Name's Fisher 2

      Я веду учёт тому, как моя жизнь катится к чертям. В этом нет ни малейших сомнений. Отчего же я пришла к столь безотрадному заключению? Да оттого лишь, что у меня по-другому не бывает. Ибо не в моей натуре сидеть на месте смирно, храня благочинное спокойствие и кротость, пока вокруг творится чёрт знает что. А ведь так оно и происходит. Взять хотя бы нынешний час. Дядюшка Рэй вновь плетёт свои бесконечные хитросплетения и измышляет лукавые махинации, чтобы побольше скосить деньжат. И погружённый в этот свой гениальный замысел, он даже и не думает, что ему в любой момент могут скосить голову. Чистильщики, правительство или лорды — стоит лишь единожды перебежать им дорогу, и пиши пропало: ты уже не жилец, а твоя бренная плоть скользит по течению Ла-Манша или Темзы. Завидую я мальчикам. Ларри и Тодд, право, молодцы, вовремя сошли с колеи, прежде чем состав полетел под откос. Да, кто с позором, кто с голым срамом, казалось бы, идиоты. Но, видно, настоящая дура здесь только я… Их головы нынче не стоят и ломаного гроша, тогда как на моей висит изрядный ценник. Лестно, конечно, осознавать, что ты чего-то стоишь, Эшли, но, согласись, путь к этому признанию избран не самый завидный. И я уверена: пока я терзаюсь над тем, как бы половчее с ним разделаться, он делает то же самое. Любопытно, он уже отдал приказ своим ищейкам или тешит себя надеждой, что я сама приползу на коленях? Ох, пусть верит в свои несбыточные мечты. Ибо ползком к нему доберётся разве что змея. Надо бы людей собрать. Организовать перехват. Вот тут-то содействие Сала будет весьма кстати. Да, возможно, будет много жертв, как необходимых, так и напрасных. Но мне нужна голова Балтимора. А лучше этого умалишённого с набегом никто не справится. Лишь бы он только не вошёл в раж. Иначе я попросту…       — Эшли!       Она оторвалась от своих вязких размышлений и глянула на Моррисона-старшего. Мужчина, лицом в которого пошёл Тодд, смотрел на неё с суровым ожиданием.       — Да, дядя Рэй? — непосредственно отозвалась Кэмпбелл, словно мгновение назад её не терзали мрачные мысли о грядущем возмездии.       Хозяин апартаментов укоризненно покачал головой.       — Я трижды тебя окликнул, а ты всё витаешь в своих эмпиреях и, вместо того чтобы принять участие в дискуссии, опять рисуешь бог весть что.       Эшли скользнула взглядом по листам, разбросанным перед нею. На верхнем значились кое-какие деловые пометки, что плавно перетекали в витиеватые росчерки, жирные полосы и замысловатые вензеля.       — Простите, дядя Рэй, ваши рассуждения так увлекли моё воображение, что я невольно погрузилась в их представление, — она обворожительно улыбнулась, изображая раскаяние.       — Право, за что я безмерно люблю прекрасный пол, так это за их прискорбную склонность к беспочвенным фантазиям, — раздалось сбоку. Эшли недовольно покосилась в сторону сидящего подле неё мистера Бессона.       — Уж чья бы корова мычала. Вы, мужчины, тоже не лишены воображения. Дай вам повод, и вы сочините историю не хуже прославленных романистов.       — Как вам известно, если, конечно, известно, в этот прославленный круг вхожи исключительно мужчины.       — Напротив, нынче в моде прогрессивная литература. А это, как правило, женщины, — она широко осклабилась.       — Поэтому вся изящная литература и скатилась до уровня дешёвых бульварных романов.       — Так называемые «дешёвые бульварные романы», как вы выразились, направлены на массовое потребление, что способствует хорошим продажам и сулит автору немалую выручку. И вы, будучи предпринимателем, должны это понимать. Однако ваша застарелая неприязнь к женщинам с благоговейным ужасом перед их эмансипацией затмили вам взор, обратив ваш ум в невежество.       — Невежество?! — густые, смоляные брови мистера Бессона взметнулись в притворно оскорблённом изумлении. — Я чту высокую прозу!       — А я чту доход.       — Ха, ничего другого от женщины я и не смел ожидать. Меркантильные создания, — он вскинул руку в кожаной перчатке, вложив в этот жест хорошо известное Эшли чувство — чистейшее презрение.       — В самом деле? — Эшли скептически усмехнулась. — Позвольте же мне напомнить вам одну разнящую нас особенность. Стоит дать мужчине безграничное количество денег, так он тут же обзаведётся второй семьёй. Стоит дать денег женщине — и она никогда не выйдет замуж. Чувствуете разительное отличие? О, по вашим глазам видно, что вы прекрасно это сознаёте. Ибо в вашем понимании женщина не являет собой любящую матерь или дражайшую супругу — для вас она лишь покорная рабыня, что должна безропотно сидеть дома на привязи, лелеять и холить вас, обслуживать и обхаживать, рожать вам отпрысков для передачи наследства, пока вы спускаете деньги на выпивку, азартные утехи и прочие увеселения. А по возвращении домой, застав свою жену изнурённой и выбившейся из сил, вы не предлагаете ей отдыха, не печётесь о её состоянии, а тотчас требуете задрать юбку и раздвинуть но…       — Эшли!!! — звучный удар тяжёлой ладони о столешницу вынудил её осечься на полуслове и обратить внимание на председательствующего главу.       — Да, дядя Рэй? — Эшли одарила его улыбкой с непосредственностью балованного и ни в чём неповинного ребёнка.       Мистер Моррисон вперил в неё долгий, тяжёлый взгляд — тот самый, которым обычно награждал собственного сына в разгар семейных советов либо званых ужинов, — и, осознав, что на Кэмпбелл, на его преданную делу Кэмпбелл, эта уловка не возымела должного эффекта, лишь глубоко, устало вздохнул.       — Вы вольны препираться сколь угодно, осыпая друг друга упрёками за воззрения и пристрастия, — сурово начал он, — но только в обстоятельствах тет-а-тет. Обеденный зал, пожалуйста, в вашем распоряжении, но не мой кабинет и уж точно не мой рабочий стол. Это понятно?       Эшли улыбнулась шире, торжествуя в душе. От оппонента её не последовало ни единого возражения, и всё же она чувствовала, как его распирает от бессильного негодования. На её глазах аристократическая бледность его лица наливалась багрянцем по мере того, как длился её монолог; она примечала, как проступают тугие желваки на острых скулах, как взбухает напряжённая жила на высоком лбу, как взор серых глаз меркнет, обращаясь в мрачную бездну оскорблённого достоинства. Ещё один уязвлённый мужчина, задетый за своё непомерно раздутое эго, сражённый её превосходством, доставил ей мимолётное, но столь сладостное удовольствие. Будет знать, с кем имеет дело, пронеслось в её мыслях, пока она довольная наблюдала за тем, как Рэй Моррисон с преувеличенным вниманием перебирает бумаги на столе.       — Итак, резюмируем, — объявил мистер Моррисон. — В новогоднюю ночь вы отбудете с грузом в «Чёрный лебедь». Ты, Фредерик, заблаговременно условься с администратором и сними весь паб на назначенное время. Чтобы ни единой души не было, кроме людей Густава.       — Есть вопрос, — безапелляционным тоном вклинилась Эшли, приковав к себе пару вопросительных взглядов. — А почему именно «Чёрный лебедь»?       Мистер Бессон насмешливо фыркнул:       — Вы что, и вправду не слушали? Глупая женщина…       — А умом, я погляжу, вы не блещете, зато языком молоть умеете ещё как. Как вам известно, если, конечно, известно, — язвительно подчеркнула Кэмпбелл, — то в пабе «Чёрный лебедь» любят ошиваться козырьки. И я сомневаюсь, что новогоднюю ночь часть из них предпочтёт провести в кругу семьи, а не за барной стойкой, опрокинув в себя пару-тройку шотов.       — За это можешь не переживать, — вмешался Рэй Моррисон. — Густав заверил, что уладит этот щекотливый момент. К тому же более часа вы там не задержитесь.       — И вы решили поверить ему на слово? — искренне удивилась Эшли.       — Ему можно верить, — отрезал мистер Моррисон, вперив в неё суровый, не терпящий возражений взгляд, и тем самым подвёл черту под дискуссией.       — В таком случае, почему бы нам не отправить туда Лансера? У него язык подвешен, да и он знает этих людей лучше меня, — предложила Эшли, отнюдь не горя желанием лично присутствовать в означенном заведении.       — Ты не доверяешь мне?       — О нет, что вы, дядя Рэй, конечно, я доверяю вам, — слукавила она. — Но боюсь, моё присутствие лишь разозлит и без того обозлённое общество ярых женоненавистников, — она многозначительно покосилась в сторону Фредерика. Тот закатил глаза. — Оттого я предлагаю вам поручить эту обязанность Лансеру. Он ничуть не хуже меня.       Мистер Моррисон попросил мистера Бессона оставить их наедине, и тот с превеликим неудовольствием выполнил поручение.       — Лансер скользкий, а ты — моё доверенное лицо, — возразил мужчина, перейдя на полушёпот.       — Так раз уж я ваше доверенное лицо, — Эшли придвинулась ближе, вторя его конспиративной манере, — так услышьте меня. Этот план крайне ненадёжен. Есть риски потерять всё: и деньги, и товар, и людей.       — Если ты не забыла, то в нашей деятельности риски есть всегда.       — Но не настолько большие. Дядя Рэй, включите ум, это не наша территория, мы не знаем, сколько прибудет людей, и будут ли они вооружены, а они будут вооружены, я в этом уверена. И к тому же мы не можем быть уверены в надёжности этого Густава. Я виделась с ним несколько раз, доверия он мне не внушает.       — Хорошо, даже если так, возьми больше людей в качестве охраны. Возьми с собой Сала в конце концов.       — Вы что же, смерти моей желаете? — невольно вырвалось у Эшли.       — Он проявил себя с наилучшей стороны.       — Он безумен.       — И это делает его лучшим. У него ни разу не дрогнула рука, а его чутьё не раз спасло вам жизни. Чем тебе не сопровождение?       Эшли хотелось привести немало весомых аргументов, но с языка её не сорвалось ни одного. В тайну Сала Фишера было посвящено ничтожно малое число избранных, сущие единицы, и предать её огласке означало собственноручно подписать себе смертный приговор.       — Да, вы безусловно правы. Он силён, умён, хорошо сложен и технически подкован. Но его поведение непредсказуемо. Бесспорно, иметь такого союзника на поле боя даёт преимущество, но вы не задались главным вопросом: преимущество кому? Когда вы в последний раз прибегали к его услугам? Когда у него ничего не было: ни имени, ни статуса, ни образования. Но юноша вырос, а вместе с ним возрос и его аппетит. Вспомните, сколько вы платили ему пять лет назад и какую сумму выложили двумя годами ранее. А теперь представьте, чем вам придётся расплатиться в этот раз. Сомневаюсь, что деньгами, ибо в них он, насколько мне известно, уже не нуждается.       — Но ты тоже не бедна, однако это не мешает тебе взимать определённую ссуду.       — Верно, но вам прекрасно известны мои мотивы, чего я не могу сказать о своём друге.       — А чего же он хочет?       Вопрос, заданный мистером Моррисоном с неожиданной серьёзностью, заставил Эшли глубоко задуматься. И в самом деле, а чего хотел Сал, если не денег? Перехваченный динамит, туманные философские изречения о древних традициях и обрядах, приближение Нового года и неистовое желание лично поучаствовать в расправе над Балтимором. Последнее выбивалось из общего ряда, не имея ничего общего с предыдущими звеньями цепи, и всё же Кэмпбелл казалось это странным. Складывалось ощущение, словно ему было что-то известно, но что именно — она и предположить не могла.       — Я… Я не знаю, — неуверенно промолвила она, потупив взгляд.       — О, понял, — Рэй Моррисон закивал. — Держи друзей рядом, а врагов ещё ближе.       — К чему это вы сейчас? — настороженно осведомилась Эшли, с лёгкой опаской глянув на него.       Он подался вперёд, заговорил свистящим шёпотом:       — Знаешь ли ты, что отличает предателя от партнёра? Молчание. Пока ты делишься с ними своими планами, они молча внимают и запоминают каждое твоё слово. Не потому что им любопытно, а потому что им нужно понять, в какой момент ты оступишься.       Эшли отпрянула от него, будто ошпаренная кипятком. Слова, произнесённые дражайшим дядей Рэем, въелись в её рассудок едкой щёлочью, заглушив все прочие чувства и оставив место лишь одному — липкому, парализующему волю страху.       — Тс-с, тише-тише, Эшли. Я вовсе не намеревался тебя пугать. Лишь предостеречь, — заговорил он доверительным тоном. — Я ни в коем случае не хочу настраивать тебя против него, но в нашем деле следует быть начеку. Хорошо? Эшли?       — Я… Мне… Мне надо подумать, — запинаясь вымолвила она и, поднявшись с кресла, поспешила покинуть кабинет.       Рэй Моррисон не стал её задерживать.       Она вышла в коридор, тихо притворив за собой дверь.       — А что же, совещание уже закончилось?       Не подай Фредерик голос, она бы и не заметила его присутствия. Привалившись спиной к стене, он вальяжно стоял у двери, скрестив руки на груди.       Эшли одарила его хмурым, слегка растерянным взглядом, не посчитав нужным удостаивать ответом столь очевидную издёвку. Она уже вознамерилась пройти мимо, но он окликнул её, принуждая обратить на себя внимание.       — Ну что? — раздражённо вздохнула она.       — Мисс Кэмпбелл, — мягко, почти вкрадчиво, обратился он к ней, отстраняясь от стены и засунув руки в карманы брюк, — не сочтите меня бестактным, но я не могу не утолить свой интерес. В ходе вашего разговора, — нет, не удивляйтесь и не злитесь, это сугубо рабочие моменты, и как соучастник я должен знать, с чем и кем имею дело, — так вот, в ходе вашего разговора у меня сложилось стойкое впечатление, что вы, вопреки ожесточённому поношению некоего мистера Сала, пытались не оградить себя, а напротив — выгородить его. И меня сразило любопытство: почему?       — У вас сложилось ложное впечатление, — сухо отрезала она, собравшись ретироваться, но его грозный, не терпящий отлагательств тон вынудил её задержаться:       — Мисс Кэмпбелл, я повторюсь, я должен знать, с кем или чем имею дело.       Она сделала над собой титаническое усилие, чтобы не сорваться в брань и сохранить на лице прежнее выражение хмурой задумчивости, и прерывисто выдохнула:       — Не переживайте. С ним вы точно не будете работать, — заверила она с лёгким металлическим отзвуком в голосе и, наконец-то не тревожимая более его докучливыми обращениями, спокойно продолжила свой путь по коридору.       Впрочем, спокойной её вряд ли можно было назвать. Едва она переступила порог обеденного зала, тотчас закрыла за собой дверь и подбежала к эркерному окну. Тяжело навалившись на подоконник выставленными вперёд ладонями, она приникла пылающим лбом к ледяной глади стекла. Странное чувство терзало её сердце, пока разум переваривал обрушившуюся на неё информацию. Сал давно не делился с ней своими планами, не предлагал совместного участия, не считая беседы в карете, где она сама, поддавшись порыву, изъявила готовность к откровенному диалогу, чего нельзя было сказать о нём. Кажется, он совсем отдалился от неё, но в какой миг всё началось? В тот ли час, когда на горизонте его жизни вновь возник Лоуренс, или многим раньше? Если раньше, то отчего же она, столь зоркая и проницательная, проглядела его? Она, у которой хранятся ключи от его апартаментов, которой ведомо о существовании его подземной лаборатории, как он напыщенно величал сей заваленный отборным хламом подвал, знакомая со всеми его приятелями и недругами, в конечном итоге оказалась выброшенной на обочину его судьбы.       