Фридрих задумался, разглядывая стену: — Заделать эту дыру не такая уж проблема, но вода найдет другое место, если не прочистить дренаж по всему периметру. Это работа на неделю. И люди нужны более знающие, чем предыдущий плотник. — Сколько мы ему заплатили? — Пять рублей, господин, — ответил Эсмарх, понимая, как ты раздражен из-за неразумной траты. — Наймите несколько новых, — распорядился ты. — Мне нужно, чтобы к зиме подвал был сухим. Чуть дальше не только наши припасы, но и винный погреб. Василий открыл было рот, чтобы что-то предложить, но под твоим раздраженным взглядом передумал. Ты уже собрался отдать еще одно распоряжение, когда вдруг со стороны лестницы донеслись голоса. — ...я думаю, тебе подойдут завитки на волосах, как у Вебера, — донесся приглушённый голос Мариньи. — К тому же, у тебя идеальный нос и не такое вытянутое лицо, как у него, поэтому выйдет намного лучше. — Я не хочу ничего менять, — лениво отозвался твой гувернер. — Полностью открытый лоб мне не по душе, mon cher. — Не по душе?! У тебя божественный лик, мой друг! Я в ожидании дня, когда смогу написать твой портрет. А ты согласишься, если он будет обнаженным? Вскоре они показались в проеме. Вернер, заглянув внутрь, с интересом приподнял бровь, когда увидел тебя в компании Василия и Фридриха. Лорес за его спиной поморщился от запаха сырости, но промолчал. — Господин Орликовский?.. — Вернер шагнул внутрь, осторожно обходя лужи. — Протечка, — коротко ответил ты, всё ещё стоя в воде. — Это не ваша забота, Вернер. Ступайте к себе, иначе испортите обувь. Француз, на удивление, спорить не стал и уже собрался уходить, когда его друг неожиданно шагнул вперед. — Позвольте взглянуть, — без обычной суетливости сказал Мариньи, словно он действительно мог помочь. Ты не стал препятствовать, решив понаблюдать за ним. Он подошел к стене, проводя пальцем по мокрому кирпичу, а после наклонился к луже, прослеживая путь воды. Фридрихом и Вася разделили с тобой это короткое ожидание. — Вода идет не отсюда, — наконец сказал парень. — Это просто место выхода, а основная течь выше, скорее всего, снаружи, где стена соприкасается с землей. Если не найти источник, то придётся латать дыры бесконечно. Ты внимательно посмотрел на него: — Вы разбираетесь? — Исаакиевский собор стоит не на молитвах, а на фундаменте, который я и целая бригада маэстро Монферанна закладывали все эти годы, — ответил он спокойно, и тогда ты разглядел в этом вечно взбудораженном юноше знатока своего ремесла. — Что посоветуете, месье Мариньи? — спросил ты. Лорес сказал то же, что и Фридрих: — Для начала нужно прочистить дренаж по периметру. Но лучше не ограничиваться этим, и откопать фундамент снаружи, чтобы сделать гидроизоляцию заново, потому что, судя по всему, она тоже повреждена. У меня есть знакомые мастера, которые справятся за пару недель. — Фридрих запишет ваши рекомендации, — ты кивнул в сторону старого дворецкого. — Благодарю за совет, месье Мариньи. — Благодарность ни к чему, — коротко поклонился он. — Это меньшее, что я могу сделать в ответ на ваши гостеприимство и беспокойство из-за обстановки в Петербурге. К слову, Ваше Превосходительство, во время игр в снежки я заметил, что правое крыло, выходящее на сад, нуждается в небольшой реставрации. Ты кивнул: — Мы можем обсудить это в саду, чтобы вы всё показали. Флорентиец согласился и они с Вернером вышли из подвала. Мицкевич ушёл следом за ними, а Фридрих, ненадолго задержавшись вместе с тобой, мудро напомнил, когда ты уже собрался уходить: — Господин, юноша и его мастера могут случайно выйти на тайные ходы поместья. Ты замер. Тайные ходы... Ты совсем забыл об этом. Твой прадед, Михаил Орликовский, во время масштабной реконструкции родового поместья приказал построить разветвленную сеть подземных галерей. Ходы соединяли главный дом с флигелями, конюшней и лесом на случай, если семье придется срочно покинуть поместье при осаде или нападении. Ныне почти никто не помнит об этих ходах, кроме тебя, Фридриха и Людмилы, заставших те времена, когда бывший князь, твой отец, нашел им иное применение и пользовался ими регулярно. Ты все еще помнишь, как глубокими ночами можно было услышать крики людей, которых уводили в подвал и которые больше не возвращались. Помимо пыток Евгений Орликовский использовал ходы для хранения ценных бумаг государственной важности, которые использовал для шантажа не менее важных персон. Ты знал об этом, потому что отец изредка вызывал тебя к себе, чтобы всё показать. Приняв наследство, первым делом ты приказал найти умеющих держать язык за зубами людей, которые помогли бы очистить эти ходы от того, что там осталось. Они работали целую седмицу, вынося то, что лучше было не видеть, а важные бумаги ты сохранил или уничтожил прежде их прихода. — Спасибо, Фридрих, — кивнул ты. — Я лично покажу месье Мариньи, куда нельзя заходить в ходе их работы.

