Name's Fisher 2

      Пока Сал совершал набег, Лоуренс Джонсон, воспользовавшись случаем внезапного одиночества, держал путь к месту, где всё началось — в родной дом. Сунув кучеру лишнюю монету, он велел гнать во весь опор и примчался ещё до начала ужина.       — Будьте добры, обождите меня. Я скоро вернусь, — обратился он к извозчику и добавил ему крон сверху.       Ворота, к его удивлению, были заперты, однако могли ли они стать преградой человеку, полному решимости и злобы? Вряд ли... И Лоуренс, начхав на нормы приличия, забрался на кованые прутья и с лязгом перемахнул через ограду, едва не порвав плащ. Новые правила требовали нового подхода к нарушению оных. А Джонсон с недавних пор был готов к любым переменам, вопреки заложенным с детства принципам.       Резвой поступью пройдя по длинной подъездной дорожке, он взобрался на крыльцо и бесцеремонно открыл парадную дверь. Яркий свет настенных ламп ослепил его, острая боль пронзила затылок, отразившись на сетчатке вспышкой давно захороненных воспоминаний двух самых жутких дней из его жизни в этом благовидном особняке. Он скривился, рефлекторно зажмурился и на миг впал в оцепенение, стоило знакомому голосу раздаться вдали:       — Добрый вечер, господин. Чем могу быть полезен?       Ты... Джонсон осторожно разлепил веки. Силуэт, стоящий у подножия лестницы, плыл в глазах, но даже несмотря на эту мерцающую реальность, Лоуренс всё равно сумел разглядеть ту самую улыбку. Притворную, не живую и не мёртвую, лишённую цвета и тепла.       — Ты... После всего ты... — Джонсон решительно двинулся к дворецкому и, отбросив хороший тон, схватил того за лацканы фрака. — Где она?! Где эта женщина?!       — Господин, ведите себя достойно, иначе я буду вынужден применить меры, — его спокойствию не было предела, в отличие от Лоуренса, чьё терпение давно иссякло.       — Мне плевать на твои замечания! Ты мне не указ! Говори, где она!!!       — Четы Джонсонов в поместье нет. Они отправились на званый ужин к чете Сандерсонов.       — Лжёшь!!!       — Не поймите меня превратно, господин, но разве преград на вашем пути было недостаточно для понимания?       — Да, знаю. Мне здесь не рады. Благодарю за напоминание, — прошептал Лоуренс, поубавив пыл.       — Нет, вы не поняли. Речь не о вас.       — О, что ты, Терренс, конечно, не обо мне. Ведь кто я такой, чтобы обо мне вспоминать. Так, подумаешь, пустое место, позор семьи и чернильное пятно на изысканной белой скатерти. Только мне дела до этого нет. С меня хватит лицемерия и игры на публику, я больше не боюсь ни тебя, ни всеобщего порицания. Так что лучше бы тебе сказать, где находится эта женщина, пока я не продемонстрировал серьёзность моих намерений.       Уголки губ Эддисона едва заметно приподнялись. Запястья Джонсона сжались в цепких кольцах белых перчаток, сдавивших кожу до боли.       — Господин, кажется, вы стали забывать наши уроки, — мягко урезонил его Терренс, неотрывно глядя ему в глаза.       Пусть он и был ниже, порядком на голову, Джонсон всё же ощутил разницу в их силе. Только был ли Терренс действительно так силён всегда или это затяжная хандра настолько ослабила тело Лоуренса — он не знал, но был вынужден признать своё поражение в этой схватке.       — Хорошо. Сколько ты хочешь? — с нескрываемым отвращением процедил Джонсон.       — Я всегда говорила, улица портит людей. Только поглядите, к наглости присоединилось невежество и совершенное отсутствие чувства такта.       Сварливый женский голос донёсся с верхнего этажа, и Лоуренсу не составило труда узнать его. Подняв голову, он замер, удивлённо уставившись на вошедшую.       Миссис Гибсон знатно постарела за эти пять лет. Домашние хлопоты вкупе с давнишней трагедией наложили отпечаток на её сухой коже и поредевших волосах, тонущих в седине. Даже взгляд утратил былую цепкость, став чуть рассеянным и блёклым, однако, вопреки всем жизненным неурядицам, она старалась не терять своей сноровки и по-прежнему среди слуг слыла Бестией.       Лоуренс отпустил Терренса и озвучил волнующий его вопрос вновь, только адресовав его экономке, на что получил приглашение последовать за ней в столовую выпить чаю.       Не то что бы Джонсону импонировала компания этой женщины, но в ней он видел куда больше искренности, чем в учтивом дворецком, а оттого, оставив многолетнюю неприязнь в стороне, отправился следом.

