Name's Fisher 2

      В этом мире всё имеет начало и неизбежный конец. Путь, предначертанный судьбой, где человек лишь отыгрывает роль по воле незримого сценариста. Но если в театре реплики рождаются из замысла драматурга, то в жизни ими властвует глубинное, неосознанное чувство, ведущее личность, как сомнамбулу, к заданной точке координат. Так и Эшли Кэмпбелл тоже пришла к этой точке.       Стоя на тротуаре, она неотрывно глядела вперёд, на пересечение улиц, и, потирая большим пальцем ушибленное запястье, предавалась гнетущим воспоминаниям того дня. Остановившийся кэб, юная воровка, богато вырядившийся грубиян и она, решившая впрячься в уличную конфронтацию. Образы мелькали перед взором, возвращая её в тот миг, передавали каждую секунду, а затем повторялись, не желая выпускать из сцены. Словно пытаясь ей что-то передать, нечто важное, давно забытое, что ясно отразилось в глазах той девочки — страх и настороженность.       Дурное знамение… Плохой день? Роковая встреча? И всё же — у всего есть начало, и всему предопределён конец. И Эшли чувствовала, эта история ещё не завершена…       — Мисс! Мисс, вы в порядке?       Кэмпбелл заморгала, недоумённо уставилась на мужчину. Хорошо одет, в модной шинели, с назойливым цилиндром на голове. Он стоял рядом, но всё равно держался на почтительном расстоянии, не тронув её за руку или плечо, как это бывало в моменты наивысшей обеспокоенности.       — Да. Я в порядке, — с долей отрешённости ответила она, вновь глянув на перекрёсток, оживлённый движением. Наваждение прошло, оставив в памяти разрознённые детали и ничего более.       — Точно? Простите мне мою навязчивость, но вы стоите здесь довольно длительное время.       — А вы, я полагаю, всё это время наблюдали? — она покосилась на мужчину, несколько раздосадованная его вмешательством.       — О нет, простите! Я не хотел вас обидеть. Право, у меня и мыслей дурных не было.       — Так коль не было, не глядели бы.       Её слова повергли его в неприкрытое изумление, и Кэмпбелл, пользуясь случаем, поспешила покинуть перекрёсток, не ведая, куда идёт и с какой целью, но только бы подальше от этого места. И почему её так манило туда, как зачарованную? Было ли дело только в этой девочке? А может, дело было в прошлом и жизнь давала ей понять, что пора бы? Но пора что? Увидеть нечто? Разобраться с чем-то? Эшли знала, в прошлое вернуться было невозможно, но при должной сосредоточенности и внимательности можно было найти в нём ответы. Вот только на какой вопрос?       Она остановилась у витрины бакалеи. За окном орудовал торговец, бегая вокруг заполненного прилавка и обслуживая посетителей, а в окне — из окна — на неё глядела дама в роскошном манто, дорогих перчатках, аккуратной причёске и чёрной касторовой шляпке. Но то всё пустое, чего нельзя было сказать о её глазах — спокойных и усталых.       — Сегодня мистер Биркли особенно щедр. Потчует пряностями.       Кэмпбелл не сразу сообразила, что обращались к ней. Женщина преклонных лет в сером клетчатом салопе стояла подле, держа в руках узелок с товаром.       — А только ли пряностями? — осведомилась Эшли.       — Только, но вам, думаю, и в другом уступит.       Кэмпбелл была готова принять любезно сей внезапный комплимент, не усмехнись старуха так скабрёзно, решив обличить в мнимой разнузданности. Не став терпеть подобное отношение к себе и охаяв ту грубиянкой, Эшли обошла её стороной и, вопреки сложившемуся дурному мнению, вошла внутрь торговой точки. Давненько её за внешний вид не поносили…       Внутри лавки мистера Биркли царил порядок. Стены были увешаны полками с заполненными склянками, богатыми на ассортимент, на прилавках лежали корзины с духмяными специями, а в центре стоял стеллаж, полный круп и макаронных изделий. Сам владелец сего заведения рассчитывал покупателя, активно поддерживающего их беседу, что походила больше на беспрестанный монолог. Эшли знала: лучше мужчин сплетников не сыскать, а оттого принялась с тщанием осматривать товар, спрятавшись за стеллажом и навострив уши.       — А я ему говорю: ну скинь немного, ну я же часто хожу к тебе, а он мне как выдаст «у меня контора растёт, цены, соответственно, тоже». Да какая мне разница? Я, конечно, рад за него, но ведь я с самого начала к нему ходил, мог бы и цену для зачастившего, дескать, своего, оставить.       — Мистер Уинтер, такова жизнь. Любой рост требует ресурсов.       — Однако вам же не мешает человечность хранить.       — Ну, продовольствие не особо растёт в цене.       — И слава Богу! Иначе прогорел бы вмиг. Кстати! Вы слышали про пожар в пригороде?       — Что за пожар? — в привычно равнодушном голосе мистера Биркли проскользнули нотки интереса.       