Name's Fisher 2

      Вторую ночь напролёт Фишер чувствовал себя крайне неспокойно. Отсутствие Сала его тревожило пуще внезапно возведённой им же стены между собой и Лоуренсом — он не отвечал на его ласки, перестал наведываться к нему в морг и вновь погрузился в себя. Ему казалось, если он даст осечку, то это непременно выпустит наружу другую личность, и кто его знает, чем всё обернётся: наблюдением или полным вытеснением.       Он перевернулся на бок, уставившись в затылок Лоуренса. Ему хотелось подвинуться ближе, обнять его сзади и крепко прижаться к нему, но всё, что он смог сделать, это лишь продолжить неотрывно смотреть на него.       Сон не шёл. Фишер поднялся с кровати и тихо покинул спальню. В коридоре было темно, лишь свет уличных фонарей прорезал тьму, тускло осветив журнальный столик и подлокотники кресел. Фишер устроился в одном из них и, обхватив голову руками, принялся думать о предстоящей встрече с Трэвисом Фелпсом. Одно лишь упоминание его имени вызывало в нём зябкую дрожь. Все встречи с этим молодым пастором заканчивались провалом и неожиданными неприятностями. То драка, то кутёж, то порча имущества — всё, чего не постыдился сделать Сал в моменты праведного гнева. Зато потом стыдился Фишер.       Он постарался прогнать все непрошенные воспоминания, жалобы и обвинения в его адрес и вновь принялся размышлять. Одеться как Сал не составляло труда, однако его повадки, мимику и взгляды — всё то, что отпугивало Фишера и остальных, он повторить точь-в-точь не мог. Не мог переступить через собственную гордость и отвращение к помыслам двойника. Однако слишком много было поставлено на кон: жертвовать всем ради непродолжительного благополучия или пожертвовать минутным спокойствием ради всего — выбор был очевиден. Теперь следовало лишь осторожно подойти к реализации задуманного без печальных последствий.       — И чем скорее, тем лучше, — добавил он.       Всю оставшуюся ночь он провёл за размышлениями. К утру придумал план действий, приготовил завтрак для Лоуренса и по обыкновению принялся читать книгу в гостиной за столом. Текст ему не давался, его смысл просачивался, как песок сквозь пальцы, теряясь среди тревожных мыслей. Что герой сделал, зачем это сделал и как впоследствии сменилось вопросами «а что сделаю я?», «а если ничего не получится?», «я всё испорчу».       «Тогда это буду уже я», — сказал бы Сал, ухмыляясь. Но сейчас его не было рядом, не было ухмылки, не было косого взгляда из-под редких бровей, не было сигаретного дыма и потока бранной речи. Было тихое утро, пустой диван, стынущий завтрак и открытая книга в руках.       Лоуренс застал его за рефлексией, с отрешённым взглядом и немой тревогой на лице. Он осторожно подошёл сзади и положил руки ему на плечи. Фишер вздрогнул от неожиданности.       — Ты чего такой мрачный с утра? — хриплым со сна голосом спросил Лоуренс.       — Да так, кошмары…       — Поделишься?       — В другой раз, — Фишер вяло улыбнулся и, встретившись с его внимательным взглядом, осведомился о сне возлюбленного.       — Спасибо, я выспался. — Лоуренс сел напротив.       — Рад. Приятного аппетита.       Он вновь улыбнулся. Лоуренс поблагодарил его, однако за трапезу браться не спешил, задержал на нём цепкий взгляд, словно пытался прочесть, увидеть насквозь, и, потерпев неудачу, перевёл всё внимание на блюдо.       Фишер пару раз собирался что-то сказать, но тут же замирал. Тревога перед предстоящим столкновением морозила нутро, а повисшая неловкость лишь усугубляла ситуацию, давя на плечи неподъёмным грузом. Возникла внезапная острая потребность высказаться, но сделать это он не мог — не знал, с чего начать, а главное — боялся. Да и что бы он сказал в самом деле? Что его терроризирует двойник? Что он не может спокойно жить и вынужден ограничивать себя из-за страха оказаться подавленным?       