Name's Fisher 2

      Летний день клонился к закату. Солнце, утратившее полуденную лютость, мягко заливало округу золотистым светом. Старая охотничья усадьба обособленно стояла посреди бескрайнего зелёного океана трав, словно остров, обдуваемый сухим, жарким ветром. Выгоревший штакетник с облупившейся краской отделял её от примыкающих кустарников и виднеющегося вдалеке леса, надёжно укрывая участок с огородом, где в густых зарослях уже зрели плоды. Рядом с домом распростёрся открытый загон. Коровы неторопливо жевали хрусткую траву, а поодаль паслись крепко сбитые гнедые жеребцы, то и дело подходя к вёдрам с колодезной водой, единственному спасению от зноя. За ними спокойно наблюдала девочка, одиноко сидящая на скамье у крыльца, где мирно лежала овчарка.       Долго, впрочем, она не сидела. Отвлечённая каким-то звуком, она подскочила с места и побежала в направлении источника шума.       — Папа! Папочка! — заливисто позвал звонкий серебристый голосок.       Мужчина, судя по свисавшему на правом плече ружью и зажатой в левой руке утке, был тем самым охотником и хозяином усадьбы. Он присел на корточки и обнял подбежавшую к нему дочку свободной рукой, затем поднялся и, крепко прижимая к себе, закружился на месте.       Она громко и задорно засмеялась, болтая ногами. Смех этот птичьей трелью пронёсся по полю.       — Ну всё, покрутились и хватит, — заключил мужчина, ставя её на твёрдую землю. — Голова на месте?       — Да! — резко возгласил звонкий голосок. Маленькая рука указала на безжизненную тушку. — Это на ужин?       — Да, малышка.       — Ух ты! А можно в следующий раз пойти с тобой?       — Обязательно пойдёшь.       — И ты дашь мне своё ружьё? — Глаза её горели восторгом.       — Лучше. Я подарю тебе собственное, — он заговорщически подмигнул ей и, легонько хлопнув по плечу, добавил: — Беги домой. Скажи маме, что я вернулся.       Она сорвалась с места. Пробежала мимо клумбы с цветущими флоксами, лилейниками и хостами, мимо одинокой скамьи, на которой сидела ещё пару мгновений назад, мимо мохнатого друга, на бегу легонько погладив его по голове, и влетела внутрь дома.       — Мама, папа утку принёс! — довольно огласила она, вбежав по привычке на кухню. Однако матери здесь не было.       Не унывая, она развернулась в прыжке и побежала на второй этаж. Мамочка могла быть в спальне, наверное, перебирала вещи, наводя порядок в шкафу. Она любила чистоту, а ещё она любила печь вкусные пироги и тушила изумительное жаркое из птицы, настолько изумительное, что девочке не терпелось сообщить ей о добыче отца.       — Мамочка! — снова позвала она и, вбежав в спальню, замерла у порога.       Мать сидела на деревянном стуле у распахнутого окна, спиной к двери. Закатное солнце, уже тронувшее горизонт лёгкой рыжиной, обрамляло её фигуру светящимся ореолом.       — Мамочка, там папа вернулся, — девочка приблизилась к ней.       Женщина не шелохнулась. Льняные занавески слабо вздымались от вечернего ветерка. Девочка сделала ещё пару шагов и остановилась — безмолвная тишина отчего-то испугала её.       — Мамочка, ты чего? — голос её слегка дрогнул. Она старалась говорить легко, но где-то в груди уже зарождалась тревога. — Чего ты не отвечаешь?       И вновь ответом ей послужила тишина. Мать сидела абсолютно неподвижно, словно каменное изваяние. Только свет струился по её волосам, плечам и застывшим рукам, сложенным на коленях.       — Мамочка, ну скажи хоть что-то, — в детском голоске прорезалась тонкая, дрожащая нотка. Девочке вдруг отчаянно захотелось, чтобы мать обернулась, наградила её своей тёплой улыбкой, позвала по имени, сказала что-то обычное, домашнее. Но та молчала.       Она подошла почти вплотную. Теперь ей был виден край её щеки, мочка уха под волнистой прядью каштановых волос, отдающих огненно-рыжим в свете заходящего солнца. Всё было как всегда. Но почему так тихо? Словно она не дышала. Девочка прислушалась. Тишина была плотной, ватной, заглушавшей даже стук собственного сердца. И вот наконец раздался голос матери:       — Я здесь, милая. Просто любуюсь закатом.       Слова были верные. Голос — мамин.  Но интонация… Интонация была ровной, пустой, безжизненной. Так говорили во сне, и, наверное, так говорили бы мертвецы, если бы они могли говорить. По коже девочки пробежал холодок, волоски на руках встали дыбом.       — Мамочка?.. — одними губами прошептала она, не узнавая своего голоса. Нелепая, отчаянная надежда заставила её протянуть руку, коснуться маминого плеча, разорвать это наваждение, встряхнуть, вернуть её из этого странного оцепенения.       Но едва её пальцы дотронулись до льняной ткани, как чья-то жёсткая рука вцепилась в её волосы и с чудовищной силой отбросила прочь от матери.       Она не успела и звука издать. Только глухой удар, стоило ей врезаться в стену, отдался звоном в ушах, и острая боль взорвалась в затылке. Девочка сползла на пол, инстинктивно зажимая ушибленное место ладонями, по которым тут же потекла тёплая липкая влага.       — Не смей трогать её, грязная шлюха! — Голос, хриплый, низкий, пробирающий до костей, прогремел в тишине.       Сквозь пелену боли и слёз она с трудом сфокусировала взгляд на фигуре, возвышающейся над ней. Знакомая куртка, знакомые сапоги. Но лицо... Лицо отца смотрело на неё взглядом, которым он не смотрел даже на подстреленную птицу. Глаза его, обычно зелёные, сейчас были черны. И чернота эта, казалось, расползалась по лицу, превращая родные черты в жуткую маску зверя. Нет, не зверя — зверь может быть свиреп, но причина сей свирепости — инстинкт, способствующий выживанию. Здесь же была только неприкрытая, слепая, всепожирающая злоба.       — Как смеешь ты смотреть на меня, тварь? — он замахнулся и обрушил на неё очередной хлёсткий удар.       Голова мотнулась, она ткнулась губами в дощатый пол. Щеку обожгло огнем, висок пульсировал дикой болью в такт сердцу, по подбородку потекла кровь, смешиваясь с пылью. Сквозь звон в ушах пробился приказ: молиться. Но как? Ужас сковал разум, привычные слова рассыпались в прах. Что-то крутилось на языке, вперемешку с кровью, хотело вырваться наружу, пока она мутным взглядом обводила комнату, натыкаясь на ослепительные полосы закатного света, и вырвалось, когда тяжелая рука снова стиснула волосы на макушке, отрывая её от пола:       — Мама!!!       То вырвался крик. Отчаянный, пронзительный, истошный.       Она смотрела на расплывающуюся перед глазами фигуру матери в отчаянной надежде, что та всё же услышит, обернётся, встанет и непременно защитит. Но мамочка по-прежнему не отвечала. Силуэт её, прекрасный и нежный, тонул в кроваво-алых лучах заходящего солнца, становясь всё более размытым и недосягаемым.       Девочка кричала, визжала, захлёбываясь слезами и кровью, дёргала головой, превозмогая резкую боль, царапала руку мужчины, пока он тащил её за собой, волоча по ступеням и полу, как мешок с потрохами. Стоило ей только подняться на ноги, как он тут же резким рваным движением обрушал её на пол. На поворотах она цеплялась конечностями за углы, задевала торчащие щепки на полу, ощущая, как в кожу впиваются занозы, как скрипят половицы под её беспомощным телом. В этой отчаянной борьбе, попытке вырваться из этих рук, она не замечала, как сама наносила себе новые раны.       Он приволок её в мрачное место — сырой, холодный подвал, пропахший плесенью, землёй и мышами. Швырнул в дальний угол и закрыл за собой дверь. В который раз столкнувшись с твёрдой поверхностью, она не взвизгнула, только зло посмотрела на мужчину, желая накинуться, вцепиться зубами в его нос, отгрызть его, выколоть глаза пальцами. Но это была лишь короткая вспышка ярости, родившая жестокую недетскую идею расправы, которая вновь сменилась ледяным ужасом, стоило ему шагнуть к ней. Ибо в самом деле, что мог сделать ребёнок взрослому человеку? Ничего. Совершенно ничего…       Она оставила мысли о нападении и, поднявшись на саднящие, дрожащие ноги, бросилась бежать, уклоняясь от его выпадов. Нужно было выбраться любой ценой. Нужно было спастись. Подбежав к тяжёлой деревянной двери, она принялась остервенело дёргать ручку, колотить доски ногами и кулаками, наваливаться всем телом — все безуспешно. Дверь не поддавалась. А затем на её плечо легла его рука — тяжелая, горячая, — и она вновь оказалась отброшена в сторону, больно прокатившись по каменной кладке, порвав льняную штанину и разодрав в кровь кожу на локтях и коленях. Та сила, с которой он швырял её, не походила на человеческую. Она была словно пёрышко в его руках — совершенно беззащитная, совершенно незначимая.       