Да, моя жизнь определённо катится к чертям, подвела безрадостный итог Кэмпбелл. Тёплое дыхание легло на оконное стекло, укрыв очертания суетливого города мутной, зыбкой пеленой. Кончиком указательного пальца она прочертила плавную дугу, обращённую выпуклостью кверху. Только второй уголок завершить ей оказалось не под силу; она всё вела и вела линию, пока та не вырвалась за границы затуманенного конденсатом круга, туда, где вовсю кипела бурная городская жизнь. Порой, взирая на безликую толпу, снующую с одного края мостовой на другой, она с щемящей тоскою возвращалась мыслями в далёкое прошлое. В памяти всплывали короткие перебежки под покровом тьмы, отчаянные потасовки, бесконечные побеги и сыпавшиеся градом побои, а вслед за ними — победное ликование под аккомпанемент глухого звона медяков в карманах засаленных, протёртых до дыр штанов. Краденый ломоть свежеиспечённого хлеба был не в пример слаще дарованного из жалости чёрствого огрызка; он таял на языке, крошился в пальцах и, сминаемый в тугой мякиш, отправлялся прямиком в рот. Ношенная одежда, чьи-то обноски на вырост радовали глаз, и лишь с обувью возникала вечная незадача. Из-за гибельного несоответствия размеров у большинства развивались уродства стоп, и сбитые в кровь мозоли почитались сущими пустяками. Но даже сквозь призму этих невзгод и лишений Эшли находила в той бесприютной жизни одно бесценное достоинство — человечность. В кругу таких же отверженных бродяг, отбросов общества, лишённых благ и средств к существованию, она получила куда более сердечного тепла, нежели среди чопорной знати. Пусть они и не стали ей роднёй по крови, но друзьями запечатлелись в памяти на долгие, нескончаемые годы.       После того злополучного инцидента она ещё долго не могла смириться с постигшей её утратой. Мир в очередной раз чудился ей чуждым и враждебным, а она в нём — никчёмной, лишней деталью, точно сломанный винтик в недрах громадного, сложного механизма. Обученная адаптироваться, подстраиваться под жестокие условия, но не под людей, она долгие месяцы блуждала неприкаянной одиночкой, сея лишь раздор и опустошение. Пока на её пути не возник Фишер — такая же сломанная деталь, отчаянно искавшая себе применение. Сшитое из разнородных лоскутов чудовище, отвергнутое обществом с самого начала, предстало пред нею едва ли не самым человечным из всех созданий, единственным, кто был способен понять её без слов. Тогда-то она и поддалась предательской слабости сердца. И тотчас обожглась о ледяное равнодушие безответности. Но более это чувство не имело над ней власти. Единственное, что она желала сохранить любой ценой — былую дружбу.       — Это просто мнение дяди Рэя. Ты не предашь меня, — непроизвольно произнесла она вслух, силясь убедить саму себя в непреложности этих слов, и, тяжело вздохнув, продолжила наблюдать за городской суетой, тщась вернуться к куда более насущным размышлениям.       Столь видный человек, как Балтимор, не блуждал по городу в гордом одиночестве. А если учесть его состояние, то без сопровождения он уже никуда и не выйдет. Через считанные дни наступит Рождество, и она не сомневалась, что этот праздник он встретит в кругу дражайшего семейства. Вслед за ним нагрянет Новый год. Как особу именитую и уважаемую, его почти наверняка пригласят на званый ужин в честь наступающих торжеств. Вряд ли он откажется удостоить хозяев чести быть принятым в столь изысканном обществе. Здесь-то и можно было бы сыграть на положении Джонсонов. Социальный статус вкупе с недавним скандалом, разгоревшимся вокруг их фамилии, лишь подогреет интерес, если не его самого, то уж его супруги — наверняка. Всё, что мне необходимо, — размышляла она, — так это лишь печатка Джима Джонсона и несколько добрых всадников. Сал вполне мог бы возглавить отряд, но… Но…       Она вновь осеклась, пребывая в сомнениях и досадуя на собственную непозволительную нерешительность, пока её размышления не прервал надменный и до боли знакомый голос:       — Опять у окна сидишь. И что ты там вечно высматриваешь?       