Он нахмурился и опустил взгляд долу. На миг ему показалось, что мир вокруг стал расплываться, увеличиваться в размерах и гудеть, словно он был в ядре одного огромного механизма, но стоило закрыть глаза, как тут же стало тихо. Лишь по загривку елозил мерзкий холодок.       — Всё в порядке? — беспокойно спросил Лоуренс.       — Да, просто… голова…       — Закружилась?       Фишер удивлённо воззрился на Лоуренса.       — В последние дни ты часто жалуешься на головокружение, — спокойно констатировал он.       — Да? Вот так внимательность, а я что-то не придаю этому значения, — Фишер пожал плечами, неловко улыбнувшись.       — Ты точно не ударился головой при падении?       — Нет.       — А с чем связаны эти…       — Пожалуйста, прекращай, — нахмурился Фишер, чувствуя как холодок на загривке стал кусать кожу. — Мы находимся дома, а не в пределах больничных стен. Анамнез, будь добр, собирай у своих пациентов. И, пожалуйста, воздержись от ответных шуток, — потребовал он, а потом, подумав, что немного переборщил с гонором, неловко отвёл взгляд и мягко добавил: — Прости, но правда, не стоит. Я в порядке.       — Хорошо, — серьёзно сказал Джонсон после долгой паузы. — Больше не стану. Извини.       Фишер молча кивнул и глянул на его блюдо — сегодня Лоуренса едоком нельзя было назвать: он съел лишь половину омлета и бекон, а к тостам с маслом и вовсе не притронулся. Фишер удручённо вздохнул.       — Ты плохо ешь. Не понравилось?       — Отнюдь, всё вкусно.       — Правда?       — Конечно!       Голос его звучал притворно довольным, или Фишеру это показалось? Терзать себя мыслями о неискренности он не хотел, сам грешил подобным, однако вопрос, озвученный Эшли, упорно крутился в голове, как навязчивая мелодия, которую не могла перебить ни одна громкая и вразумительная мысль.       Холодок усиливался, неприятное покалывание в шее становилось всё более напористым. Он с трудом подавил желание прижать ладонь к онемевшему участку, чтобы снять напряжение, — руки слегка дрогнули, но остались неподвижно держать раскрытую книгу. Нужно было успокоиться, а в компании наблюдательного Лоуренса это казалось непосильной задачей, хоть и осуществимой. И, когда терпеть стало невозможно, он захлопнул фолиант и, отложив его в сторону, сдержанно объявил:       — Ладно, ты доедай, а я пойду подберу одежду к выходу.       Он поднялся из-за стола, но стоило пройти мимо Лоуренса, как тот незамедлительно схватил его за руку, удерживая на месте. Фишер тревожно оглянулся. В глазах возлюбленного не было злобы, лишь беспокойство.       — Извини, что я так тебя дёрнул, но не мог бы ты остаться? — он сделал акцент на последнем слове.       Фишер заколебался. Его челюсти сжались, а шею свело, как сжатую пружину. Холодно…       — Пожалуйста, — Лоуренс не отступал. И хоть хватка его не была крепка, не сдавливала кисть, не сминала одежду, этот взгляд, внимательный, сосредоточенный, приковывал к месту, усугубляя и без того напряжную ситуацию.       — Ларри, я ведь никуда не ухожу. Я просто собираюсь подняться на второй этаж и подготовить вещи.       — Знаю, но ведь мы можем сделать это вместе. Тебе необязательно возиться со всем в одиночку. Дай мне пару минут, я доем завтрак и пойду с тобой, или можем сейчас же подняться вместе.       Фишер глянул в сторону арочного проёма и, поймав себя на мысли, что совершенно не чувствует собственной шеи, вырвал запястье из руки Лоуренса.       — Прости, но нет. Доедай завтрак и присоединяйся, как освободишься, — с лёгкой нервозностью процедил он и оставил Лоуренса одного.       