𝄞𝄞𝄞

Мне невыносимо тоскливо без маленькой княжны. Прошло больше недели с момента ее отъезда к бабушке и дедушке, и с тех пор единственным виновником шума и беготни в поместье являюсь только я. Мы пишем друг другу письма, и я несказанно рад, что она делится со мной всем, что с ней приключается. В первый день ее встретили пышным застольем, на второй внезапно закончился арахис, и пришлось ехать в Петербург. Прогулка вышла удачной, потому что князь редко возит дочь в столицу, боясь, что она подхватит заразу в толпе (во всяком случае об этом мне известно только из писем юной леди). В третьем письме, где fillette описывала верховую прогулку с дедушкой, она уже почти полностью перешла на французский. Я горд, что почерк и грамматика моей ученицы заметно улучшились. Она пишет, что продолжает заниматься без меня, ведь перед отъездом мадам Людмила настояла, чтобы были взяты учебники (теперь понятно, о чем они спорили у ворот). Подозреваю, что бабушка с дедушкой всё же помогают ma fillette, но я совсем не в обиде, друзья. И все же писем мало, пусть каждое из них и является для меня большой радостью. Сегодня Лорес наконец нашел с князем общий язык. Они долго обсуждали реставрацию правого крыла, и, кажется, Олег отнесся к его мнению всерьез. За весь месяц я не видел, чтобы князь так легко принимал чьи-то советы. Видимо, в вопросах архитектуры мой дорогой друг может увлечь любого. Кажется, они говорили про карниз, но я не вслушивался — все мои мысли вдруг стали о том, что мой любимый братец, должно быть, тоже завершает приготовления к зиме. Интересно, сколько раз он пожаловался Винзавиру, что слуги ни на что не годны? Ланцелин обожает делать все сам, а потом страдать от непомерной нагрузки, обвиняя в том всех вокруг. Я бы даже сказал, это его любимое развлечение (после подсчета чужих долгов, разумеется). Ему крупно повезло, что он не родился на пару веков раньше: держать ломбард куда сложнее, чем банк. Да и с таким-то ростом моего братца в те времена никто бы всерьез не воспринимал. Вы видели, чтобы ломбардец или банкир стоял на табуретке во время выбивания дебиторских долгов? Вот и мне не доводилось. Впрочем, глядя на Орликовского, я начинаю задумываться, все ли у них в роду такие высокие? Надо будет как-нибудь полюбопытствовать у князя, чем его в детстве кормили. Вдруг пригодится, чтобы спасти моих будущих племянников от черт братца. Хотя... Ланцу уже тридцать семь, а он всё не спешит связывать себя узами брака, воспринимая слово "узы" чересчур буквально. Полагаю, Ален женится раньше него. Но не заблуждайтесь, господа, мне всё это не особо интересно. Что до меня… Я ведь уже говорил вам, что вижу свой конец в маленьком домике где-нибудь в глубине леса, за написанием книг, которые никто никогда не прочтет. И, знаете, с каждым днем эта перспектива кажется мне все более привлекательной. Так а впрочем, я сильно отвлекся! Мне нужно дописать письмо для своей маленькой ученицы, так будьте добры оставить меня одного, господа. Я все равно говорю обо всем, но ни о чем важном.

𝄞𝄞𝄞

В своем письме для Маргариты Вернер был как всегда мил и искренен: справился о здоровье её дедушки с бабушкой; рассказал о своей поездке в Петербург, где познакомился с владельцем кондитерской Ours, которую так сильно любит княжна (разумеется, опуская многие сопутствующие детали); известил, что в поместье на время приехал его замечательный друг, который будет рад познакомиться с ней; и не упустил возможности дать очередную интересную загадку, ведь с предыдущими юная леди справилась просто великолепно. Закончив письмо, Вернер запечатал конверт и уже собрался отнести его Фридриху, когда в дверь постучали. Старый дворецкий сам пришел к нему, чтобы доложить, что князь ожидает Карса в своем кабинете, собираясь выдать жалование. Просияв от счастья, юноша поблагодарил Фридриха за замечательную новость и направился к кабинету. Это была единственная комната в поместье, к которой он запомнил путь. Стоя у двери, Вернер постучал, но никто не ответил. Постучав еще раз, ответом ему по-прежнему была тишина. Он уже собрался открыть дверь, как вдруг его окликнул знакомый голос: — Mon ami! — Лорес поспешил быстрее подняться по лестнице. — Вот ты где! Я тебя обыскался, — выдохнул художник. — Этот негодяй-садовник повёл меня на кухню под предлогом, что накормит, но вместо этого бросил на растерзание тамошним кухаркам! Ты их видел?! Клянусь, не будь у меня Елены, я бы не вылазил из кухни. Вернер рассмеялся: — Полагаю, Господь послал её, чтобы спасти тебя от других женщин. Или их от тебя. Мариньи фыркнул и спросил: — А ты чего тут стоишь? — Это кабинет Олега. Фридрих сказал, что князь наконец выдаст мне жалование, но, кажется, его самого там нет. — Не беда, подождем внутри, — улыбнулся Лорес, не оставляя другу шанса отказаться от его компании, и толкнул дверь. Кабинет действительно был пуст. В камине лениво потрескивали дрова, на столе лежали бумаги без особого порядка, а значит, Орликовский отлучился совсем ненадолго. — Ну что ж, подождем, — Лорес бесцеремонно плюхнулся в кресло и принялся разглядывать интерьер. — А у Его Превосходительства тут весьма неплохо... Этот книжный шкаф, например... — он вскочил и подошел к стеллажу. — Тацит... Цицерон... Твой князь, оказывается, ценитель древностей. Многие из нас читали их труды, но не каждый оставляет на полке. Вернер, устроившись на краешке дивана, усмехнулся: — Люди склонны тянуться к себе подобным... — Ты сейчас назвал его старым? — не сдержал громкого смеха Мариньи. — Клянусь, не знай я, как он тебе симпатичен, я бы подумал, что ты ненавидишь этого Орликовского. — Он мне не нравится! — А это тогда что? — Лорес с забавой повертел перед носом француза бумажной розой, которую нашел на столе. Вернер взбеленился и попытался выхватить у друга находку: — Черт возьми, поставь и забудь о ее существовании, Лорес! — "Простите. Пусть она послужит моим извинением и за все будущие поступки", — хохоча, прочитал флорентиец, с каждым словом наблюдая за тем, как его друг смущается еще больше. Он никогда не видел его таким. — Да ладно тебе, mon ami, передо мной ты можешь не скрывать своих чувств, — весело улыбнулся он, наконец положив розу обратно, пока Карс не взбесился окончательно. Вернер устало вернулся к дивану. Он знал, что друг мстит ему за обеденную шутку о Елене. — А это что? — Лорес потянулся к верхней полке, где среди стопок бумаг лежала сложенная газета. — "Пятое за месяц убийство в центре столицы"... Вернер, ты смотри, тот самый маньяк, из-за которого ты меня сюда вытащил! Вернер поднял голову, но Лорес уже развернул газету, и лицо его медленно вытянулось. — Друг мой... — голос флорентийца звучал как-то странно. — Ты вообще смотрел на дату? — Какую дату? — Вернер подошел ближе. — Вот эту, — Лорес ткнул пальцем в верхний угол листа. — Октябрь 1857 года. Понимаешь? Это прошлогодние новости. Вернер замер. Он взял газету, вгляделся в мелкий шрифт, и бумага дрогнула в его руках. Лорес задумчиво добавил: — Я помню, что в прошлом году действительно был какой-то маньяк и ловили его долго... Должен был сообразить, когда ты заговорил о пяти убийствах за месяц, что газета старая. Но я так был занят своими делами, что даже не подумал перепроверить. Где ты нашёл эту газетенку? — Он сам отдал мне её, когда я заговорил о том, чтобы навестить тебя в Петербурге, — лицо француза перестало выражать каких-либо эмоций. — Но зачем? — не понимал Мариньи. — Как знать... — Вернер пожал плечами, но Лоресу показалось, что он догадался о причине. — Наверное, хотел проверить, действительно ли я последний идиот, — глухо прозвучал его голос.