***

      Старая женщина с трепетом разлила горячий напиток по двум фарфоровым чашкам. Мистер Эддисон не счёл необходимым присутствовать на чаепитии, что благоприятно отразилось на расположении Джонсона к предстоящей беседе, несколько поубавив его гнев.       — Итак, — вздохнула миссис Гибсон, кончиками пальцев коснувшись чашки, — полагаю, вам необходима аудиенция вашей матери?       — Да.       — Отчего же вы не поверили мистеру Эддисону? Он ведь не врал — ваши родители в отъезде.       — То есть? — Лоуренс глянул на женщину с нескрываемым удивлением и настороженностью.       — Званый ужин, молодой человек. Их пригласили на званый ужин.       — Надо же... С момента нашей размолвки прошло всего две недели, а они... Впрочем, чего это я удивляюсь. Уверен, они сетуют на то, какой я неблагодарный сын, — он досадливо покачал головой.       — Да, вы всегда были таким, чванливым и жутко строптивым. Жаль, что мне нельзя было хоть как-то на это повлиять.       Лоуренс укоризненно покосился на неё. Она стушевалась и неловко отпила из своей чашки.       — Слушайте, я, кажется, не за жалостью пришёл и уж точно не за упрёками. К кому они отправились, к Сандерсонам? Вот и поеду туда.       — Увы, вам будет лучше остаться, господин. Вы же не думаете, что там ваш визит будет встречен столь же любезно, как и в родном доме?       — И вновь вы упрекаете...       — Лоуренс, я не упрекаю, я напоминаю. — Впервые за столь долгое время она обратилась к нему по имени, как это бывало в детстве во время домашнего обучения, и Джонсону стало несколько совестно. Тогда она делала ему замечания по поводу его твердолобости, сейчас же оберегала от совершения глупостей. Впрочем, так было всегда, даже в самых неприглядных ситуациях.       — Знаю, мы всегда находились в натянутых отношениях и я славно попортил вам кровь, — виновато начал он, — но после всех событий, кажется, я только сейчас начал понимать жизнь. Когда тебя игнорируют и приходится кричать, чтобы достучаться до умов, когда ты чувствуешь себя таким отчуждённым, непринятым человеком, над которым каждый горазд насмехнуться, и всё, что остаётся делать — это бороться, отбрыкиваться, нападать. А всё ради того, чтобы тебя услышали, — он сжал руки в кулаки до побелевших костяшек. — Теперь я это понимаю.       — Лоуренс, не ворошите прошлое — пейте чай, — спокойно попросила женщина, вероятно, давно уже простив его юношеские проделки, и так же мягко добавила: — Ваши родители скоро вернутся.       Последующее пребывание в комнате для прислуг за чашечкой чая в компании миссис Гибсон стало для Лоуренса очередным испытанием. Чай давно остыл, задушевная беседа не вязалась, обрываясь недосказанностью и стыдливостью, а в памяти то и дело всплывали отрывки ярких проявлений его детской бравады и юношеского максимализма, выраженных в жутко несправедливом отношении к сидящей напротив него женщине. Но более он эту тему поднимать не хотел, из уважения к ней и её просьбе, а оттого, устроившись у окна, созерцал тьму зимнего вечера в молчаливом ожидании.       Немногим после их навестил один из молодых лакеев и по просьбе дворецкого оповестил о прибытии хозяев особняка. Джонсона поразила его тактичность и должное уважение к его персоне, вопреки закрепившейся за ним славе позора семьи, но особо очаровываться он не спешил. Понимал, что это был лишь очередной хорошо выдрессированный щенок Терренса, который ещё не успел свыкнуться с новыми правилами.       — Благодарю, но не мог бы ты... — начал было Лоуренс, однако экономка настойчиво прервала его речь, аккуратно откашлявшись в подставленную ладонь.       — Роберт, помоги мистеру Эддисону встретить господ.       Лакей учтиво склонил голову в прощальном жесте и под стальным взглядом женщины спешно покинул помещение.       — Вот так покорность. Видно, рука Терренса не раз прикоснулась к ним, — фыркнул Лоуренс.       Миссис Гибсон тяжко вздохнула.       — Всем нам рано или поздно потребуется замена. Пора бы и кандидатов присмотреть.       — Будете рассматривать эту златовласку?       — Сильвия неплохо себя зарекомендовала. Поумнела, стала сдержанней, ответственней. Я полагала, что лучше Присциллы не сыскать мне протеже, но я не учла дивное свойство характера к переменам. Стоило бы поблагодарить за это мистера Ф.       — Думаю, не стоит, — заключил Джонсон, не желая вспоминать события пятилетней давности, и вновь вернулся к окну.       Миссис Гибсон отвечать не стала: прикрыла веки и вскинула брови в знак своего неодобрительного принятия.       — Господин Лоуренс, вас ожидают, — вернувшийся лакей прервал затянувшееся молчание.       Джонсон обменялся с женщиной многозначительными взглядами и отправился за юношей в ливрее.       — Тебя послали мои родители или только мать? — спросил Лоуренс, поднимаясь по лестнице на второй этаж.       — Только Леди Джонсон, сэр.       — А мой отец?       — К сожалению, не могу дать ответ на этот вопрос.       Вежливые слова, облечённые в бесстрастную интонацию, лишь отчётливее обнажали подлинные чувства, оправдывая самые мрачные ожидания. Джонсон ответил понимающим кивком и более не утруждал его вопросами. Стены дома, даже при всём их убранстве, не стали для него своими — в их холодном величии по-прежнему таилась отчуждённость. Порой ему хотелось ускорить шаг, лишь бы не задерживаться в этих бесконечных коридорах, сумрачных переходах и пышно убранных покоях, где даже воздух казался тяжёлым от повисшеного в нём напряжения.       Лакей открыл перед ним дверь в отцовский кабинет и, впустив Джонсона внутрь, остался за пределами переговорной.       Леди Джонсон сидела в массивном кресле, ожидая.       Лоуренс предпочёл стоять в центре, наблюдая.       — Здравствуйте, Леди Джонсон, — чопорно поздоровался он и выдавил из себя подобие улыбки.       — Mijo, обидчивость оставь за дверью. Ты же не пришёл сюда за очередным конфликтом.       — Я бы и вовсе не пришёл, не прими ситуация такой оборот.       Женщина улыбнулась.       — Для человека, решительно настроенного против семьи, ты держишься довольно достойно.       — Благодарите за это Терренса — он принял весь удар на себя.       — Вот как... — она недолго помолчала, не выражая восторга от поступка сына. Лоуренс ожидал вполне естественную реакцию, отражающую её разочарование, но этого не последовало. Госпожа Элиза лишь кивнула головой. — Так по какому поводу ты решил явиться?       Разгневалась, подумал Лоуренс, уловив в её спокойном голосе едва сквозящие нотки досады.       — Да, возвращаясь к причине моего визита... Хотел кое-что вам вернуть, — он подошёл к письменному столу и осторожно положил на его центр ключ с гравировкой.       Женщина лишь на долю секунды глянула на объект, вызвавший у её сына прилив негодования, и вернула внимание к Лоуренсу, что заложив руки за спину, вновь стоял в центре кабинета.       — Отказываешься от родительской помощи? — она удивлённо повела бровью.       — Если под «родительской» вы подразумеваете конкретно свою, то вынужден вас огорчить, мне она ни к чему.       — Грубить вздумал?       — Вы уж простите мне мой моветон, но в силу сложившихся обстоятельств иначе не могу и не стану.       — Ох, какой гордый, наглый и упрямый. Весь в наш род! — констатировала женщина, довольно улыбаясь.       Одобрение её смутило Джонсона. Она никогда не утруждала его мелочными упрёками, не держала на коротком поводке, хотя и требовала неукоснительного соблюдения порядка и приличий. Но теперь, когда он открыто явил свои подлинные помыслы, вместо ожидаемого внушения она избрала похвалу — и это обезоружило его более, чем любое порицание.       — А чему ты удивляешься? Думаешь, я не знала, на что ты способен? Твоя выходка с каретой была вполне ожидаема, как и отцовское негодование. Но, в отличие от него, я не готова отказываться от своей крови. Это, к сожалению, единственное, в чём вы с ним похожи.       — О как... Надо же... Знаете, матушка, я бы не задел вашу гордость, не задень вы мою. Наш конфликт мог ограничиться куда меньшим масштабом, но вместо того, чтобы отрицать слухи, вы решили их подтвердить. А теперь, сполна пресытившись моим унижением, вы подбрасываете мне этот ключ, причём не самолично, а через чужие руки, якобы в знак поддержки, и ждёте от меня послушания. Как же мне следует это расценить, если уж не лицемерной добродетелью? — он подошёл к письменному столу и, уперев ладони в столешницу, навис над ним, глядя матери прямо в глаза.       — Как тебе угодно, — невозмутимо произнесла она и, встав со стола, подошла к окну. — Поздно уже. Заночуешь? Твои покои не тронуты.       Осанка её была безупречно пряма, голос звучал ровно и ясно, взгляд оставался спокоен. В ней явственно проступала та давно позабытая Джонсоном черта: когда человек, даже будучи заведомо неправым и стоя перед весомыми обвинениями, не теряет должного величия и не спешит оправдываться. Не упрямство, не напускная важность, нет, — горделивое сознание своего превосходства и непоколебимая уверенность в собственной исключительности.       Лоуренс выпрямился, галантно поправил галстук.       — Знаете, я рад, что жизнь сложилась именно так, — на выдохе произнёс он, мягко улыбаясь и глядя матери в спину. — Ведь это в очередной раз доказывает, что я не похож на вас.       Пожелав ей покойной ночи, Джонсон покинул кабинет и, проигнорировав обходительность слуг, оставил стены особняка позади.