Он понимал его обеспокоенность, понимал, что у Джонсона были веские причины подозревать его во многом, только он ничего не мог с этим поделать, кроме как продолжать сдерживаться. А подобное в свете последних событий давалось с трудом. Единственным привлекательным вариантом он находил побег, но решением это назвать было позорно и крайне низко. Впрочем, разве не это ли он сейчас и делал, глядя на собственное отражение в зеркале. Вновь скрывался под тонной грима, как под маской. Растушёвывал помаду, придавая губам естественный оттенок, сглаживал тёмные круги под глазами, пудрил щёки, лоб, разум других людей и подводил их так же искусно, как и глаза. Лучшая броня на свете — это ложь, и чем чудовищнее она, тем тяжелее её пробить, — так изрёк единожды Сал, наблюдая за марафетом Фишера из бокового зеркала. Фишер опасливо заглянул в него, всмотрелся в очертания отражения и, не увидев никого другого, кроме себя, облегчённо вздохнул. Однако, боковые створки всё же расправил.       Без лишних объяснений он вручил Лоуренсу комплект одежды со своей половины шкафа, а сам оделся в то, что носил Сал и по воле случая Лоуренс. Джонсон возражать не стал, но во внимательном взгляде его промелькнуло удивление. Фишер завязал шёлковый галстук, поправил серебряные запонки и критично осмотрел себя в зеркале. Вроде всё, заключил он и отправился ловить экипаж, предупредив об этом возлюбленного.       Уже в больнице они благополучно разошлись по своим отделениям, и, оказавшись в собственном кабинете после врачебного собрания у заведующего, Фишер впервые за утро смог расслабиться. Он упал в кресло и вытянул ноги, томно глядя в выбеленный потолок. В голове его беспрерывно прописывался сценарий будущего диалога с молодым пастором. Безжалостно стирались фразы для смягчения возможных эксцессов, заготавливались провоцирующие выражения в духе Сала, продумывались вероятные ходы со стороны Трэвиса, а потом этот поток мыслей прервал стук в дверь. То был Грегори.       Он спросил по поводу курации поступившего пациента с диабетической стопой. Фишер выразил согласие, однако предупредил, что должен будет обсудить этот момент с заведующим. Ассистент кивнул, но прежде чем уйти, услышал в довесок одну маленькую просьбу. Затем началась работа. Утренний обход сменился бюрократией, Фишер уладил пару вопросов с заведующим, и уже к обеду, когда бо́льшая часть дел была выполнена, пометившись галочкой в его воображаемом списке планов, вернулся к своим размышлениям.       А если я всё же уйду? На сколько это протянется? Что Сал сделает? — тревожно повторялось в его голове. Всплыли и вопросы по поводу Лоуренса и внезапного холодного отношения к нему, навалившись тяжким грузом из чувства вины и сожалений. Ему следовало извиниться, развеять это напряжение между ними, и он было сделал шаг, задержавшись у дверей морга, но отчего-то не решался. Словно что-то отворачивало его от этой затеи, так и говоря «не сейчас».       — Не сейчас… — повторил он, глядя на свинцовые облака.       Одетый в кашемировое пальто, с надвинутой на лоб шляпой, Фишер стоял на улице у ворот больницы и ожидал экипаж. Да уж, вот так я сбегаю от тебя под предлогом срочного вызова, хотя это не так. Надеюсь, Грегори ничего не напутает, он глянул на карманные часы. Четыре часа дня. Вечер подкрадывался незаметно. На улице сновали прохожие, погода была на удивление суха и спокойна, только ветер едва шевелил голые ветки деревьев и вздёрнутые воротники плащей. Что ж, это ненадолго, досадливо заключил Фишер.       За поворотом появились очертания двух лошадиных голов. Фишер присвистнул и махнул рукой кучеру. Карета подъехала, гнедые рысаки остановились, фыркая, и, назвав место прибытия, Фишер забрался в экипаж.       