𝄞𝄞𝄞

25 октября 1858 года. Рубашки, жилеты, платки, носки — всё летало по моей комнате, пока я пытался подобрать подходящий образ на сегодняшний день. Вы не подумайте, друзья, что я куда-то собрался или кто приезжает — к сожалению, ma fillette задерживается у бабушки с дедушкой из-за непогоды, потому что князь запретил им выезжать в надвигающуюся метель — у меня просто наконец-то хорошее настроение. Последние два дня я много думал о том, насколько далеко князь готов зайти, чтобы выведать обо мне больше информации. Я должен быть польщен его особым вниманием к своей скромной персоне, но в момент, когда я узнал, что та газета об убийце была прошлогодней, почувствовал лишь злость. Сейчас она отступила, но я ненавижу ложь. Тем более ту, которая косвенно влияет на близких мне людей. Олег воспользовался моей тоской по Лоресу, чтобы заманить его сюда моими же руками, а я еще и переживал, что он рассердится из-за моего побега! Не уверен, что мой дорогой друг догадался, но мне не нужны доказательства, чтобы понять причину — князь решил воспользоваться моим другом. В верности моего Лореса я не сомневаюсь: даже если его спросят напрямую, он не станет говорить за моей спиной. Но вернёмся к моему образу, господа. Это какое-то безобразие! Как у меня, великого самодура, не может быть черной атласной рубашки с манжетами?! Я отказываюсь надевать что-то иное! Когда Лорес завершит свои реставрационные чертежи для князя, я обязательно вернусь с ним в Петербург, чтобы обновить свой гардероб. К слову, мое жалование в самом деле составило ровно сто семь рублей — видимо, у Его Превосходительства каждая копейка на счету. Не так уж и прав оказался Лорес, когда сказал, что тот баснословно богат... И снова я о князе! Когда я выбросил очередную рубашку из своего шкафа, услышал, как кто-то настойчиво барабанил в окно. Повернув голову, я увидел на подоконнике с той стороны маленькое серо-желтое чудо. Синица! Та самая, что прилетала ко мне в первые дни. Или не та? Ай, они все на одно лицо! Или вернее сказать "перо"? Я распахнул створку, и холодный утренний воздух тут же ворвался в комнату, заставив меня, полуголого — ибо я был только в подштанниках — поежиться. — Bonjour, мадемуазель, — шепнул я, протягивая палец. Синица склонила голову набок, оглядела меня с ног до головы и вдруг вспорхнула выше, на карниз. Я высунулся следом, и тут... — Бог ты мой! Месье! Вы чего это голый?! В этой вашей Франции совсем стыд потеряли?! Вот же ж окаянный! — кричал всем знакомый месье. Василий. Конечно, Василий, куда без него, черт возьми! Стоит посреди двора с лопатой наперевес и тычет ею в мою сторону. — Я не голый, — возразил в ответ. — Ну разумеется, месье! А я тогда, по-вашему, на что смотрю? И чего вы такой худой? У меня ваше тело еще в раннем отрочестве было, вам бы заняться чем, чтоб подкрепиться, — рассмеялся садовник. — Небось сдует вас наша русская метель, коли попадёте в нее. Я хотел поставить Василия на место, но в этот момент синица, вспугнутая криками, сорвалась с карниза и улетела прочь. — Вот видите, — вздохнул я. — Вы прогнали мою гостью. Василий внизу только рукой махнул и пошел дальше подметать, что-то бормоча про "окианых французов", но я ничего не понял. Кажется, то снова были его ругательства, которых на русском я еще не знаю. Это, пожалуй, единственное, чему меня может научить наглец. Я закрыл створку и еще немного постоял у окна, после чего решил, что сегодня будет достаточно надеть чёрные брюки и кремовую рубашку. Может, действительно сделать завитки, как у Вебера? *** После завтрака в компании моего дорогого друга я ушел в мастерскую и принялся заканчивать рамку для рисунка ma fillette. Лорес тем временем заперся у себя в комнате и с головой ушёл в чертежи. Я хорошо знаю эту его привычку: если уж он берётся за работу, то будет сидеть над ней до последнего штриха и не позволит себе отвлечься ни на разговоры, ни на обед. Лишь иногда он выходит в сад, чтобы ещё раз внимательно осмотреть правое крыло поместья и спускается в подвал, где его знакомые уже начали работу. Как когда-то в Васильевском, я захаживаю к нему и приношу нарезанные фрукты, чтобы не скучал, но сегодня и у меня была непростая задача. Работа над рамкой заняла у меня куда больше времени, чем я ожидал, и мне пришлось пропустить обед. Василий, спрятавшись в мастерской вместе со мной из-за поднявшейся метели, наблюдал за моей работой. — Не думал, что вы и ваш друг такие рукастые, — признался мужчина. — Неужели вы до сих пор пребываете в столь огромном заблуждении о дворянах? — Ну... — замялся он. — Большинство из них я только играющих в карты видал. Я ведь и сам увлекался. Перестав возиться с тонком резьбой, я поднял голову и подозрительно спросил: — Вы?.. — Я, между прочим, пан Мицкевич, — гордо ответил садовник, словно это значило что-то важное. — Ничего не понимаю... — выдохнул я. — "Пан"? Что это? Василий закатил глаза и сел ко мне ближе, начиная объяснять: — Эх, месье… Вы же виконт? — протянул он, почесав затылок. — Французы всё по своим графам да герцогам меряют. А у нас по-другому было. "Пан" — это, стало быть, дворянин. Но я привык к гордому "шляхтич". — То есть вы были дворянином? — уточнил я. — Был, — буркнул он. — И есть. Это, знаете ли, не шапка, чтоб её снять да на гвоздь повесить, — он поднял щепку со стола и покрутил её в пальцах. — У моего отца под Минском было имение с хорошей землей: лес, пруды и людей много. Я невольно посмотрел на его потрёпанные одежды и обветренные руки: — И что же случилось? Василий хмыкнул: — Что случилось… Карты