Name's Fisher 2

      Мир словно замер. Недвижим я, недвижима она, на наших лицах маски: мой стальной шлем, её кружевная шаль, а вокруг мгла — сгущается, крадётся к нам своими ветвями, безжалостно сужая периметр до двух центральных фигур. Озвученный мной вопрос звенящим аккордом завершил нашу полемическую токкату, подвёл её к самому краю, наставившись стальным остриём к основанию горла. Одно её неосторожное движение — и шаль непроницаемости спадёт, упав в темноту и обнажив её естество. Однако если ей хватит коварства и находчивости, если в ней найдётся хоть толика того умения, пред коим я окажусь бессилен — чаша весов качнётся, поменяв нас местами и позволив ей обвести меня вокруг пальца... Как там говорит уличный сброд? Дерьмо…       Долгое время она стояла у пропасти. Долгое время никто не прерывал тишины, словно с заходом солнца в этой небольшой душной гостиной наступал нерушимый обет молчания. Чрезмерно затянувшаяся пауза, чтобы родить правдоподобную ложь и уж тем более — чтобы извлечь из глубин души горькое зерно истины. Но Джонсон не спешил. Он, человек, для которого спешка была уделом плебеев, лишь впитывал это мгновение, растягивая его и вкушая подобно охотнику, расставившему капканы и замершему в ожидании добычи.       Она вздохнула. Тяжело, протяжно. Нижняя губа дрогнула, уголки рта её растянули улыбку едва не до ушей. Она качнула головой, подняла её, метнув взгляд кверху, словно смеялась над ним, как над последним глупцом. И хоть из уст её не полился смех, Лоуренс знал — ей было искренне смешно от того, что было искренне страшно.       — Кто скрывается за маской Потрошителя… — глухо повторила она его вопрос, словно голос её исходил из недр души, а не из глотки, которую ему однажды хотелось пережать. Снова вздох. Она облизнула пересохшие губы, прикусила нижнюю, не снимая улыбки. И лишь тогда взглянула на него вновь. Глаза её искрились не то от безумия, не то от потрясения от осознания загнанности своей. Вторая её пауза не была столь долга, как предыдущая. Она облокотилась о столешницу и, наклонив к нему голову, заговорщическим шёпотом изрекла: — Я не знаю.       Лжёшь!!! Джонсон едва не взорвался от подобного вздора, но внешне остался непоколебим.       — Знаю, такую тему не хочется поднимать. Не пойми меня превратно, я не подозреваю тебя, но твоя вовлечённость в ночные дела города наделяет тебя определёнными привилегиями…       — Ты сейчас о чём? — резко оборвала она его, словно её задели сказанные им слова.       Лоуренс мягко улыбнулся.       — Я лишь хотел сказать, что ты хорошо проинформирована. Уверен, знание о транспортируемом грузе нелегко далось тебе в ваших кругах, и всё же толика информации о тех или иных личностях тебе известна. В целях личной безопасности.       — Ах, вот к чему ты ведёшь… — вздохнула Кэмпбелл, выпрямляясь на стуле. Тонкие пальцы принялись методично отбивать ритм по столешнице. — Ларри, я правда не знаю. В моих кругах не водится информация о городских легендах. Общество подозревает одну личность, мои люди — группу лиц, однако всё это по-прежнему лишь догадки. Мы не знаем, по какому принципу Потрошитель совершает убийства, но заметили наличие систематичности его появлений. Поэтому в обычное время мы организовываем встречи, а в прогнозируемую неделю я сижу себе дома и пописываю картины.       — И много ты написала?       Она глянула поверх него, на стену, увешанную картинами.       — Много…       В тот момент, лишь на миг, она была уязвимее всего: голос её просел, улыбка сошла с лица, а во взгляде прослеживалось не ностальгическое удовольствие, а глубокое сожаление. Таковы были её глаза…       …или она блефует, предположил Лоуренс. Но Эшли вновь улыбнулась, вернув ему всё своё внимание.       — Надеюсь, я утолила твоё неугомонное любопытство и избавила от дурных помыслов. — Лоуренс не ответил. — А теперь с твоего позволения я воспользуюсь гостеприимством Фишера.       — Тебе нет нужды спрашивать моего дозволения, тем более имея в распоряжении ключ от его дома.       — А я и не просила, — фыркнула Эшли и, поднявшись со стула, на крыльях свободы вспорхнула на второй этаж.       