Только тебя мне здесь не хватало… Эшли закатила глаза, чувствуя нарастающее раздражение, и обернулась к нарушительнице её дум.       — Да вот думаю, что станет с человеком, упади он с этой высоты: ограничится переломом или разобьётся насмерть?       — Ты решила героично пожертвовать собой во благо науки?       — Вообще я планировала провести этот эксперимент на манекене. Но ты тоже сгодишься.       — Странно, а по твоему ночному воплю я бы так не сказала, — хмыкнула служанка. К горлу Эшли подскочила жгучая желчь, но она скрыла её за блаженной, почти ангельской улыбкой.       — Ох, Кэтрин, мне льстит твоя забота и внимательность к моей персоне. Я обязательно отблагодарю тебя как следует. Скажи мне, чего бы тебе хотелось получить на Рождество?       — Пошла ты! — Эшли не знала, что именно вывело Кэтрин из себя — её улыбка или мягкость в голосе, а может всё и сразу, но её внезапно обуяла небывалая лёгкость.       К самой Кэтрин, к этой брюзгливой ищейке, обожающей плести доносы, с её до уныния заурядной наружностью, в коей выделялись разве что непомерно высоко посаженные, точно вскинутые в вечном изумлении, тонкие брови, придававшие вытянутому лицу несообразное её жалкому положению чванство, Эшли не питала глубокой неприязни. Скорее — брезгливую жалость, щедро приправленную лёгким раздражением.       — Я, собственно говоря, вовсе не горела желанием связываться с тобой, но тебе тут просили кое-что передать, — недовольно процедила служанка, извлекая из кармана накрахмаленного передника конверт.       Глаза Эшли удивлённо округлились.       — Не переживай, — язвительно прощебетала Кэтрин, — он запечатан. Я, в отличие от некоторых, хорошо воспитана в лучших традициях и чужую корреспонденцию не читаю, — с этими словами она небрежно, почти презрительно швырнула конверт на стол.       Эшли собралась бросить ответную колкость, столь же острую и жалящую, но, вовремя смекнув, что ею лишь подстегнёт девушку изменить своим же принципам, прикусила язык.       Кэтрин какое-то время сверлила её выжидающим взглядом, исполненным скрытого торжества, после чего плавно, с достоинством королевы, покидающей тронный зал, развернулась и выплыла прочь из обеденного зала. Лишь с её уходом Эшли позволила себе сдвинуться с места и приблизилась к широкому столу, неотрывно глядя на письмо. Ни подписи, ни марки, ни единого штемпеля. Очень знакомый и оттого тревожный знак. С опасливой осторожностью она взяла конверт и, поддев ноготком застывшую багряной кляксой сургучную печать, вскрыла его. Внутри обнаружилось написанное второпях послание:       «Дражайшая Мисс Эшли!       Сердечно прошу Вас простить меня за подобное вторжение в Вашу обыденную жизнь. Знаю, мне стоило бы дать Вам время на осмысление после вчерашних ошеломивших Вас потрясений, однако найденные мною сведения не позволяют мне остаться равнодушным к Вашей проблеме. Не сочтите меня параноиком или одержимым безумцем, но я правда не смог пройти мимо терзающей Вас дилеммы, вопреки Вашему радикальному настрою против каких-либо вмешательств извне. Понимаю, возможно, моё письмо покажется крайне бестактным, а я — самонадеянным эгоистом, возомнившим себя вольным вторгаться в чужие планы, — поверьте, я приму Ваше решение оставить моё предложение равнодушным, как и любое другое, — но позвольте мне хотя бы организовать нам встречу. Сегодня, в три часа пополудни, в Бирмингемском музее на Нью-Стрит. Центральная галерея.       Вы найдёте меня там. Я буду ждать Вас вплоть до закрытия.

      С уважением,

      Искренне

      Ваш Б.»