Так названный в беседе мистер Уинтер втянул побольше воздуха в свою широкую грудную клетку да принялся вещать, не забывая выносить продолжительные ремарки, выражавшие степень его негодования. Из всей его пустословной тирады, за время которой Эшли успела оглядеть бо́льшую часть товара на полках и присмотреть себе кое-что, она выделила главную суть: ночью было совершено преступление, завершившееся поджогом транспорта с жертвами. Думать о подозреваемом ей долго не пришлось, чего нельзя было сказать о благочестивых гражданах города и доблестных стражах его порядка. Только один человек был способен на столь жестокое обращение и только ему бы пришло в голову сделать это с максимальной эпатажностью. Идиотище…       Купив продовольствие, она покинула лавку мистера Биркли, ставя перед собой новую цель — поговорить с Салом.       Не застав его дома и чего более возмутительно — в больнице, Эшли решила опробовать последнее место, куда бы она пошла, и первое — куда бы направился Сал.       — Сал. Сал! Сал!!! — крикнула она, стоя в дверном проёме сырого подвального помещения.       — Не надо так орать, я тебя и так слышу!!! — гаркнул он в ответ, неотрывно возясь с чем-то за верстаком.       — Ну, скотина… — Лицо Эшли перекосило гримасой злобы. Она яростно зашагала к владельцу этих захламленных чертогов, ступая по запыленному полу и разбросанным листам металла. Скрежет и цокот её каблучков гулким эхом разносились по пространству, не обратив на себя внимание Сала, но стоило нарушить границы и выхватить из его рук очередную изобретательскую игрушку, как тот тут же взорвался подобно раскалённому маслу при контакте с водой:       — Какого хрена ты творишь?!       — Я творю?! Это какого хрена ты творишь?! Устроил перестрелку и спалил к чертям экипаж, а теперь торчишь на этой свалке вместо того, чтобы думать о защите своей задницы!       — Как раз таки об этом я и думал, пока ты не заявилась! — он вырвал из её рук странное устройство и плюхнулся в кресло-качалку. Гизмо, едва успев среагировать, опрометью спрыгнул с сиденья и с лязгом угодил в кучу гаечных ключей, отвёрток и шурупов.       Глубоко в душе, а впрочем, и на её поверхности тоже, Эшли с невыразимой горячностью хотела прибить Сала одним из этих инструментов, но совладав с чувствами, лишь тяжело вздохнула.       — Успокоилась? — фыркнул Сал.       — Дьявол, тебя не то что прибить, тебя убить мало будет.       — Эффектно, но не эффективно. Только время и силы впустую потратишь, — Сал достал сигарету, чиркнул спичкой и, подпалив табачную мешку, затянулся. Затем усмехнулся, с омерзительным блаженством выдыхая аромат гаваны в заплесневевший потолок. — Итак… Про меня уже написали?       — Ещё нет, но скоро напишут.       — Что народу известно?       — То, что я тебе сказала.       — То есть, личность подозреваемого под вопросом?       Эшли ответила молчанием.       — Угу. Хорошо.       — Хорошо? По-твоему, это хорошо? — Он вновь угукнул. — Сал, ты в своём уме? У нас и без того сейчас проблем хоть отбавляй, а ты только масла в огонь подливаешь. К чему весь этот шум? Зачем тебе это?       — Зачем, для чего… Для этого! — он поднялся с кресла и, пройдя в дальний угол, стянул лоснящуюся бог знает из какого материала (состояние её было крайне плачевно) ткань с небольшой кучи ящиков.       Вид у Сала был обманчиво расслабленным: в уголках губ таилась ядовитая улыбка, а во взгляде читалось столь непомерное торжество, что у Эшли похолодело под лопатками и живот свело тугим, болезненным спазмом. Этот взгляд не сулил ничего, кроме беды — стремительной, неотвратимой и громкой.       Движимая внезапно нахлынувшим предчувствием, она, не отрывая от него глаз, сделала несколько шагов к груде ящиков. Пальцы нашли холодную железную скобу, щёлкнул открытый замок. Крышка откинулась с глухим стуком, и Эшли застыла, парализованная леденящим ужасом.       Внутри, аккуратно уложенные в концентрические круги, словно гнусное подношение дьяволу, лежали десятки, если не сотни, оранжевых шашек. Они были туго стянуты крепёжной лентой. От каждой из них тянулись тонкие провода, увенчанные капсюлями-детонаторами, торчащими наружу и готовыми, как солдаты по команде «смирно», в долю секунды принять роковую искру.       И эта искра была в руках Сала. Отпетого, непредсказуемого сумасброда. Горькая, тошная досада подкатила к горлу: вся эта чудовищная мощь, способная в щепки разнести по меньшей мере особняк вместе со всеми, кто в нём был, теперь всецело зависела от его сиюминутного каприза.       — Дьявол, что ты задумал… — выдохнула она, не в силах оторвать взгляд от зловещего содержимого.       — В Древнем Китае, — начал Сал, с небрежной грацией прислонившись к одному из ящиков, — существовало суеверие — в канун Нового года злые духи покидали свои жилища и отправлялись на поиски новых. Самый злобный из них мог украсть здоровье и даже жизнь, а в дом принести скорбь и разруху. И вот чтобы спастись от этой напасти, жители обратились к огню. Сперва они бросали в костёр зелёный бамбук, который при контакте с пламенем взрывался, а когда у них появился порох… — он затянулся и медленно выпустил дым. — …они изобрели петарды. С тех пор каждый Новый год над просторами Азии разверзается разноцветное пламя, отпугивающее злых духов.       Эшли нахмурилась, медленно подняв взгляд на Сала:       — Ты к чему это сейчас?       — Так, просто к сведению, — широко и вызывающе улыбнулся Сал и, подхватив деревянную крышку, с глухим стуком закрыл ящик.