случились, милейший. Отец всегда говорил, что я хуже, чем идиот, но я был у него единственным, поэтому когда он отошел в мир иной, мне досталось всё наследство. Поначалу мы с товарищами понемногу играли, но спустя время я чересчур втянулся. Он помолчал и добавил: — А потом познакомился с вашим князем. — Полагаю, партия была неудачной? — поднял я бровь. — Для кого как, — неожиданно усмехнулся Василий. — Олег тогда совсем молодой был, даже младше вас. Кажется, ему даже двадцати не исполнилось, но он уже тогда был с железным хватом. Изначально мы ставили на несколько золотых, но я пошутил, что он самоуверенный сопляк. Он усмехнулся и поменял ставку: если выиграет, то заберёт все мои земли и имение, а если проиграет, то подарит мне поместье под Петербургом. Черт его знает, как он так карты считал, но я оглянуться не успел, как проиграл, — покачал головой Василий. — За одну ночь я ему всё проиграл: землю, дом, коней, даже любимый отцовский пруд с мельницей. — И себя? — с интересом спросил я. Василий посмотрел на меня искоса: — Себя я никому не проигрывал, месье. Не так уж я и глуп. Олег тогда из Петербурга на Кавказ по службе двигался, и с остальными офицерами в Минске остановился, как то часто бывало. Когда он взял землю со всем иным, я ему сказал, что мне деваться некуда. Он позволил остаться до окончания его службы, но взамен я должен был накопить тысячу рублей для него. Так и случилось: я прождал три года, а потом он вернулся. Возмужал еще больше — я даже не узнал его и подумал, что меня грабить пришли. В итоге я уехал с ним в Петербург и оказался здесь, в поместье. — В качестве садовника, — проговорил я вслух, удивляясь чужой судьбе. — Сначала он думал поставить меня управляющим, — с некой гордостью добавил Василий. — Но я сам отказался. Мне проще за садом следить да дорожку подметать. — Теперь понятно, отчего вы наизусть пьесы Шекспира знаете, — фыркнул я, продолжая работу. — Но французский так и не выучили. — Да в пекло ваш французский, — отмахнулся он. — Видите, в жизни он мне нигде не пригодился. Даже вы со мной по-русски говорите. Некоторое время он молчал, потом вдруг снова выпрямился и важно добавил: — Теперь вы знаете, что я никакой не крепостной, а пан. Пан Мицкевич, милейший, — усмехнулся он, покидая мастерскую, когда услышал, как за окном ему орала мадам Людмила. — Ох уж эта женщина... Будь мы моложе, я бы взял ее в жены. Оставшись один, я ещё некоторое время наблюдал из окна, как мадам Людмила гнала его через двор, а он, смеясь, от неё удирал. После этого я вернулся к работе. Я аккуратно подогнал стекло и вложил внутрь рисунок ma fillette. Несколько мгновений я просто смотрел на то, что у меня получилось, и наконец закрепил заднюю стенку, довольный результатом. Чудно, я великолепен! Надеюсь, ma fillette будет в восторге, когда вернётся. Я покинул мастерскую и отправился искать Фридриха. К счастью, сегодня я удачлив, и он нашёлся довольно быстро. Попросив провести меня к князю, я прошел с ним через несколько залов, чтобы наконец очутиться у дверей в малую гостиную на первом этаже, где было тепло и тихо. Камин у стены мягко потрескивал, а в кресле у французского окна, спиной ко входу, сидел князь. Он не обернулся на наши шаги, кажется, не услышав их, и когда Фридрих собрался привлечь его внимание, я тихо остановил его и жестом поблагодарил за помощь. Кивнув, старый дворецкий покинул зал, возвращаясь к своим делам. Я остался стоять у входа, наблюдая за Орликовским. Он смотрел в окно, где снаружи бушевала метель, и о чем-то думал, пока на маленьком столике рядом с ним стояла чашка чая. Вчера он провёл весь день в Петербурге, и, признаться, это помогло мне немного остыть. Сейчас мне хотелось лишь одного: сесть рядом, выпить с ним чаю и поговорить о чем-нибудь совершенно неважном. Я бесшумно подкрался к нему сзади. Мне повезло, что он был так задумчив, что не заметил моего присутствия, поэтому я начал разглядывать вблизи сначала его широкую спину, потом крепкую шею, а после — волосы. Заметив несколько седых прядей, коих пока было совсем мало, я вдруг понял, что не хочу прощать этого русского так легко, и дернул один волос с его головы. Олег резко вздрогнул и мгновенно обернулся: — Вернер? Я стоял за его креслом с самым невинным выражением лица: — Добрый день, — произнес я с улыбкой, пряча за спиной рамку. Князь поднялся, смотря на меня сверху вниз: — Что вы только что сделали? — Вырвал у вас седой волос, — ответил я, покрутив им у него на глазах. — Всего один, вы ведь не обиделись? Вам отдать? Он медленно провёл рукой по виску: — Чем он вам мешал? — Ничем. Просто у меня бывают навязчивые мысли, — невозмутимо пояснил я. — Если хотите, я могу всегда их вырывать. Мне не сложно. Но вызывайте меня после ужина — это почти единственное время, когда я свободен, а еще... — я замолчал, заметив, что Олег несколько секунд молча смотрел на меня. По его лицу было видно, что он пытается решить, стоит ли отвечать мне серьёзно или просто выгнать из гостиной. В итоге он тяжело выдохнул и вновь сел в кресло: — Что у вас за спиной? Я сделал шаг вперед и наконец показал рамку. Он взял её из моих рук и некоторое время молча рассматривал рисунок, параллельно проверяя, нет ли на самой рамке заусенцев. В этот момент в гостиной стало тихо, и я слышал, как ветер за окном бился в стекло, а дрова в камине тихо потрескивали. Спустя время лицо князя заметно смягчилось: — Ей понравится. — Я тоже на это надеюсь. Он поставил рамку на маленький столик рядом с собой, затем взял чайник и налил чай во вторую чашку: — Присаживайтесь, — сказал