***

      До города Лоуренс доехал быстро, но возвращаться в апартаменты Фишера не спешил. Задержка в особняке была не запланирована, а оттого сулила неприятности в виде долгого разговора с немалым количеством оправданий и лжи. Лучшим решением стал ночной променад с предварительным обдумыванием положения насущных дел за стопкой крепкого.       Двери излюбленного паба не были заперты в ожидании ночных визитёров, и стоило Джонсону ступить на крыльцо, как створки распахнулись, а из здания вылетел, едва не сбив его с ног, неотёсанный пьяница. Изрядно нажрались, удивился Лоуренс, разглядывая жертву обстоятельств, и заглянул в проём. Взгляд его скользил по завсегдатаям заведения, что раскидисто распластались кто на чём: на полу среди осколков и пролитого пойла, на перевёрнутой и треснутой местами мебели, друг на друге, — пока вид на бедлам ему не преградила нависшая над ним тень бармена.       — Сэр, мы закрыты, — мягко объявил Питер, потирая ладонью кулак.       — Заметно... — неловко улыбнулся Джонсон. — Но, судя по тому, что у тебя здесь была массовая потасовка, тебе вероятно потребуется помощь врача. Не находишь?       Питер недовольно сжал губы, однако спорить не стал и освободил проход.       — Надо же... Всё вверх дном перевернули... — охнул Джонсон, с нескрываемым удивлением рассматривая «приличное» заведение. — Слушай, не в службу, а в дружбу, Пит, кто инициатор потасовки? Кто так рассвирепел?       — Есть у нас тут один прокажённый.       — А?       — Лучше вам его не знать, сэр... Помогите Люку, ему хорошо досталось.       Джонсон подошёл к бессознательно валяющемуся мужчине с круглой плешью на макушке и, взяв под мышками, перевернул его на спину. Сухое морщинистое лицо, изуродованное россыпью битого стекла и вымазанное в крови и смеси бормотухи, не отразило никакой реакции. Лоуренс бегло осмотрел его на предмет серьёзных повреждений и, не обнаружив ничего, кроме разбитого лица и потрёпанной одежды, принялся приводить мужчину в чувство.       — И всё же, Пит, сколько я тебя знаю, ещё ни разу в твоём заведении не было такого бардака.       — Знаю, сэр, — буркнул здоровяк, возясь с другой жертвой.       — А этот прокажённый... Это его ты вытолкнул из заведения?       — Если бы... Тот другой. С виду не буйный, но нахальный...       — И ты не смог его урезонить?       — Да кто ж ему чета... Смертник разве что.       Люк дрогнул и что-то неразборчиво промямлил. Джонсон украдкой глянул на него и вновь обратился к Питеру.       — Если ты выставил не его, то где же он? При всей своей доброте, вряд ли ты станешь помогать наглецу...       Питер отмахнулся, грузно фыркнув:       — Нет его тут. Улизнул.       — Вот как... Какой шустрый. А описать можешь?       — Мужик как мужик. Только неприятностями от него за вёрсту несёт.       Джонсон задержал на Питере проницательный взгляд. Тот не смотрел на него и хмурясь перевязывал рану пострадавшему. Не понимаю... Ты не хочешь об этом говорить или покрываешь его? — подумал Лоуренс, но вслух лишь спросил:       — А внешне всё же... Есть в нём какие-то отличительные черты? Шрамы, родинки, цвет волос... — он нарочито выделил последнее, желая подтвердить догадку.       Питер глянул на него исподлобья, не изменившись в лице, и ответил хлёстко:       — Урод он. И телом, и душой. — Узел марли стянулся до скрипучего шороха в его крепких руках.       Джонсон понятливо кивнул головой. Вести дальше допрос он не стал и, оставив размышления на потом, принялся оказывать помощь остальным пострадавшим.