Дверь за ним захлопнулась, он тяжело вздохнул и опустил глаза в пол. Теперь можно было развязать галстук, расстегнуть две верхние пуговицы рубашки и взъерошить волосы парика, как если бы это был Сал. Трость, к его счастью, брать не пришлось — тот ею давно не пользовался, за исключением светских вечеров. От больницы до церкви было двадцать минут езды, в запасе у него оставалось несколько минут, и он решил потратить их на репетицию предстоящего разговора. Хмурился, ухмылялся, косился, разминал шею и старался подолгу задерживать взгляд на одном объекте, представляя там глаза собеседника.       — Да уж, с этим будет трудно… — глубоко вздохнул он, прикрыв веки. Попробовал ещё раз. И ещё, пока в край не отчаялся в своей неспособности к актёрской деятельности. — Нет, ничего не получится. Я зря упираюсь, сам же себе могилу рою. Ладно, твоя взяла… Молодец, Сал! Надеюсь, ты доволен! А теперь вылезай.       Он посмотрел на сиденье напротив, ожидая увидеть там двойника, но оно как назло пустовало.       — Слушай, мы остались один на один. Ты весь день этого хотел, всё рвался и рвался, чуть шею мне не свернул от этого напряжения. Пора бы выйти, Сал. Обещаю, я не стану тебя сдерживать и осуждать.       Тишина. Был слышен лишь цокот копыт по мостовой. И ни единого голоса.       — Хорошо, поступим по-твоему, ты же любишь издёвки и внезапное эффектное появление, поэтому давай сделаем вот как. Сейчас я закрою глаза, крепко-крепко зажмурюсь, чтобы без подглядывания, сосчитаю до трёх, а ты накинешься на меня, как всегда и делал. Ну, услышал? Давай. Раз. Два. Три.       Он открыл глаза в надежде увидеть глумливое лицо немёртвого над собой, но ничего не изменилось. В салоне по-прежнему был только он и его неоправданные ожидания.       — Ну и катись к чёрту!!! И без тебя справлюсь! Скотина! — рявкнул он, в сердцах ударив ботинком по сиденью, и обречённо вздохнул, положив голову на подголовник.       — Сэр, у вас всё хорошо? — осведомился кучер, придержав лошадей.       Фишер ответил утвердительно.       Остаток дороги он провёл в мёртвой тишине.       Экипаж остановился. Расплатившись, Фишер вышел на улицу и глянул на небольшой крест, венчавший башенное построение.       — Чтобы стать Салом, нужно возненавидеть этот мир. Оставить надежду и перестать верить в лучшее, — он кивнул и, превозмогая волнение, зашагал в сторону главного входа.       Раскованной поступью, насколько мог себе позволить эту самую раскованность, он переступил порог церкви и, оказавшись внутри храма, остановился у заднего ряда скамьи, глядя на одиноко стоящего у алтаря мужчину. Вложив руки в карманы, Фишер принялся ждать, когда Трэвис заметит его. Тот почти сразу определил визитёра:       — Ни приветствия, ни трепетного вздоха. Твой визит что плевок презрения в сторону священных стен, и всё же… — он обернулся и расплылся в широкой улыбке. — Я рад, что ты пришёл.       — А я не очень, — фыркнул Фишер. Впрочем, тут ему даже притворяться не пришлось.       Трэвис хмыкнул, досадливо покачав головой. Улыбка не сошла с его лица.       — Жаль, что ты не разделяешь моего энтузиазма. Очень жаль. Хотя я всё ещё грежу о твоей исповеди.       От резкости его признания Фишер на миг растерялся. Чувство отвращения охватило его, лёгким спазмом сковав руки и торс, однако он вовремя опомнился и попытался использовать возникшее раздражение себе на руку.       — Обойдёшься! — решительно бросил он, стараясь придать голосу грозное звучание. Брови его сошлись к переносью, рот едва заметно перекосило, а по затылку вновь заелозил холодок. — Единственное, что ты можешь сделать, это засунуть все свои надежды в свой же зад и смело отправиться к чёрту. Думаю, он будет рад отыметь тебя.       