Джонсон осторожно глянул вслед её удаляющейся фигуре, а когда она скрылась за изгибом верхнего пролёта, поднялся с дивана и вышел в прихожую, пронизывая второй этаж колючим, подозрительным взглядом. Упорхнула…       С той ли целью поднялась она наверх или нет — это знание осталось для него сокрытым, однако следовать за ней он не стал, посчитав излишним. Да и инцидент со шкафом послужил ему достаточным предостережением, не было никакой охоты усугублять и без того казусное положение. Он вернулся в гостиную, задержал взгляд на стене, увешанной картинами, которые мисс Кэмпбелл созерцала с подлинной, исторгающей душу тоской, и, не найдя в них ничего достойного внимания, решил разжечь камин.       Уму непостижимо, размышлял он, бросая на подложенные дрова растопку. Если Фишер и вправду был с ней вчера, то теория Оскара обретает смысл. Однако не исключено и то, что этот набег мог быть организован людьми Эшли. Откуда ей может быть известно содержимое, если это не её профиль? Даже сама полиция не в состоянии дать единого ответа, они лишь цепляются за самое очевидное, лишь бы скорее свернуть столь неприятное дело.        Он убрал заслонку, подпалил растопку и принялся осторожно раздувать пламя.       Она хитра, следует это признать, и она что-то знает, но что? Что она может защищать с таким тщанием и самоотверженностью? Займи Фишер место в их членстве и в самом деле, вряд ли бы она была столь откровенна, даже если бы на кону стояла её жизнь. Слишком поспешно сдала позиции. Слишком много рассказала. Ещё эта реакция, картины… Она в самом деле впала в смятение или лишь притворилась взволнованной, чтобы сбить с толку? К чему была эта сцена? Возможно, я чего-то не понимаю, возможно, не вижу…       — Дьявол… — шикнул Джонсон, наблюдая за огненным танцем. Языки пламени лизали каменную кладку, плюясь в жерло дымохода одиночными искрами, отторгая их как нечто неугодное, что тотчас растворялось в воздухе, оставляя в памяти лишь смутный, дымчатый след.       Что есть правда, а что — ложь? Всегда ли истина благотворна, а ложь — пагубна? Лоуренс знал, каждый верует в то, во что ему дано было уверовать. Поверить в чудо, воскресшее из мёртвых, поверить в кражу, о которой мало кому было известно, поверить в смерть, случайную, лишённую злого умысла. И у каждого была своя правда, которую иной мог истолковать как самую наглую клевету — ибо усомниться гораздо проще, чем довериться. Сомнение позволяло свести две реальности воедино, даровав человеку право выбора и независимость, тогда как доверие безраздельно принимало лишь одну из сторон, попирая другую. В силу своего характера с последним Джонсон мириться никак не хотел.       Хотя… Я потратил две недели на изучение бесплодной писанины, не приблизившей меня к разгадке. Своим упрямством я лишь продолжаю набивать шишки на одном и том же месте. Быть может, следует внять совету коллег: искать не в глубине, а на поверхности? Ох, нет… Это уже смахивает на паранойю…       Он потёр кончиками пальцев уставшие глаза. Во тьме сомкнутых век ему чудились радужные блики и переливающиеся волны, пляшущие на фоне яркого, алого пятна. Заходящее солнце, колючая трава, отдалённое ржание лошади и горький привкус разочарования на языке. Мрачные воспоминания хлынули разом из потаённых уголков памяти, и на его широкие плечи тяжким грузом навалилась слабость.       Я запутался. Я, как и Оскар, не знаю, с чего начать, за что ухватиться… Где мне обрести ответ? Одри, молю, вразуми меня, что бы ты предприняла?       — Не советовала бы тебе сидеть так близко к огню, — раздался сзади голос.       Джонсон разомкнул веки и глянул на Кэмпбелл. Та проследовала в гостиную, держа в руках изящную вазочку с шоколадом, которую водрузила на стол. Жестом пригласила присоединиться.       — Благодарю за заботу, но я не любитель сластей, — отрёкся Лоуренс и, поднявшись с пола, расположился на ближайшем стуле.       — Как хочешь, — только и сказала Эшли.       Она подготовила пару фарфоровых чашек и, принеся из кухни чайник, разлила по ним благоухающий напиток.       — Я полагал, ты поспешишь домой, — промолвил Лоуренс, наблюдая, с каким детским упоением Кэмпбелл уминала очередной кусочек.       — Сегодня пятница, могу позволить себе задержаться в гостях.       