он. Я с радостью опустился в кресло напротив, поблагодарив за чай. Некоторое время мы сидели молча, слушая, как метель бушует за окном, и тогда я признался: — Я скучаю по Маргарите. Надеюсь, скоро погода смягчится. Князь кивнул и с усмешкой ответил: — Я тоже. Не хочется платить вам зря. — Мое присутствие рядом так невыносимо для вас? Орликовский перевел взгляд с окна на меня и серьёзно сказал: — Нет, Вернер. Думаю, вы неправильно меня поняли. К тому же с вашим приходом многое переменилось. "Многое"? Что именно, Ваше Превосходительство? "Многое" — понятие растяжимое, но сколько вы в него вложили? Вы имеете в виду быт вашей семьи, ваше расписание, настроение, планы? Я замолчал, погрузившись в свои мысли, и тогда Олег первым нарушил тишину: — Надеюсь, вам нравится работать здесь. Если что-то понадобится, не стесняйтесь обращаться ко мне или к Фридриху. — "Стесняться" — это не совсем про меня, но благодарю, господин Орликовский, — тихо рассмеялся я. — Как вы закрыли этот год? Должно быть, все приготовления к зиме уже готовы? — Всё хорошо, вам не о чем беспокоиться. А ваша семья? — Думаю, Ланцелин уже обо всем позаботился, — пожал я плечами. — Хотя, признаться, в этот раз мне странно думать об этом вдали от дома. Князь внимательно посмотрел на меня: — Вы скучаете? — Не думаю, но мне нравилось доставать брата, — я задумчиво прокрутил чашку в пальцах. — Как же ваши родители и второй брат? — О, я молюсь за их здравие и надеюсь, что с ними всё хорошо. Думаю, вы понимаете мои чувства. Олег снял очки, положив их на стол, и выпил немного чаю: — Мне известно, что Фридрих рассказал вам о моем детстве. Я удивился. Видимо, этот дворецкий слишком верен своему господину, чтобы скрывать от него что-либо. — Зато мы квиты, — улыбнулся я, наблюдая за ответной улыбкой князя. Что с очками, что без них — он очень красив. Я понял это, когда сам снял их с него недавно. — И что же вы чувствуете к своему отцу? Злитесь на него? — Злюсь? — удивился Орликовский, а после громко рассмеялся. — Отнюдь, Вернер, я ему благодарен. Увидев на моем лице недоумение, он продолжил: — Не думаю, что я стал бы тем, кем являюсь, если бы мой отец занялся моим воспитанием иначе. Я немного наклонил голову: — Любопытная благодарность. — Возможно, — спокойно сказал он. — Но трудности учат быстрее, чем забота. К тому же у меня был Фридрих. Этого оказалось достаточно. Я невольно усмехнулся: — Господин фон Эсмарх производит впечатление человека, который способен вырастить даже дикого медведя. — Иногда мне кажется, что он именно этим и занимался. Мы оба рассмеялись. — Месье Мариньи проявил себя, как знающий и образованный человек. Буду рад видеть его у нас даже после реставрации. — Он тот, за кого я благодарю судьбу каждый день, — признался я. — И боюсь, он уедет не позже, чем начнётся бал у семьи Строгановых. На лице князя мелькнуло лёгкое удивление: — Он будет там присутствовать? А вы? — Я плохо танцую, мне бы не хотелось смущать друга своими навыками, — усмехнулся я. — Думаю, вы преувеличиваете, Вернер, — Орликовский не поверил моим словам. — Я не привык врать о своих недостатках. Когда я говорю, что в чем-то плох, это действительно так, — выдохнул я. Немного подумав, я вскочил с кресла и приблизился к князю: — Вы умеете танцевать вальс, не так ли? Он невозмутимо ответил: — Умею. — Тогда научите меня. Вам ведь не впервой танцевать с мужчиной? — Научите меня, — повторил я, протягивая ему руку. Игривость, за которой я всегда прячусь, вдруг обнажила больше, чем я хотел, но отступать было поздно. После моих слов в гостиной ожидаемо повисла пауза. За окном метель бушевала и бросала пригоршни снега, а в камине потрескивали дрова — это всё было единственным, что нарушало тишину. Олег молчал так долго, что я уже начал жалеть о своей несдержанности. Какой же я идиот! Клянусь, господа, я был готов провалиться сквозь землю от стыда. А потом он вдруг поднялся, возвышаясь надо мной. Я невольно сделал шаг назад, но он не двинулся следом. Вместо этого протянул горячую от чашки чая руку. — Встаньте как положено, — сказал он спокойно. — Положите левую руку мне на плечо, а правую вложите в мою ладонь. Я моргнул: — Вы... серьезно? — Вы просили научить, — в его голосе не было и тени насмешки. — Я учу. Я послушно шагнул ближе, положил левую руку ему на твердое плечо и почувствовал, как его теплые пальцы уверенно сомкнулись вокруг моей правой ладони. — Смотрите мне в глаза, — велел он. — Не на ноги. Если будете смотреть под них, то собьетесь. — Но я не знаю шагов, — попытался возразить я, растеряв всю смелость, которая сподвигнула меня на это безумие минуту назад. — Я поведу. Вы просто следуйте, — он попытался меня успокоить. Мы замерли посреди гостиной, и я чувствовал его дыхание, запах табака и аромат сандаловых духов. Кажется, от этой близости и того, как его рука вдруг легла на мою талию, у меня закружилась голова. Что мы творим? Я сошёл с ума? Нет, это он сошёл с ума! — Три четверти, — сказал он негромко. — Раз-два-три, раз-два-три. Во время танца всегда слушайте музыку. — Здесь нет музыки, — выдохнул я, боясь, что прямо сейчас мои руки вновь начнут трястись. — Значит, слушайте меня. И мы двинулись. Сначала неуклюже, я то и дело норовил наступить ему на ноги, но Олег только крепче сжимал мою ладонь и продолжал вести, не сбиваясь с ритма. Раз-два-три. Раз-два-три. Я считал про себя, пытаясь не думать о том, как близко его лицо, как красива горбинка на его носу, как внимательно следят за мной эти глубокие зеленые глаза без стекол очков. — Вы говорили, что плохо