Трэвис с наигранным удивлением охнул, свёл кончики пальцев перед собой и медленно зашагал к Фишеру.       — О, Сал, поверь мне, ты не единственный, кого не стесняют эти стены. Совет был крайне недоволен отсутствием своего доверенного лица. Всё бремя тягостного выбора пало на плечи отца, а он не из тех, кто долго думает. Впрочем, ты знал, что делаешь.       Пусть Фишер и не был Салом, но он прекрасно понимал, о чём толковал Трэвис. В груди предательски защемило.       — Муки совести меня не терзают, однако, спасибо за беспокойство, — солгал он.       — Всё упираешься, а зря… Грехов за тобой предостаточно, волей-неволей ты всё равно изъявишь желание искупить вину. Это всего лишь вопрос времени.       — Но не ты его задаёшь. Никто не вправе, — искренне парировал Фишер, а затем, поняв, что выдаёт себя, добавил: — Кроме меня, естественно. А моё желание тебе известно.       Он высоко задрал нос, как бы выражая собственное превосходство и высокомерие. Подобное Трэвиса позабавило — он прыснул, прошёл больше половины расстояния, что разделяло их, и, подойдя к Фишеру, заглянул в его глаза.       — Поразительно. Такие светлые… Ни капли злобы, ни тени ненависти… — он шагнул вперёд, сократив между ними дистанцию до непочтительно близкой.       От внезапно нахлынувшей тревоги Фишер резко оттолкнул его от себя. Мужчина поясницей врезался в спинку ближайшей скамьи.       — Разве я давал тебе разрешение приближаться ко мне, крыса?! Ещё один шаг, и, клянусь твоим треклятым богом, я снесу тебе голову с плеч! — выпалил Фишер в надежде урезонить Фелпса-младшего, однако тот проигнорировал его, продолжив речь.       — Ты словно падший ангел, мечущийся в сомнениях, не ведающий, куда податься, чего ожидать, кого любить и защищать. Лишённый крыльев, лишённый чести. Растерянный, подавленный, брошенный… Слабый… — последнее слово он протянул с особой интонацией, явно смакуя момент. — И ведь ты сам знаешь это, не так ли?       Тенью Фелпс-младший надвигался на него, не сводя тёмных глаз с бледного лица Фишера. Вся былая решимость, что служила ему опорой, иссякла, маска безумного храбреца растаяла, обнажив истинное его естество, которое с каждым шагом, с каждым новым словом молодого пастора становилось всё более беззащитным и уязвимым, старательно ища спасение в отступлении. Трэвис не был подобен Салу, чья агрессия пылала, как пламя, и взгляд его не был колюч, как у разгневанного Лоуренса. Нет, он был спокоен, непоколебим и обладал тем страшным и отвратительным даром, что присущ большинству проповедников и искусных ораторов, — даром внушения, способным проникнуть в саму глубь души и сокрушить её.       Фишер дрогнул, стоило ему спиной наткнуться на колонну. Затылок заныл, шея окоченела, голова пошла кругом и взгляд стал тускнеть. Бликами мерцали осколки витражей, ослепляя его и переливаясь с тёмной фигурой Трэвиса. В ушах стал нарастать шум, похожий на гул механизма, смешанный с проникающей в само его естество речью пастора.       — Бог не любит тебя, Сал, не то что я… — прозвучало так низко и гортанно, что ему казалось, будто голос этот въелся в его разум, эхом раздаваясь в голове. Фишер закрыл глаза, желая отгородиться от всего, попытался оттолкнуть тень, навалившуюся на него всей своей неподъёмной массой, но тело его не слушалось. Оно казалось ему чужим: каменным и безвольным. — Я всегда готов принять тебя любым. Потому и не отказываюсь, протягиваю руку… — Зыбкие, вязкие касания оплели его подобно вьюну. Они всюду, они везде, цепляют, скользят, царапают, впиваются, сжимают и жгут, жгут ядом, пока он не проваливается в беспамятство.