На этом их краткий диалог прервался. Джонсон продолжал неотрывно взирать на пламя, впервые за долгое время не отягощая свой ум мыслями. Огонь манил, погашая все гнетущие думы и убаюкивая, плавно извиваясь, переливаясь тёплыми отсветами жизнерадости и резкими всполохами ярости. Он грел, спасая от стужи, объединяя вокруг себя людей, но с тем же успехом испелял и нивы, мосты, города, неся раздор, разрушение, крах и революцию. Он был спасителем и злодеем в едином обличье. Всё лишь зависело от цели его применения. И в ту ночь это явно был не спаситель.       — Это был он… — изрёк вслух Джонсон.       — Ты сейчас о чём?       — Да вот о… — не успел он и слова молвить, как раздался звук отворяющейся двери, и по комнате пробежал лёгкий, прохладный ветерок.       Неспешной, даже несколько унылой поступью хозяин апартаментов пересёк порог и застыл в дверном проёме с выражением немого недоумения на лице, глядя на беседующих.       — О, вы решили организовать чаепитие. Здорово, — произнёс Фишер, и на устах его застыла неловкая, натянутая улыбка.       — Здравствуй, — приветствовала его Эшли, тяжело вздохнув.       Лоуренс лишь устремил на него пристальный взгляд, впиваясь в черты этого скромного недотроги, что ещё накануне вёл себя совершенно иначе.       — Что-то не так? — настороженно осведомился Фишер.       — Чудо, можешь больше не скрываться. Твой кавалер всё знает, — улыбнулась Эшли.       — Что именно? — он остолбенел, будто громом поражённый.       — Ну… о нашей незаконной деятельности, — Эшли кивнула, и жест её выражал всю нелепость этого вынужденного откровения.       Фишер метнул взгляд на Лоуренса. Тот же продолжал неотрывно наблюдать за ним, читая каждую чёрточку его лица, каждый жест и задаваясь одним вопросом: «как?» Как такой человек мог быть разным? Вчера бесшабашный повеса и настоящий Гай Фокс, сегодня — робкий, затравленный недотрога, обуреваемый комплексом неполноценности. Но более всего Джонсона волновала и тревожила его реакция и последующий ответ, что мог либо пролить свет на эту загадку, либо окончательно погрузить во мрак неведения.       — Зачем? Вернее… — Фишер запнулся. Губы его нервно поджались, сам он сжался, точно пружина.       Не ответит, подумал Лоуренс, увидев в его взгляде растерянность и проступающие признаки нарастающей, почти животной паники.       — Спокойнее, спокойнее, чудо. Тебя никто не осуждает. Ты же не в убийстве обвиняешься. Не нужно так переживать, — вмешалась Эшли, одарив его добродушной улыбкой.       Джонсон сбавил пыл и, сделавшись мягче в чертах, утвердительно кивнул.       — Она права. Я не гневаюсь, и если тебя беспокоит моё отношение к вашей деятельности, то знай, я не претендую на роль местного служителя Фемиды.       — Точно не претендуешь? — кротко, почти шёпотом, поинтересовался Фишер.       — Совершенно точно.       Эшли вздохнула.       — Ну раз так, то, полагаю, мне следует оставить вас наедине — как раз картину собиралась дописать, — она поднялась со стула, накинула на себя манто и, бросив на прощание небрежное «До встречи», закрыла за собой входную дверь.       Некоторое время Джонсон пребывал в глубоком молчании, созерцая, как в камине угасают последние всполохи искр. Фишер продолжал стоять.       — Ты разочарован, не так ли? — нарушил он наконец тишину.       — Нет. С чего бы?       — Такое известие… Ты ведь не одобряешь подобные источники заработка.       — А тебе необходимо моё одобрение?       — Дело не в этом.       — Тогда зачем спрашиваешь?       — Затем, что вижу твоё сомнительное отношение ко мне.       Лоуренс перевёл на него взгляд. Фишер понуро прошёл в гостиную, отодвинул стул от стола и расположился на нём, низко опустив голову.       Джонсон вознамерился было ответить вопросом на вопрос, зеркальным его собственной неуверенности, но видя состояние возлюбленного, предпочёл воздержаться. Тяжкий вздох вырвался из его груди; он поднялся из-за стола и, приблизившись к Фишеру, опустился пред ним на одно колено — жест, несвойственный его горделивой натуре, но этот миг стал исключением из всех правил. Он бережно обхватил ладонями лицо Фишера и большими пальцами нежно очертил его выступающие скулы.       Фишер поднял на него недоумевающий взгляд, полный смятения.       — Прости, — промолвил Лоуренс, вторя событиям давних дней. — Моя паранойя превращает меня в безумца. Не хочу обвинять тебя в этом, но я правда не могу найти себе место, когда не застаю тебя рядом. Ни на работе, ни за трапезой, ни в постели. Ты ускользаешь от меня, пропадаешь и становишься недосягаемым, недоступным… Как же тут не бить тревогу?       — Ты вправду желаешь быть со мной? Даже зная, чем я промышляю с Эшли? — удивился Фишер.       Лоуренс мягко улыбнулся.       — Стало быть, между нами больше нет секретов?       — Ни единого, — твёрдо заключил Лоуренс, понимая, что это очередная ложь.       — Тогда… поскольку тебе недостаёт меня, скажи, чего бы тебе хотелось сделать. — Фишер смущённо отвёл взгляд в сторону и кротко добавил: — Вдвоём.       — На самом деле я давно лелеял мысль посетить один ресторан, провести там совместный вечер, украв у тебя пару свободных часов. Таково моё желание. А чего хотел бы ты?       — Поддержать твой выбор.       — И только? — усмехнулся Лоуренс.       — Ну ладно, уговорил… Хочу, чтобы ты меня поцеловал.       Улыбки растаяли, уступив место выражению иному — глубокому и неподдельному. Лоуренс приблизился. Губы их встретились — пылкие и иссушенные тревогой его уста прильнули к устам Фишера, прохладным и бледным, будто высеченным из лунного камня. Сначала это было лишь касание, робкое утверждение присутствия, затем — глубже, и на языке у Лоуренса расцвёл горьковато-сладкий привкус пепла и гари, терпкое послевкусие прожитого дня, которое теперь навсегда стало их общим.       Дыхание замерло, затаилось в пространстве между ними. Руки Лоуренса скользнули вниз, и пальцы его принялись ощупывать ткань пиджака, натыкаясь сквозь неё на неровную линию позвоночника, крепкие мышцы, шелковистые пряди волос, рассыпавшихся по спине, жёсткий крахмал воротника. Он не заметил, как веки его сомкнулись, погрузив внутренний взор во тьму, где единственным проводником стало прикосновение.       Холодные пальцы Фишера коснулись его щёк, и Лоуренс вздрогнул — не от боязни, а от щекочущей остроты ощущения. Кончики ногтей, лёгкие и острые, запутались в его волосах, перебирали пряди, то отводя их, то приводя, поглаживая, и каждое его движение было подобно движению руки музыканта, пробуждающей тихую, дремавшую до сей поры струну в самой глубине его существа. Нежность, робкая и почтительная, начала менять свою природу, уплотняться, накаляться, переходя с лёгких аккордов на тяжёлый, пылкий лад.       Где-то на фоне, в камине, с треском углей рождались искры, взметая ввысь, во тьму. Под этот ломкий, тихий аккомпанемент Лоуренс потерял опору и мягко опустился на ковёр, позволяя тяжести тела Фишера накрыть его, лишив воли, мысли, памяти. В том, кто теперь владел им, не осталось и тени прежней сдержанности, лишь всепоглощающая, слепая жажда. Его поцелуи уже не просили, а требовали; они обрушились на уста Лоуренса, захватили его язык в плен, а затем, жадные и нетерпеливые, переместились к вискам, щекам, мочкам ушей, скулам, подбородку, не оставляя ни дюйма кожи без внимания, освящая каждую частицу его властью этого внезапного, всепоглощающего желания.       Лоуренс издал прерывистый вздох. Внутри его опалило густым, едким жаром, сердце забилось с бешеной частотой, что, казалось, вот-вот сорвётся, пустившись вскачь. И в этот миг оно замерло — на глубоком, почти бесконечном вдохе, — едва сильная, уверенная длань Фишера накрыла его пах, утверждая последнюю и непреложную грань их союза.       — Погоди, погоди… — выдохнул Лоуренс, оторвавшись от губ Фишера. Руки его обхватили холодные запястья, вынуждая остановиться.       — Что такое? Что-то не так? — обеспокоенно осведомился возлюбленный.       — Нет, нет, что ты… просто… ты обещал мне ужин, — усмехнулся Лоуренс.       — Ах, ну да, точно… — с долей разочарования вздохнул Фишер, понурив голову. — Прости. Совсем одурел…       — Не бери в голову. — Лоуренс накрыл ладонью его щеку, заставив взглянуть на себя. — После вечера мы продолжим начатое. Обещаю.       Фишер слабо улыбнулся, в глазах его возродилась греющая сердце нежность.       — Хорошо. В таком случае пойду приведу себя в порядок, — Фишер поднялся с пола. — Тебе бы тоже не помешало освежиться, — бросил он на ходу, уже удаляясь в прихожую.       — После вас, сир! Иначе дальше спальни мы никуда не пойдём… — выдохнул Джонсон.