танцуете, — заметил он после очередного круга. — Я думал, будет хуже. — А вы, кажется, учите меня не той роли, — ответил я, чуть запыхавшись. — Разве не я должен вести даму? — Чтобы кого-то вести, нужно сперва побыть на его месте, — усмехнулся Орликовский. Я поднял на него взгляд, но он отвел свой в сторону, уставившись куда-то поверх моего плеча. И в этом движении вдруг почудилось что-то... смущенное? Нет, не может быть. Теперь и я сошёл с ума! Мы сделали еще круг, потом еще. Я перестал считать и просто позволил себе плыть по течению, слушая его тихий счет и чувствуя, как напряжение потихоньку уходит из плеч. Метель за окном безбожно выла, но в гостиной было удивительно спокойно, и я думал только о том, как не наступить ему на ноги. Наверняка даже его домашние туфли стоят целое состояние. И в этот самый момент дверь гостиной приоткрылась: — Господин, — раздался спокойный голос Фридриха, и мы оба замерли. Я мигом отскочил от князя, а он, впрочем, смог сохранить невозмутимость. Мне бы его спокойствие, черт возьми! Фридрих стоял на пороге с серебряным подносом в руках, где лежали два конверта. Выражение его лица оставалось абсолютно бесстрастным, но в выцветших голубых глазах определенно закрался интерес, что здесь происходит: — Прошу прощения за вторжение, — произнес он спокойно. — Письма для вас и месье де Карса, господин. Он аккуратно поставил поднос на столик, рядом с остывшим чаем, и добавил, уже разворачиваясь к выходу: — Я распоряжусь, чтобы подали свежий чай. — Письма, — сказал вдруг князь, нарушая повисшую между нами тишину. — Вам от месье Радича, — сухо добавил он. — Я прочту позже, — отозвался я, хватая конверт как спасительную соломинку. — Благодарю. Князь кивнул и взял свое письмо. Несколько мгновений мы стояли друг напротив друга, разделенные расстоянием в три шага. Я надеялся, что он вновь пригласит меня встать ближе, но он лишь поднял со стола свои очки. Кажется, на этом всё закончится? — Я вернусь к работе, месье, — сказал он и покинул гостиную, словно ничего не произошло. Как жаль, что я оказался прав. Месье. *** Измотанный, я рухнул на свою кровать лицом вниз. Ощущение, господа, что у меня украли все силы. Или нет, всё намного хуже: меня взяли, перемололи в крошки, употребили в пищу и выплюнули — и всё это сделал один человек. От моей руки и рубашки все еще исходил его запах, но я слишком устал, чтобы принять ванну и переодеться. Раз-два-три... Раз-два-три... Я перевернулся на спину, чувствуя не то опустошение, не то странную радость. Я провел ладонью по лицу, пытаясь стереть с него эту дурацкую улыбку, которая, кажется, приклеилась намертво. Идиот. Какой же я идиот. Запах табака и сандала все еще чувствовался на коже. Я почти вновь поднес руку к лицу, но тут же одернул себя и закрыл глаза. Раз-два-три... Раз-два-три... Черт возьми, мне нужно отвлечься и забыть обо всем, иначе даже ночью я не усну! Чем же заняться? Посетить Лореса? Поделать бумажные фигурки? Предложить Фридриху помощь? Точно! Письмо от Горана, нужно прочесть его. Тогда я наверняка вернусь мыслями в реальность. Открыв конверт, я принялся водить взглядом по ровному почерку: "Любезный Вернер, Надеюсь, вы простите мне мою фамильярность и не сочтете за грубость то, что я обращаюсь к вам по имени. Спешу сообщить, что ваша задумка о дополнительном распределителе давления в паровой машине сработала блестяще: коэффициент полезного действия установки вырос почти на семь процентов, а неравномерность хода снизилась до минимальных значений. Более того, вы спросили, почему регулятор только указывает на ошибку, но не исправляет её сам, и добавили, что если бы можно было заставить его управлять чем-то, что действительно двигает заслонку с достаточной силой, то это автоматизировало бы машину. Признаюсь, я несколько дней ходил и думал над вашими словами, а после ввел в конструкцию дополнительный элемент — небольшой цилиндр, который получает команду от регулятора и уже сам двигает заслонку, независимо от того, какое сопротивление возникает в механизме. Работает безупречно! Ошибка свелась к минимуму, а мощность, с которой регулируется подача пара, теперь практически не ограничена. Это настоящий прорыв! Признаться, мои коллеги из Академии сначала отнеслись к вашим идеям скептически. По их словам, слишком уж то был нетривиальный подход для человека, не имеющего инженерного образования. Но когда мы увидели результаты, пришлось признать, что вы человек крайне талантливый и сообразительный. Я безмерно благодарен вам за те подсказки. Вы даже не представляете, как редко встречаются люди, способные мыслить далеко за гранью. Если у вас появится еще какая-нибудь безумная идея, я буду рад обсудить ее за чашкой чая в "La Cigale" с любым из желаемых вами блюд и десертов. Между прочим, как ваша ученица? Здоровы ли вы сами? В Петербурге сейчас такие морозы, что даже извозчики не рискуют отъезжать далеко. Надеюсь, в поместье князя Орликовского достаточно дров, чтобы хорошо согреть дом. Прошу, если соберетесь в город, дайте знать заранее. Я с радостью Вас встречу! С искренним уважением и надеждой на скорое свидание, Ваш Горан Радич." С каждой прочитанной строчкой я становился всё больше благодарен за знакомство с Гораном. Он определенно мой человек, господа! А теперь, раз вы насмотрелись на меня с Орликовским, прошу вас покинуть эту дверь и вновь попутешествовать в других — мне нужно поскорее написать письмо месье Радичу, чтобы выразить ему свои искренние поздравления и благодарность за то, что хотя бы один человек в этом мире прислушивается к великолепному мне!