***

      Домой он вернулся глубокой ночью. Без слов приветствия и громких заявлений ступил во тьму. Не снимая плаща, не разуваясь. Дом был пуст. Стояла оглушительная тишина. Лишь скрип половиц, прогибающихся под его тяжёлыми шагами, рушил мрачный покой царства теней.       Он подошёл к окну на втором этаже. Какое-то время глядел на очертания улицы сквозь ночную дымку и застыло свисающий тюль и, не увидев желаемого, сел в кресло. Теперь-то можно было предаться размышлениям и, пожалуй, не самым приятным. Инцидент, произошедший в пабе, не выходил из головы, как и сведения от Питера. А столь позднее отсутствие Фишера лишь укрепляло сомнения, поднимая один единственный важный вопрос: «где ты?». И звучал он не с горячливой встревоженностью, а со смесью оскорбительного недоверия и холодной настороженности.       Раздался щелчок — и дверные петли издали приглушённый стон. Который сейчас был час? Часы тикали бесперебойно, циферблат тонул в темноте, из недр которой звучало тихое задорное посвистывание и шорох снимаемой одежды. Лоуренс долго не мог понять, где раньше слышал этот мотив, но слова, текущие с блаженной беспечностью, отрезвили память, вернув его в оживлённый паб.

Сижу на тумбе я,

И горько плачу я,

Что мало значу я...

      Он был там, в этом нет сомнений. И доказательством тому являлось столь невежественное исполнение дешёвой шансонетки, назойливо въедающейся в мозг.

Сижу невесел я,

И ножки свесил я,

      — Та-ра-ра-бумбия! — прозвучало с той же беззаботностью и резко стихло, стоило тёмному силуэту остановиться на середине пролёта. — Доброй ночи, mon cher. Не спится?       Он поднёс зажатый в руке флакон ко рту и жадно отпил. Джонсон его радость не разделял.       — Где ты был? — без всяких прелюдий осведомился он, продолжив неподвижно сидеть в кресле.       — Не понял, — опешил Сал, оторвавшись от бутыля. — Это что, допрос? А где же приветствие, приглашение присесть, расположиться поудобнее? Где ваши манеры, в конце концов?       — Мне передали, что тебя срочно вызвали на приём. Но обычно такие мероприятия не затягиваются до глубокой ночи. Вот я и интересуюсь.       — Ох... Где я был... Вызов, вызов, вызов... Да, было дело. Случай весьма интересный и занимательный, хе-хе. Ну, видишь ли, милый, денёк выдался славный, а нервы мои ни к чёрту, сам знаешь. Вот я и решил погулять, бродил там-сям, всё думал о тебе, о нас, заглянул пригубить маленько, даже пиджак где-то посеял... Э, к слову, а где пиджак... О, вспомнил, кажется, я его отдал тому вонючке из паба, по-моему, его звали Таки. Бедняжке нос сломали во время дебоша и, кажется, у него были признаки сотрясения. Но, впрочем, жив и на том спасибо.       Он вразвалку подошёл к журнальном столику, намереваясь поставить на него флакон, но споткнулся и неуклюже упал Джонсону на колени, пролив на него горячительный напиток.       — Дьявол, прости, mon cher, я такой растяпа... Сейчас всё исправлю! — отложив в сторону бутыль, он принялся суетливо расстёгивать пуговицы на верхней одежде Лоуренса.       — Стой, стой. Ты уходишь от темы! — остановил его Лоуренс, схватив за запястья.       — Я пытаюсь исправить оплошность, разве ты не видишь? Одежда испачкана, нужно простирнуть, пока пятно не засохло, — затараторил Сал. Взгляд его возбуждённо семенил по расползающемуся пятну.       Лоуренс взял его за подбородок и приподнял голову, заставляя посмотреть на себя. Салу сей жест пришёлся не по душе — он перехватил его запястье и крепко сжал.       — Я пьян, Ларри. Не надо так со мной, — спокойным, предупреждающим шёпотом он обратился к Джонсону — взгляд его был трезв и пугающе ясен. Он блестел, но не от опьянения, а от неясных чувств, вызвавших в Лоуренсе опаску и лёгкое ощущение нарастающей тревоги.       Лоуренс ослабил хватку. Сал повторил за ним, неспешно, приподнял его кисть и приложил её тыльной стороной к своим губам, оставив на сухой коже едва ощутимый поцелуй. Джонсон застыл как истукан. Не в предвкушении, не в восторге, преисполненный чувств, а зажатый и напрочь сбитый с толку.       Сал поднялся и, крепко стоя на ногах, взял с журнального столика бутылку. Спиртное вновь наполнило его рот, а сам он не глядя шаркающей походкой направился в спальню, оставив Лоуренса одного в смешанных чувствах.