***

      Сал вышел внезапно и не медля саданул коленом по паху мерзавца. От силы удара Трэвис взвизгнул фальцетом, согнулся в три погибели и, прижимая ушибленное место ладонями, болезненно застонал.       — Какого дьявола ты себе позволяешь?! В себя уверовал, что ли?! — гаркнул Сал и наградил Трэвиса хорошим пинком в живот.       К стонам присоединился непроизвольный кашель. Впрочем, до его реакции Салу не было дела. Он бегло осмотрел помещение и себя самого на предмет признаков домогательств и, не обнаружив ничего, кроме двух расстёгнутых пуговиц на жилетке, фыркнул.       — Насколько же нужно быть отчаянным идиотом, чтобы опуститься до такого…       Трэвис что-то просипел, что-то совершенно невнятное. Сал схватил его за грудки и поднял, вжав спиной в колонну.       — Ещё раз со мной такое провернёшь, я тебя не то, что репродукции лишу, я тебе встречу с богом организую, ангелочек, — пригрозил он, выделив каждое слово, и, потеряв всякий интерес к молодому пастору, отпустил его, направившись к выходу.

***

      — Твою мать, угораздило ж провалиться на несколько дней. Ещё и мелкий решил в сопротивление сыграть, — фыркнул Сал, спустившись в мастерскую. — Гизмо, а ну слезь с моего стола!       Кот нехотя спрыгнул на пол и лизнул лисью лапку. Всё ещё негодуя от потерянного времени, Сал подошёл к верстаку и, заглянув в один из собственных чертежей, принялся открывать каждый из ящиков в поисках необходимого снаряжения. Крючки, запутанные тросы, глушители, разобранные револьверы и составляющие компоненты от непримечательных до впечатляющих конструкций. Иначе же: хлам, хлам, хлам… который в умелых руках мог стать высококлассным оружием. Как полагал Сал.       Сметая в охапку необходимое из ящиков и ближайших куч металлолома, он принялся с детским энтузиазмом создавать устройство. Закрепил пружины, установил пару кнопок, зафиксировал лебёдку, заварил ствол…       — Вуаля! — воскликнул он, покончив с работой, и наставил дуло с крюком в сторону питомца. — Эй, Гизмо, ты когда-нибудь забирался на стены?       Кот пару раз моргнул, глядя на торчащий крюк-кошку, игриво провёл по металлической поверхности лапкой и, широко разинув пасть, скучающе зевнул.       — Что?! Несовершенный?! Сам ты несовершенный! — вспылил Сал и пнул по креслу, чем вынудил Гизмо с визгом вскочить с сиденья. — Я посмотрю на тебя, если тебе внезапно придётся что-то соорудить, а у тебя в запасе будет от силы часов пять! И мне плевать, что у тебя лапки! Это не оправдание!       Кота его возгласы не впечатлили. Он поплёл к манекену с протараненной грудью и, запрыгнув на него, удобно расположился в обжитом дупле.       — Ах ты зараза…       От обиды за сделанный выбор Сал наставил дуло в сторону питомца и, нажав на спусковой крючок, выпустил металлический крюк. Кот с воплем подорвался, покинув гнёздышко, и, неуклюже приземлившись на лапы, недовольно зашипел.       — Всё ещё несовершенный, да? — Сал зло ухмыльнулся.       Гизмо вильнул двумя хвостами и ретировался в сторону груды хлама.       Сал нажал кнопку, расположенную на задней поверхности вместо курка, предварительно проверив трос и фиксацию лебёдки на прочность. С лязгом и свистом крюк вернулся на место, прочно укрепившись в выходном отверстии.       Довольный наспех собранным изобретением, он подготовил пистолеты, надев на них глушители, и вдел в ножны несколько клинков разной длины и формы. Осколочные гранаты сложил в подсумок про запас и, оставив снаряжение в стороне, взялся за одежду. Дорогие тряпки сменились менее роскошным, но практичным одеянием, а вместо ботинок он обулся в потёртые кожаные сапоги до колен. Сложив в баул плащ с капюшоном вместе с амуницией, он перекинул его через плечо.       — Ну что, Гизмо, сегодня нас ждёт крупный улов! Только для начала прикроем задницу Фишера, — усмехнулся Сал и, напоследок глянув на часы, тронулся в путь.