𝄞𝄞𝄞

Прежде чем вернуться к документам, Орликовский задержался в своей комнате, чтобы переодеться. В кабинете было темно: солнце скрылось за бесконечными тучами и метелью, а сам помещик ограничился одной свечою, горевшей на столе. Сев в кресло, князь немного помедлил и вскрыл конверт с письмом от Лобанова, который почти неделю назад уехал во Францию. "Милостивый государь, князь Олег Евгеньевич! Спешу поделиться сведениями, которые удалось собрать о виконте де Мёдоне, Вернере Антуа-Мари Стефане де Карсе. Должен Вас предупредить, что собранной информации немного, и то, что удалось узнать, лишь множит вопросы, поскольку фигура эта в Париже известная, однако весьма странным образом. Начну с самого удивительного: с шестнадцати лет молодой виконт регулярно посещал беднейшие кварталы Парижа, куда, как всем известно, даже жандармы заходят не иначе как патрулем втроем. Он учил детей грамоте, основам арифметики, а также помогал с пропитанием. Местные жители (включая табор цыган, предпочитающий держаться ото всех в стороне) отзываются о нем с поразительной теплотой. Говорят, он никогда не кичился титулом и не требовал особого обращения. А поскольку его одеяния всегда отличались крайней простотою, люди долго верили, что он является простолюдином." Вернер и простолюдин? Орликовский не мог представить его, наряжающегося в роскошные одежды каждый день, в смиренном наряде мещан, но продолжил читать. "Однако в возрасте восемнадцати лет он исчез на целый год. Никто из тех жителей, с кем я говорил, не мог объяснить причину. Лишь добавили, что когда Вернер де Карс вернулся через год, его будто подменили. Он стал молчаливым, замкнутым, говорил только по делу и, подчёркиваю, не дозволял никому к себе прикасаться. Виконт продолжал заниматься с детьми и поддерживать кварталы, однако отстранился от всех людей, включая своих первых учеников. Более того, с тех пор за ним неустанно следовало двое мужчин, судя по всему, его личная охрана, благодаря которой жителям и стало известно о происхождении Вернера де Карса. Это длилось следующие три года, после чего он уехал в Россию. Причины отъезда так и остались невыясненными." Князь перевернул письмо. "О семье молодого виконта я пытался разузнать с самого начала. Его родители, граф Илберт де Карс и графиня Пенелопа де Карс живы, здравствуют и проживают в родовом имении, давно передав управление в руки старшего сына. Отношения виконта с ними, насколько можно судить, холодные. Причина, возможно, кроется в старом соглашении: еще до рождения самого младшего сына его мать, Пенелопа де Карс и её младшая сестра, Гертруда фон Райх (до замужества обе урожденные фон Фюрстенберг) заключили договор, согласно которому новорожденного должны были передать на воспитание сестре и её мужу Эберхарду фон Райху, людям весьма состоятельным в Великом герцогстве Баден. К сожалению, причину мне выяснить не удалось. В конечном счете Вернер де Карс остался в своей семье, но, полагаю, этот эпизод наложил отпечаток на его отношения с родителями. Фактическим покровителем молодого виконта является его старший брат, герцог де Вальмон (титул пожалован ему лично королем Луи-Филиппом 1 в 1846 году и не распространяется на семью де Карс), Ланцелин Валериан д’Ориньяк де Карс, чья фигура в Париже чрезвычайно влиятельна. Подозреваю, что именно он приложил руку к тому, что многие сведения о Вернере де Карсе надежно скрыты. Также добавлю важную деталь, что деньги, которые молодой виконт получает от брата, он почти полностью тратит на помощь тем самым беднякам, которых учил. Благодаря тому, что существует документально подтвержденная информация, что он основал собственный благотворительный фонд "Solidaritе" для всех обездоленных парижан, я смог начать свое расследование. Примите уверения в моем совершенном почтении и преданности, Вашего Превосходительства покорный слуга, Николай Аркадьевич." Олег сложил письмо и некоторое время сидел неподвижно, глядя на пляшущее пламя свечи. И всё же Лобанов оказался прав — это письмо породило еще больше вопросов. Что случилось с ним пять лет назад? Из-за чего его семье пришлось заключать то унизительное соглашение? Человек, который с юности добровольно шёл учить и кормить голодных детей вместо праздных развлечений, которые полагались ему по праву рождения — это и есть настоящий Вернер? Разве мог князь представить, что Вернер когда-то учил парижских беспризорников и по-прежнему отдает целое состояние беднякам? В дверь тихо постучали. — Господин, — раздался по обыкновению голос Фридриха. — Ужин подан. Олег спрятал письмо в ящик стола, запер его на ключ и поднялся. На удивление, ужин проходил в непринуждённой обстановке — Вернер вел себя как обычно и поддерживал разговор своего друга с князем о продвигающейся работе в подвале. — Вашим поварам нужно отдать должное, Ваше Превосходительство, — Лорес, спустя несколько дней освоившийся в поместье, теперь был более открыт и не так сильно боялся князя Орликовского. — К слову, месье фон Эсмарх обещал показать мне библиотеку после ужина. Говорит, там есть фолианты по архитектуре, которых я нигде больше не найду. — Благодарю, месье Мариньи, — кивнул Олег, принимая из рук вошедшего дворецкого тарелку с дымящимся жарким. — Думаю, вас заинтересуют работы месье де Томона и Валлен-Деламота, — предположил князь, потому как это были любимые архитекторы его двоюродного деда, Иоанна Орликовского, который отказался от наследства и посвятил себя церковной службе, став пресвитером под Курской губернией. — Тома де Томона? — удивился флорентиец. — Тот самый наглейший плагиатор. — Что ты имеешь в виду? — вступил в диалог Вернер, знакомый с историями обоих французских архитекторов. — Всех, чьи чертежи из Королевской Академии архитектуры он привез в Петербург. Многим известно, что он выдавал эти работы за свои, но они закрывают на это глаза из-за Биржи на Васильевском острове. Вернер, вместо того чтобы согласиться, лишь усмехнулся и откинулся на спинку