***

      Битый час на пролёт Лоуренс сидел за рабочим столом, бездумно всматриваясь в полицейские заметки по делу Потрошителя. Посетила ли его хоть одна здравая мысль? Где блуждал его ум — в лабиринте причин и следствий, связывающих эти кровавые деяния, или же в тени неразрешённого конфликта с Салом Фишером? Он метался меж догадок, хватался за жалкие крупицы намёков и вновь уходил во мрак бессвязных деталей, сбиваясь с основного пути и увязая в трясине бесполезной и крайне обременительной информации. Впрочем, мог ли он пренебречь событиями прошлой ночи?       — Нет… — вздохнул Лоуренс. — Нет, нет, нет… Устроить дебош и вернуться столь поздно, позже меня. Думаешь, я в это поверю?       Он горько усмехнулся, выпрямился на стуле и всё тем же отрешённым взглядом смотрел уже на бирюзоватую керамическую плитку на увешанной анатомическими рисунками стене.       — Вы снова погрязли в деле Потрошителя? — вырвал его из размышлений сиплый голос.       Джонсон глянул на визитёра. Томас Дойл стоял за приоткрытой дверью, осторожно заглядывая внутрь.              — У меня в запасе осталось около двух недель, а я ни на йоту не приблизился к разгадке… — выдохнул Лоуренс и принялся потирать набрякшие веки.       Мистер Дойл участливо вздохнул.       — Может, отвлечётесь? Хотя бы ненадолго.       — Знаю, стоило бы сделать небольшой перерыв, да не могу я… — Джонсон откинулся на спинку стула и, положив руки на бёдра, продолжил сидеть с закрытыми глазами.       Мистер Дойл кротко вошёл внутрь, прикрыв за собой дверь.       — Но вы же понимаете, что это ни к чему вас не приведёт? — Джонсон вопросительно изогнул бровь. Мистер Дойл пояснил: — Ну, я про записи.       — Вы говорите ровно то же, что и Оскар. Только в более мягкой форме.       — Потому как мы видим эту ситуацию со стороны. Полиция не даст вам больше сведений, чем у них есть. А начальство, к несчастью, не всегда находится на стороне своих подопечных.       — Увольте, мистер Дойл, но этот Бельмондо мне не указ, — досадливо фыркнул Лоуренс, нахмурившись.       — И всё же вы работаете на него.       Джонсон открыл один глаз и недовольно покосился на мистера Дойла. В былые времена сей испепеляющий взгляд повергал слуг и всё его окружение в смятение, заставляя робко отступить в почтительном трепете. Однако мистер Дойл отнюдь не принадлежал к числу прислуги и, будучи человеком науки, давно уже воздвиг в душе своей нерушимый бастион невозмутимости. С подлинно аристократической честью, или, если изъясняться точнее, с отточенной до блеска сдержанностью, он принял на себя сей молчаливый удар, не дрогнув и не отведя взора.       Джонсон досадливо вздохнул.       — Он всего-навсего главный врач, которого в любой момент сменит кто-то другой. Это лишь вопрос времени.       — Которого у вас, если позволите, в обрез.       — Не понимаю, мистер Дойл, вы меня приободрить хотите или, напротив, повергнуть в пучину тревоги?       — Прошу прощения, если сложилось столь двусмысленное впечатление. Я лишь…       — Констатируете факты и описываете ситуацию в её неприкрытой и жестокой объективности.       Мистер Дойл осторожно кивнул.       — Могу я вам чем-то помочь? — кротко осведомился он.       — Знаете, вы бы вполне сошли за прекрасного компаньона, — томно заметил Джонсон, — не реши вы упрекнуть меня в некоей моей… некомпетентности.       — О боже правый, простите, я, право, не хотел.       — Но вы это сделали.       Теперь он взирал на доктора во все глаза, смакуя крохотную, но сладостную победу над чужим самолюбием. На уровне холодного рассудка он, безусловно, признавал, что публичное пристыживание себе подобных недостойно и предосудительно с моральной точки зрения. Однако в самой глубине его натуры таилась неистребимая потребность возвеличить собственное эго, даже если для этого требовалось встать на осколки чужого достоинства. В сём малом, но столь сладостном пороке он был, пожалуй, неисправим.       — Хорошо, я вас услышал. Не буду вас более отвлекать. Желаю вам удачи с расследованием, — с подобострастной поспешностью заявил мистер Дойл и уже собрался было ретироваться, как вдруг едва не столкнулся с распахнувшейся настежь дверью.       — Вот где вы! Отлыниваете от дел. Уважаю! — саркастично провозгласил мистер Рид, чей колкий взгляд перебегал с одного собеседника на другого.       — Премного благодарен за столь лестную оценку, мистер Рид, однако, если вы намереваетесь примкнуть к нашему, с ваших же слов, достойному уважения занятию, то вынужден вас огорчить — я как раз покидаю сие общество.       — Мой друг, полегче с оборотами — вы даже пунцовым стали от натуги, — усмехнулся мистер Рид. Настрой у него был на удивление приподнятый, что Лоуренс за всё время совместной работы имел возможность заметить в двух случаях: первое — после крупного выигрыша в вист, второе — во время обнаружения им интересного клинического случая чрезвычайной редкости.       — Мистер Рид, — вмешался Джонсон, предвосхищая ответный пасс и без того раздосадованного мистера Дойла, — вы необычайно веселы и сговорчивы. Осмелюсь предложить, вы принесли нам благую весть.       — Весть я и в самом деле принёс. А вот благую или нет, — он выразительно покосился на исполненного неудовольствием мистера Дойла, — решать вам. Однако, я настаиваю на том, чтобы вы это всё же увидели, а не услышали.       Мужчины многозначительно переглянулись: взгляд Лоуренса выражал пытливую заинтересованность, Томаса — немую опаску. Джонсону не было ведомо, какая именно догадка осенила его коллегу, однако его собственная уверенность — равно как и уверенность в правоте Томаса — была непоколебима.       — Боже правый… — сдавленно простонал мистер Дойл, едва совладав с нахлынувшими на него эмоциями при виде жертв жестокой расправы.       Три трупа. Чёрные, как уголь, ссохшиеся в ужасных позах — их безмолвные крики запечатлелись на их лицах в тот миг, когда алчное пламя поглотило их плоть. Лоуренс почувствовал на языке привкус керосина — маслянистый, резкий, словно кошачья моча. Он не сомневался: это не случайность. Кто-то жаждал, чтобы они горели медленно, мучительно, символически, и он бы с готовностью развил сию мрачную мысль, если бы не отвлёкся на Томаса, который с животным стенанием извергал содержимое своего желудка в ближайшую раковину.       Джонсон ощутил накатывающий спазм и резко возникшее теснение в груди, поступательно продвигающее содержимое его желудка. Зажав ладонью рот и нос, он ринулся к ближайшему окну. Лишь распахнув форточку настежь, он смог глубоко вдохнуть и подавить рвотный позыв. Лицо обдало прохладой, порыв зимнего ветра сорвал пару капель, выступивших на его глазах, и унёс их вниз, по щекам. Кончиками пальцев он утёр две влажные дорожки и, пару раз моргнув, вновь обрёл утраченное было самообладание.       Он глянул на коллег. Оскар с профессиональной флегматичностью разглядывал центральный труп, а Томас тяжело дышал, навалившись на раковину. Его била крупная дрожь.       Джонсон подошёл к нему и, схватив за шиворот, увлёк за собой к окну.       — Дыши глубоко и медленно, — властно распорядился он, не выпуская из своих рук ослабевшего товарища, пока тот не обрёл достаточно сил, чтобы устоять на подкашивающихся ногах.       — Да уж, центральный экземпляр удостоился особо качественной обработки… — сострил мистер Рид, делая заключение.       В ответ мистер Дойл издал нечто невнятное, низкое, матерное, но при этом исполненное самой искренней сердечности.       — Я принесу нам марлевые маски, — возвестил Лоуренс и направился в свой кабинет.       Когда он вернулся в секционную, Томас, всё ещё бледный и ослабленный, сидел на приставленном к окну стуле; Оскар же стоял в отдалении, с невозмутимым спокойствием разглядывая бумаги в картонной папке, что покоилась в его руках. Неисправимый циник.       Лоуренс подошёл к мистеру Дойлу.       — Держи, — он протянул ему маску.       Тот нехотя взял её и с такой же неохотностью повязал вокруг нижней части лица.       — Оскар, — Лоуренс обратился к коллеге, направив к нему стопы.       — А? Благодарю, не нужно, — буркнул тот, удостоив предложенное мимолётным, пренебрежительным взглядом.       — Не упрямься, возьми и надень. А то потом вновь начнёшь жаловаться на головную боль.       Оскар в течение некоторого времени взирал на Джонсона своим колким, пронзительным взором. Однако, будучи человеком внемлющим голосу рассудка, он всё же склонился перед доводом и принял из его рук спасительную повязку.       — Надо же, вы её ещё и водой промочили, — язвительно подметил он, пробуя мокрую ткань пальцами. — Неужели вы и вправду полагаете, что это нас хоть как-то защитит?       Джонсон укоризненно воззрился на него.       — О, будьте снисходительны, — с напускной лёгкостью молвил Оскар. — Полагаю, мне следует сказать «спасибо, о наш спаситель».       — Да пошёл ты… — с надрывом выдохнул Томас и, поднявшись со стула с видом оскорблённого достоинства, оставил их.       Лоуренс лишь покачал головой.       — Что это? Дело жертв? — осведомился он, кивнув в сторону папки.       — Да, собранные мной и констеблями сведения с места преступления.       — Вы изучили? Могу я глянуть?       — Смотрите сколько вам угодно. Вы знаете, я эту бюрократию не чаю.       Лоуренс взял отложенную на инструментальный стол папку и принялся её изучать. На первых страницах фигурировала общая информация с начальным протоколом. Он бегло прочитал его и перелистнул на рапорт со схематическим наброском места происшествия и опросом свидетелей. В записях указывалось, что кузов был найден утром, в районе семи часов, в пригороде. Местные жители сбежались после обнаружения возчиком тлеющего экипажа. Несколько смельчаков решили проверить салон и наткнулись на троих жертв, что стало поводом для обращения в полицию. Примечательно то, что лошади так и не были найдены ни вблизи, ни по периметру, как и вся упряжь.       Лоуренс открыл акт осмотра места происшествия с детально изложенным состоянием кузова и трупов. Кузов представлял собой искорёженный металлический остов с фрагментами сильно обугленного дерева. Внутри, среди оплавленной кожи и расплавленного стекла, лежали три тела. Больше всего воздействию огня подверглось центральное, и констебли пришли к выводу, что именно оно стало не только эпицентром, но и, возможно, первичным очагом возгорания, а, судя по характерному расположению и форме обгоревших деревянных фрагментов вокруг него, было вынесено предположение о его транспортировке в ящике или его подобии.       Добравшись до записей полицейского врача, Лоуренс было попытался разобрать его заключение, однако размашистый почерк и наложенные друг на друга буквы, явно написанные в спешке, являлись особенностью письма Оскара Рида, что делало его записи совершенно нечитаемыми. Впрочем, Лоуренсу были доступны сами тела в секционной и ничто не могло помешать ему в экспертизе, за исключением самого мистера Рида, если тот вновь надумал взять себе всё самое интересное.       Лоуренс закрыл папку и присоединился к Оскару, вовсю готовящемуся к проведению вскрытия. Внимательным взглядом он осмотрел три трупа, определяя степень повреждений. Центральное тело было почти полностью обращено в уголь: обугленные мышцы сократились, придав конечностям неестественную позу, а рёбра, череп и таз, лишённые мягких тканей, почернели от жара. Лишь золотая цепочка, едва уцелев, лежала на грудине.       — Полагаю, вы возьмёте его себе, — заключил Лоуренс. Оставшиеся тела могли похвастаться куда большей сохранностью с неравномерным обугливанием и остатками лоскутов ткани.       Оскар безучастно согласился, всё его внимание было поглощено центральным телом.       Лоуренс подошёл к крайнему с правого фланга трупу. Он не претерпел столь значительной деформации, что способствовало лучшему и обстоятельному осмотру. Подверженные контакту с огнём участки тела несколько уступали в степени обугленности предыдущему телу, однако «теневые» стороны, соприкасавшиеся с поверхностью кузова, местами сохранили почти что приглядный вид, в частности в складках тела и под остатками одежды. Чего нельзя было сказать о его лице: левая часть была обуглена, правая же — покрыта язвами от лопнувших в жару пузырей. Но не это привлекло внимание Лоуренса, а наличие небольшого, коварного отверстия у левой ноздри.       — Входное отверстие?.. — сказал он про себя и, приподняв голову жертвы, принялся искать выходное. Поиск не увенчался успехом. Он подозвал Оскара.       Мистер Рид не сразу почтил его своим вниманием, нехотя оторвавшись от основного занятия.       — Согласен, все признаки указывают на это, — веско изрёк он, разглядывая находку. — На месте происшествия эта деталь ускользнула от меня, но не беда, нам так или иначе придётся провести трепанацию. Вы осмотрели другой труп?       — Ещё нет.       Они подошли к третьему телу и, в противоположность предыдущему, обнаружили у него выходное отверстие в диаметре до трёх сантиметров в области затылочного бугра.       — Значит, двоих убили до пожара. Посредством выстрела, — заключил Оскар.       — Почему двоих? Что не так с третьим?       — Я не обнаружил у него следов пулевого проникновения. Более того я не могу с надлежащей уверенностью определиться с первоначальной причиной смерти. Покамест не могу, — поспешно добавил мистер Рид, вероятно, намереваясь предвосхитить у Лоуренса развитие любых, даже самых робких намёков на его некомпетентность. Впрочем, Джонсон об этом и не помышлял.       — Тогда давайте осмотрим ещё раз, — предложил он, поглощённый мрачными догадками.       Оскард разделил его учёный энтузиазм, и, вооружившись лупами, они принялись скрупулёзно осматривать тело. Вопреки всем их надеждам, внешний осмотр не продвинул их ни на шаг к разгадке этого мрачного ребуса.       — Что ж, будем вскрывать, — с некой досадой изрёк мистер Рид.       — Вы так вздыхаете, словно ненавидите это занятие.       — Дело, мистер Джонсон, отнюдь не в этом. Из-за тяжести повреждений я не могу определиться с дальнейшей последовательностью действий. Одно дело, когда ты имеешь приблизительное представление о причине кончины объекта, другое, когда ты совершенно не знаешь, от чего отталкиваться. Сгорел — и сгорел. Быть может, он уже был мёртв, и его действительно перевозили похитители трупов, а их встреча с шальной пулей — рок судьбы.       — И вы допускаете это?       — Я — нет. Согласитесь, это же глупо.       — Но вы предположили, значит, часть вас верит в эту теорию.       Оскар огладил коротко стриженные волосы и задержал на Лоуренсе проницательный взгляд.       — Хорошо. Допустим так. А во что верите вы?       — Вы посчитаете меня одержимым, но я полагаю, что всё это дело рук одного человека.       Лоуренс глубоко вздохнул, готовясь услышать протест и волну уничижительной критики, однако мистер Рид, к его величайшему удивлению, лишь понимающе кивнул.       — Вы верите в Потрошителя, я же — в ожесточённого Робин Гуда. В сравнении с полицией мы — фантазёры, исполненные цинизма. Только с виду кажемся ортодоксальными реалистами, когда подспудно живём лишь мечтой, запертые на страницах мрачной сказки. Иронично, не находите?       Джонсон не нашёлся с ответом.       — А во что верит полиция? Какую они выдвигают теорию? — прервал он затянувшееся молчание.       — Они ставят на криминальные группировки. Полагают, что в кузове что-то транспортировали, возможно, некий груз. Вот они-то как раз мыслят здраво, хоть и до безобразия тривиально.       — Значит, рейды возобновились? И среди подозреваемых на первом месте будут «козырьки»?       — Да чёрт их знает. Пусть хоть даже Синяя Борода. Они делают свою работу, пока мы делаем свою. Вот вы любите свою работу? Я — да. Поэтому, несмотря на сомнения, я приступлю к делу и разыщу таки ответ на терзающий нас вопрос.       Он изрёк эти слова с таким оптимистическим равнодушием, что Лоуренс невольно восхитился им. Нет, это восхищение нельзя было сравнить с тем, какое он испытывал к Фишеру. Это была мужская солидарность и признание истинной отваги, с какой следовало бы ступать в неизвестность.       — Знаете, мистер Рид, вы меня удивили, — признался Лоуренс.       — Это чем же? — совершенно спокойно осведомился Оскар, надевая защитные перчатки.       — Я думал, вы чёрствый. А вы оказались неумолимым романтиком.       Оскар усмехнулся.       — Такова сущность любого мужчины. Чего не скажешь о женщинах. На какие только ухищрения они готовы пойти ради собственной цели! А что мы? А мы готовы пойти на всё ради них…       — Поэтому вы и одиноки?       — Нет, я не одинок. Я один.       — Кем она была?       — Мистер Джонсон, это уже личный вопрос. Извинитесь. Иначе вам придётся отплатить мне той же монетой.       Лоуренс тактично откашлялся:       — Прошу прощения.       — Извинения приняты. А теперь, мистер Джонсон, если ставки сделаны, пора бы узнать, кто же это: Робин Гуд или Потрошитель, — вооружившись секционным ножом, он вонзил его у верхнего края грудины, тем самым прервав их беседу решительным и безвозвратным жестом.