Глаза её судорожно бегали по пустому подвалу, пытаясь найти хоть что-то, чем можно было защититься. Но ничего путного ей не попадалось. Кирпичные стены, покрытые плесенью и известковыми потёками, заставляли её ещё больше впасть в отчаяние и примириться с неизбежным. Он медленно шёл к ней, приближая неотвратимое, а она, собирая последние остатки сил, принялась отползать назад, пока не упёрлась спиной в холодную стену.       — Я велел тебе молиться, несносная девчонка! Всё ради её благополучия! Всё ради неё! — прогремел он, сжав руки в кулаки. В них что-то блестело, но от накрывшего головокружения она так и не смогла разобрать, что это было. — Но ты так и не научилась быть послушным ребёнком. Ну ничего. Ничего… Папочка преподаст тебе урок.       — Нет!!! Не трогай меня! Не трогай!!! — закричала она. Её голос сорвался на визг.       Он поднял кулак над её головой и нанёс тяжёлый, глухой удар. А после… она уже мало что понимала. Голова налилась свинцом, перед глазами плыли цветные круги. Руки, ослабленные, онемевшие, стянули бечёвкой, грубой, впивающейся в запястья, и она почувствовала, как медленно воспаряет над землёй.       Покинул ли дух её тело? Нет, будь это так, она бы увидела себя со стороны и возрадовалась бы завершению своих мук. Но, к сожалению, она всё ещё была жива. Каждой клеткой тела ощущая растекающуюся боль от последующих хлёстких ударов, коим потеряла счёт.       — Сэр, мальчишка мёртв, — глухо раздалось в темноте, пробившись через стоящий в её ушах звон. Какой… мальчишка? Я?..       — А она?       — Дышит.       Голоса вновь поглотил звон. Или они умолкли? Она не знала. Разум плыл, пребывая на грани беспамятства. Тело горело, судорожно подрагивая. Она ощутила чьё-то дыхание на щеках.       — Хм… — протянул гнусавый голос совсем рядом. Жёсткая сухая ладонь обхватила её нижнюю челюсть, пальцы впились в щёки, приподнимая свисающую в бессилии голову. — Не надо, крошка. Не притворяйся мёртвой. Тебе это не к лицу. Открой свои глаза, я очень хочу посмотреть в них.       Она едва приподняла тяжёлые, заплывшие веки, но не из послушания, а из глупого, животного любопытства. Хотелось увидеть того, кто говорит, кто решает её судьбу. Смотреть в глаза смерти — последнее и единственное, на что она была способна.       — М-м, — протянул мужчина, чьё лицо плыло в её глазах. — Зелёные…       Он оттянул её нижнее веко, верхнее, повернул голову влево, вправо, вероятно, осматривая, словно лошадь на ярмарке. Большим пальцем провёл по саднящим, разбитым губам, надавливая на кровоточащие ранки, и, убрав руку, медленно облизнул палец, смакуя.       — Совсем юная, — он вздохнул. — Мне грустно, когда такие ангелы, как ты, заслуживают смерти. Но ты ещё можешь спастись. Давай условимся, крошка. Если к завтрашнему дню Бог примет тебя в свои объятия, я заберу твою прелестную голову в память о его бескрылом слуге. Но если же он решит оставить тебя…         Он приблизился к её лицу настолько близко, что она почувствовала трение его небритой щеки о свою. Губы его сомкнулись у самого уха, и он тихо, почти ласково, но отчётливо прошептал:       — …я сделаю тебя своей.       Она вскрикнула. Звук вырвался из горла сам — надрывный, животный. Эшли подорвалась с места и с ужасом уставилась в полночную темноту широко распахнутыми, незрячими глазами. Страх душил её изнутри: в бешеном галопе заходилось сердце, толкая кровь в уши, в виски, в горло. Руки судорожно хватались за плечи, сжимались, впиваясь ногтями в кожу, в попытке удержать то, что так стремительно покидало её буквально мгновение назад.       Душу.        Её израненная, истерзанная душа вновь рвалась на части, сознание спутывалось, обращая её в безумную, что зрела мрачные силуэты во тьме, ловила сходство с увиденным и ещё больше впадала в безумие.       — Ненавижу… ненавижу… — просипела она.        Слёзы непроизвольно стекали по её щекам, смешиваясь с холодным потом, покрывшим её с головы до пят. Влажная сорочка липла к груди, к животу, бёдрам, Эшли била мелкая дрожь.       Она машинально просунула руку под край ночной сорочки, огладила плечо и, спустившись к лопатке, наткнулась на давно затянувшийся продольный рубец. Он легко собирался в противную эластичную складку на фоне гладкой мягкой кожи. Нерадивый дефект, выделяющийся цветом, лоснящийся на солнце. Уродство поверх красоты.       