стула: — Mon cher, а ты не находишь, что это говорит скорее о вкусе месье де Томона, чем о его бесчестности? Он выбрал лучшие проекты французской школы и сумел воплотить их в камне там, где их авторы бы так и остались с бумажными грезами. Сегодня Биржей восхищаются все. — Но не методами создателя, — вспыхнул Лорес. — Это разные вещи. Ты бы позволил своим идеям быть воплощенными другим человеком только потому, что сам не можешь вдохнуть в них жизнь? Француз открыл рот, чтобы ответить, однако князь решил остудить пыл молодых людей: — Полагаю, Вернер, вы сможете с удовольствием составить своему другу компанию. В библиотеку поступили те книги, которые я обещал приобрести в коллекцию по вашему заказу. Вернер на мгновение замер, а потом на его лице расцвела почти детская улыбка: — Все уже здесь? Гюго, Флобер и Ламартин? — решил он уточнить. — И несколько томов Бальзака. Я навел справки о писателях-реалистах, которые могли бы быть вам интересны, — добавил Олег, промокая губы салфеткой. Вернер хотел что-то ответить, но заметил, как его друг начал многозначительно бросать взгляд то на Орликовского, то на него и тянул хитрую улыбку, намекающую на особую связь между французом и мужчиной. Когда Карс был готов ответить на веселость друга, Лорес поднял ладони в притворном жесте капитуляции, при этом его улыбка стала еще шире. Олег наблюдал за этой беззвучной перепалкой с невозмутимым видом, но в уголках его губ дрогнула едва заметная усмешка: — Месье Мариньи, кажется, вы упоминали, что пишете портреты на заказ? После этого вопроса Лорес потерял интерес к тому, чтобы продолжать дразнить друга, и ответил: — Да, Ваше Превосходительств. Вы хотите заказать свой портрет? Я польщен! Но предупреждаю сразу: я беру недешево. Хотя если мне придется написать вместе с вами Вернера, я могу сделать скидку. Скажем, всего четыреста рублей, и вы получите шедевр, достойный Лувра! — Лорес, — простонал Вернер, пряча лицо в ладони. — Что? Я честно! — возмутился художник. — Мои работы, между прочим, уже покупают коллекционеры. Сегодня я получил письмо от Сандро, и он сказал, что за картину с русской девушкой некий граф Матвеев готов дать семьдесят, если я напишу еще одну в том же духе, но с его младшей дочерью. Олег слушал эту болтовню вполуха, наблюдая за Вернером, который в свою очередь почти не смотрел на него. Вскоре ужин подошел к концу, и француз первым покинул столовую, пожелав всем доброй ночи. — Месье Мариньи, — Олег поднялся следом, — не желаете выпить кофе в моем кабинете? Мне хотелось бы обсудить детали реставрации подробнее. Лорес на мгновение замер, но после улыбнулся и кивнул: — С удовольствием, Ваше Превосходительство. *** Добравшись до кабинета, князь указал своему гостю на мягкий диван и сам сел напротив. Фридрих, словно по волшебству, появился с двумя чашками дымящегося кофе и исчез так же бесшумно, как и пришел. — Месье фон Эсмарх удивительный человек, — заметил Лорес, отпивая глоток. — За эти пару дней я имел радость немного поговорить с ним, но он, безусловно, человек мудрый. — Фридрих происходит из знатной саксонской семьи и служит нам уже сорок лет, — ответил князь, и в его голосе флорентиец смог распознать глубокое уважение к старику. Какое-то время они молча пили кофе. Художник не взял с собой никаких чертежей, поняв, что разговор будет далеко не о реставрации, детали которой они с Орликовским обсудили уже достаточно. — Месье Мариньи, — наконец начал мужчина, — сколько вы знакомы с Вернером? — Три месяца, — без запинки ответил Лорес. — Мы познакомились в середине лета, когда он только приехал в Петербург и снял комнату в том же постоялом дворе, что и я. Остальное, как говорится, история, — улыбнулся он. — И за это время вы успели стать близкими друзьями? Юноша усмехнулся: — Ваше Превосходительство, когда два иностранца встречаются в чужой стране, они либо становятся врагами, либо братьями. Мы выбрали второе. Хотя, признаться, иногда мой друг бывает невыносим еще больше, чем я. Но за это я его и люблю! А вы, если я верно понял, желаете узнать о нем из моих уст? Орликовский внимательно посмотрел на Мариньи, не став скрывать: — Верно, мне бы хотелось получить больше информации, чем он сам может дать. — Но ведь он всюду вам намекает, — покачал головой художник. — Этот бумажный цветок, — указал он на тот, что был на столе. — Его ведь вам подарил мой дорогой Вернер, не так ли? Разве вам не знакомо значение красной розы, Ваше Превосходительство? Князь невозмутимо молчал, прекрасно понимая, к чему клонит его собеседник. — Я знаю о своем друге куда меньше, чем вы предполагаете, — серьёзно продолжил Лорес. — И, думаю, никогда не узнаю больше отведенного им, а потому я убежден: о его прошлом станет известно лишь тому, кому он пожелает открыть свое сердце. А уж в этом, поверьте, Вернер куда избирательнее меня или вас. Вы когда-нибудь видели мужчину, который в свои двадцать два года так и не познал сладости чужих губ? — спросил он, следя за реакцией Олега. Однако ни тени удивления или смятения не промелькнуло в зеленых глазах, напоминая Мариньи, что перед ним сидит человек, в чьем мире эмоции и чувства являются недопустимой слабостью. Помещик продолжил пить свой кофе и молчал, давая гостю возможность полно высказаться. В камине, куда Лорес смотрел некоторое время, словно обдумывая нечто важное, треснуло полено, выбросив сноп ярких искр. Юноша проводил их взглядом и снова посмотрел на князя. — Ваше Превосходительство, — на сей раз его голос звучал негромко, — я скажу вам то, что, возможно, не должен говорить, и за что мой друг, пребывая в своем истинном праве, тут же меня гневно осудит, но я слишком люблю его, чтобы молчать. Он выдержал паузу, решив в последний раз убедиться, что поступает правильно, и сказал: — Я думаю, что Вернер в вас влюблен. Лорес смотрел прямо в глаза князю, пытаясь разглядеть хоть какую-то реакцию за этой невозмутимой маской. — И мне кажется, — добавил он чуть тише, — что вы это знаете.