***

      Домой Джонсон в очередной раз за минувшую неделю вернулся один. Отсутствие Фишера на рабочем месте не удивило его, а, напротив, подстегнуло его рвение и заставило ускориться в разрешении одной малой, но до крайности заинтриговавшей его проблемы. Он поднялся на второй этаж, пересёк порог ванной комнаты и глянул в плетёную корзину для белья. Обнаружив её пустой, он проследовал в спальню и распахнул дверцы платяного шкафа, отчаянно пытаясь вспомнить, в какой одежде вчера ходил Фишер. В шёлковой жилетке под посеянным сюртуком? В классической белой рубашке или приталенной сорочке с лёгким голубоватым отливом? Или в репсовом костюме? Какие на нём были брюки? Что на него было надето? Отбросив бесполезные воспоминания, не приближавшие его ни на йоту к правде прошедшей ночи, он отважился на поистине ужасный и бесчестный поступок — обнюхивание одежды. Пытаясь уловить зловонный запах гари и керосина, он не заметил, как увлёкся этим занятием, и, уподобившись одержимому ревнивцу, стал сбрасывать на пол вещь за вещью. Не то, не то, всё не то, всё пахло мылом и парфюмом, табачным порошком и сыростью городских улиц, эфирным маслом и больницей… Да чем угодно, только не той мерзостной вонью, что стояла в морге!       Пиджаки, рубашки, брюки, галстуки да даже исподнее безжалостно валило вниз — и шкаф степенно опустел. Лоуренс стоял среди смятой одежды, ощущая как нарастает волна острого, тошного отвращения — к себе, к своим действиям, к этой пытке недоверием, в которую обратилась их жизнь. Кто был виновен — уже не имело значения, ведь доверие лежало здесь, на полу, вместе с репсовым костюмом Фишера.       — Какого хрена тут происходит?!       Сердце Джонсона пропустило удар. Он медленно обернулся и глянул на визитёра.       Искажённое яростью и изумлением лицо Эшли Кэмпбелл мгновенно смягчилось, став лишь встревоженным и смущённым.       — Ларри, что с тобой?.. — кротко осведомилась она, наклонив голову набок.       Лоуренс хотел было что-то ответить, но слова застревали в горле, перекрывая дыхание. Стыд накрыл его грязной волной и липнул как смола, оплетая в свою вязкую, тягучую сеть. Он чувствовал, как горит лицо, как дрожат колени, вздрагивают пальцы, как изнутри его распаляет жгучее желание исчезнуть, провалиться сквозь пол, раствориться в темноте шкафа, закрыв за собой створки. Но он был прикован к месту гнетущим молчанием и беспокойным, внимательным взглядом.       Он медленно втянул в себя воздух и так же медленно выдохнул. Его по-прежнему била дрожь, а внутри по жилам растекалась лава презрительного, ненавистного отвращения. Он накрыл рукой лицо и растёр кончиками пальцев прикрытые веки, сильно надавливая на них, будто это могло помочь стереть с памяти это кошмарное наваждение. И лишь когда картина в его глазах прояснилась, а дыхание его стало ровнее, Кэмпбелл подошла ближе.       — Что произошло? — участливо спросила она, держась на расстоянии чуть больше вытянутой руки.       — Я… — начал было Лоуренс, но запнулся, не зная с чего начать, и лишь сдержанно поджал губы.       Эшли кивнула, не став вытягивать из него слова объяснений, за что Лоуренс был ей крайне признателен. Оценив масштаб проблемы, она предложила собрать вещи и поместить их в шкаф, пока Фишер не вернулся. Джонсон эту затею поддержал.       В компании Эшли он быстро справился с наведением порядка, оставив этот инцидент в секрете, после чего они вместе спустились в гостиную.       Он сидел на диване, уронив голову на руки, она — за столом, глядя то на него, то на детали интерьера. Никто не решался прерывать тишину, однако первой не выдержала Эшли.       — Эй, ты как?       — Не знаю… — неопределённо ответил Лоуренс.       — Ясно, — горько вздохнула она. — Это связано с пожаром?       Он поднял на неё удивлённые глаза. Она пояснила, что слышала слухи. Он вновь понурил голову.       — Ты не доверяешь ему.       Она не спрашивала, интересуясь их отношениями, она вынесла очевидное для неё заключение, с которым Лоуренс был вынужден согласиться.       — И что ты искал?       — Ответ.       — Нашёл?       — Нет.       — Тебе повезло, Ларри. — Он с сомнением нахмурился. — Приди сюда Фишер вместо меня, ты бы задел его чувства.       — Знаю. Но ты ведь не скажешь.       — Не скажу. Не в моих интересах причинять боль близким. Это больше по твоей части.       Лоуренс горько усмехнулся.       — Вот оно. А я всё думал, когда ж ты пустишь яд… Впрочем, в данной ситуации спорить не стану. Сам всё прекрасно понимаю.       — Раз понимаешь, тогда зачем продолжаешь? Для чего это всё?       — Потому что мне нужны ответы.       — И поэтому вместо того, чтобы задать вопрос, ты решил перевернуть его шкаф вверх дном?       