С течением времени под аккомпанемент звучно бьющих в окно капель дождя мысли её замедлились, слёзы прекратились, и она задышала ровнее. Теперь стало тихо, но вместе с тем тошно и сухо. Горло саднило после длительного плача, язык прилипал к нёбу, и Эшли решила отправиться в обеденный зал попить воды. Она поднялась с постели, проигнорировав стоявшие на прикроватном овчинном коврике тканевые тапочки. Пол приятно холодил ступни. Она вышла в тёмный коридор и вслепую по памяти добрела до двустворчатой двери. Распахнула её, открывая себе проход в гостиную, которая по совместительству служила ещё и переговорной для торговли и сбыта товара. Окна были зашторены, оттого здесь царила кромешная тьма, скрывая в себе историю незаконного оборота, в котором неоднократно участвовала и сама Кэмпбелл. Но думать об этом сейчас ей хотелось меньше всего. Она осторожно обошла диван, стоящий по центру, выставила руки вперёд, дабы не наткнуться на приставленный к лестничной балюстраде куст плачущего инжира, и упёрлась в холодную деревянную поверхность. На ощупь обнаружила ручку и, приоткрыв створку, пропустила в мрачную гостиную толику ночного света, проникающего в обеденный зал с эркерного окна.       Желанный графин с водой в окружении пустых фужеров стоял на серебряном подносе по центру длинного стола. Она подошла к нему и принялась наполнять бокал, предвосхищая сладкий вкус питьевой воды. В столь поздний час, когда мучила жажда, а на корне языка танцевала пресловутая горечь, первый глоток стал благодатью. Кэмпбелл залпом осушила стакан, поставила его на столешницу и вытерла влажные губы тыльной стороной руки. Приятная прохлада спустилась к чреву, избавив от тошноты, но не уняла жар, лишь разбавила его. Этого было недостаточно. Она упёрлась ладонями в спинку стула и свесила голову. Сон покинул её и, наверное, в эту ночь вряд ли вернётся. Её посетила мысль о ночном променаде, но моросящий за окном дождь вынудил её отсечь эту идею, удержав в стенах дома Моррисонов. И всё же разум её требовал разрядки, пока тело — ныло о необходимости покоя.       Забыть… о, как же она хотела забыть увиденное! Стереть из памяти эту боль, это унижение и страх, эти грязные прикосновения, взгляды, скользящие по ней с плохо скрываемой грязной похотью за маской чванливого равнодушия. Она ненавидела их. Всех. Каждого, кто смотрел на неё как на кусок мяса. Она ненавидела мужчин настолько, что даже на какой-то промежуток времени стала одной из них не понимания ради — выживания. И как же дорого ей обошлось это притворство…       В их глазах она была наглой дикаркой, разбойницей, возомнившей себя достойной тех же лавров и того же положения, которым кичились они от роду. Только не жаждала она ни славы, ни признания, ни наград, всё, чего ей хотелось — это жизни без страха, без бегства, жизни женщины достойной уважения и почитания. Но мужчины не могли дать ей это, напротив, подобные запросы лишь напугали их настолько, что они решили прибегнуть к своему главному достоинству, обратив его в гнусный позор, — силе…       В обеденном зале зимой было прохладно за счёт изобилия окон и отсутствия ковров. Эшли задумчиво уставилась на полированный паркет и, отбросив все приличия, опустилась на него. Ладони и колени обдало прохладой гладкого дерева, она осторожно навалилась правыми предплечьем и бедром, привыкая, а затем легла плашмя.       Вздох облегчения сорвался с её пересохших губ. Тело стало впитывать желанный холод, гася охватившее её в кошмарном видении пламя. Кажется, теперь она, наконец, услышала себя. В этом стылом потоке, тянущем её за собой по реке здравомыслия, она потихоньку стала обретать целостность. Страх уплывал, его смывало течением, с приливом которого всё яснее становилась изначальная цель, таившаяся в этой темноте. Она перекрывала собой боль, охлаждала разум и просачивалась сквозь тело к сердцу, заставляя его биться спокойнее, но отчётливее, сильнее. Жилы перестали вибрировать мощным набатом, ритм стал едва ли заметен. Дыхание — тише, почти неслышным.       Казалось, Эшли слилась со тьмой, принимая её силу, а вместе с тем спокойствие и решимость, которые крепли в ней с каждой секундой, превращая жажду справедливости и сурового правосудия в нечто большее — в ледяную, неумолимую волю. Ей не хотелось драться, но она была готова вынести любой рок судьбы, воздав по заслугам не всем обидчикам, но одному мужчине, которого ненавидела больше всего на свете — Джорджу Балтимору.