Лоуренс стыдливо отвёл взгляд в сторону.       — Ларри, что бы ты там ни думал, знай, это не Фишер. Уж не в обиду ему сказано, но у него кишка тонка. Он может защитить и то под гнётом, но умышленно напасть — нет.       — Правда? А как же события пятилетней давности? Или ты забыла? Мэри, подвал… Так ли его кишка тонка? Мои же последние наблюдения подтверждают обратное. Он приходит и уходит, когда ему заблагорассудится, предаётся пьянству, буйствует, сыплет угрозами. Мне вот теперь интересно, а о том ли мы Фишере говорим? Или, быть может, тебе известно что-то ещё?       Лоуренс взирал на неё вновь, но уже без тени стыда или страха осуждения, а с вызовом и интересом, присущим азартному игроку, поставившему на кон всё. Эшли сомкнула веки и укоризненно покачала головой, словно отчитывала непослушное дитя.       — Хватит вести себя как ревнивый параноик. Можно подумать, ты не вёл себя так же двумя неделями ранее. Все мы не без греха, Ларри. У Фишера была нелёгкая жизнь, начиная твоим особняком и заканчивая нынешним днём, но это не делает его злодеем.       — Ты права, это не делает, однако, возможно, это сделали люди, с которыми ты его познакомила? — Эшли замерла, задержав на нём внимательный взгляд. — В тот день, когда мы встретились, он имел неосторожность обмолвиться. Сказал, что по сей день помогает им. Так вот, какого рода помощь он оказывает этим людям?       — Поставляет морфий, — почти сразу же ответила Кэмпбелл. Голос её был ровен и сух, словно она давно была готова к такому вопросу и ничуть не удивилась, услышав его. — Что такое? Разочарован в возлюбленном? Не знал, что он способен на такое? Но он ведь уже больше не маленький мистер Ф. Он не твой слуга, не твоё творение. У него есть работа, дом, статус, имя. У него есть своя жизнь, Ларри, и ты — лишь малая часть её.       — Значит, сгоревший кузов…       — Нет. Не его рук дело, — оборвала она его мысль. — Всё, что мне известно, так это то, что эти ребята везли взрывчатку. А это не наш с Фишером профиль. Предвосхищая твой вопрос по поводу того, где же был Фишер прошлой ночью, отвечаю: со мной. У нас была сделка. Удачная сделка. Ровно в полночь.       — Настолько удачная, что Фишер решил отметить вашу победу в пабе, устроив дебош?       — Иной раз он бывает несдержан. Мне казалось, тебе это известно.       — А в пабе ты была с ним?       — Нет. Он собирался отправиться домой, но по всей видимости что-то вынудило его сменить маршрут. Возможно, он не застал тебя и это его огорчило... Не знаю.       — С твоих слов, он отправился на поиски меня и первым делом решил проверить дешёвый паб? — с долей скепсиса осведомился Джонсон.       — Ты частенько засиживался там. Он привык находить тебя... в нетрезвом состоянии.       Лоуренс внимал ей, впиваясь взглядом в каждую черту её лица, каждую морщинку, каждый жест — изучая её всю, словно драгоценный, но подозрительный артефакт. Он ловил каждое движение, пытаясь обнаружить ложь, что из уст сей матёрой обольстительницы могла звучать убедительнее истины. Но она была спокойна, как гладь озера в безветрие, и недвижна, как изваяние; глаза её не метались по интерьеру, а с подобающей выдержкой глядели в его. Ему даже привиделось, что в ней проступили черты его матери — те же отголоски породы, стан и манера держаться при переговорах, что острым клинком кольнуло его в затылок, заставив прищуриться. Не от боли, но от неприязни и осмотрительности в словах, выражениях, действиях. Тогда он понял — Эшли ведала, что говорить и как, в какой мере и кому. И это делало её версию не только сомнительной, но и до странности достоверной, возводя саму Кэмпбелл из ранга поверенных Леди Джонсон в ранг опасных особ.       — Что ж, смерть от удовольствия звучит куда более приятно, чем смерть от огня, — усмехнулся Джонсон. — Ты успокоила меня, Эшли. Благодарю. И всё же, раз тебе многое известно, а я доверяю тебе, как никому другому, позволь задать ещё один вопрос, чтобы утолить моё неугомонное любопытство и в корне пресечь дурные помыслы.       Он откинулся на спинку дивана, чинно расположившись. С его лица не сходила улыбка — мягкая, наивная для Эшли и притворная, холодная для него. Взгляд его был предельно внимателен, как у ястреба, высматривающего добычу, и в то же время насторожен, как у степного сурка. Он шёл ва-банк, ведя игру с противником, степень мастерства которого ему отныне была неизвестна. Однако сейчас он задавал вопрос, а значит, и правила игры, в которой, по его мнению, не было ни победителей, ни побеждённых. Лишь испытатель и испытуемый.       Кэмпбелл жестом дала понять, что готова услышать вопрос, одарив его добродушной улыбкой. И тогда Лоуренс сделал ход.