      Эшли задумчиво, едва слышно повторила про себя две заключительные строки и медленно сложила лист бумаги надвое. В голову её закрадывались самые противоречивые мысли касательно личности загадочного отправителя. Казалось бы, места для сомнений не оставалось вовсе, и всё же некое чувство, обострённое годами жизни среди интриг и предательств, настойчиво твердило: с письмом этим было что-то неладное. Она уже было собралась отыскать Кэтрин, чтобы выведать, кем именно было доставлено это письмо, но сама мысль о том, чтобы прибегнуть к её услугам после столь лестного обмена любезностями, вызвала в ней приступ глухого отторжения. Да и, поразмыслив здраво, пришла она к выводу, что, будь корреспондентом и впрямь тот, о ком она помыслила, письмо почти наверняка было доставлено безликим посыльным, а не вручено лично в руки.       Она бережно вложила исписанный лист обратно в конверт и решительным шагом направилась в свои покои. Лицо её, покрытое мрачной вуалью тревожных дум и опасений, словно служило безмолвным щитом, отваживая непрошеных любителей дискуссий и позволяя ей в одиночестве собраться в предстоящий путь.       До закрытия музея оставалось ещё целых три часа. Неспешно в угрюмом молчании она пересекла оживлённые кварталы и вышла на просторную площадь, где тотчас замерла, запрокинув голову. Громадное здание, выполненное в современном викторианском стиле, что столь прихотливо вобрал в себя строгость неоклассицизма и пышность ренессансного возрождения, величественно высилось над ней, внушая невольный трепет и вместе с тем сковывая душу смутным напряжением. Главный вход, украшенный массивными колоннами и треугольным фронтоном с искусно изваянной скульптурной группой, отсылал к прошлому этого здания — городскому совету. Устремлённая ввысь часовая башня напоминала о церкви, куда она не желала ступать ни под каким предлогом, и лишь декоративная каменная кладка придавала строению вид культурного общественного учреждения, чьё предназначение заключалось в досуге и благородном покое. Вглядываясь в детали сооружения и чувствуя, как натягиваются от напряжения нервы, Эшли сжала припрятанный в кармане пятизарядный «Велодог», всем сердцем уповая, что ей не придётся прибегнуть к его смертоносной помощи.       Вступив на площадку парадного крыльца, она перешагнула порог и оказалась внутри. Её встретил просторный холл с высоким сводчатым потолком, подпираемым массивными колоннами. Выдержанный в строгих классических традициях интерьер источал ощущение имперского величия, от которого Кэмпбелл начинало подташнивать, однако выказать своего неудовольствия она не смела: основатели музея — сердобольные меценаты, ярые ревнители искусства, — постарались на славу, вложив в это сооружение баснословные средства и сделав его доступным для каждого горожанина, вне зависимости от сословной принадлежности. Эта мысль заставляла её прикусить язык и держать лицо хладным, без намёка на осуждение. Она проследовала далее. По парадной лестнице с изящными коваными перилами поднялась наверх, рассеянно скользя взглядом по стенам, украшенным мозаикой и мемориальными досками, и вошла в самое сердце здания, в главное сокровище музея — круглый зал, распростёршийся под отнюдь не лишённым великолепия стеклянным куполом. Естественный свет, обильно проникавший сквозь прозрачную преграду, рассеивал томный зимний сумрак, а в летнюю пору — добавлял червонной позолоты стенам, выкрашенным в глубокий, благородный алый. Золоченые рамы обрамляли полотна как прославленных, так и менее именитых живописцев. Их творения украшали стены от узких плинтусов до резных багетов, радуя глаз разнообразием сюжетов. Умиротворённые пейзажи Дэвида Кокса поражали своей несбыточной идиллией, работы Эдварда Бёрн-Джонса казались несколько более пространными, затрагивая высокие материи духовенства, чести, долга и служения, но стоило её взору упасть на изображение двух юных дев, как она тотчас замерла, охваченная странным, не поддающимся объяснению чувством. Бескрайнее поле распростёрлось за спинами двух, вероятно, сестёр, примостившихся на самом краю тропы. Над ними нависло хмурое, грозовое небо, разрываемое яркими, двойными радужными лучами, что возвещали скорую смену ненастья на благостную ясность. Но отнюдь не это тронуло её до глубины души, заставив сердце мучительно сжаться, а то, с каким смирением сидела девушка постарше, бережно сжимая ладонь младшей, что укрывалась за её шалью, накинутой на рыжеволосую голову. Оставленные на тропе, в поношенной одежде, с покоящимся на коленях итальянским баяном — быть может, единственным их уцелевшим имуществом и последней призрачной надеждой на существование.       — «Слепая», — раздался сбоку голос, вынудивший Кэмпбелл покоситься в сторону его источника. — Протест художника, Джона Эверетта Милле, против бродяжничества, нищеты и отсутствия внешней поддержки. Эта картина цепляет многих, но тебя она, кажется, задела за живое.       И в самом деле увиденное задело её за живое. Но то была не картина, а человек, который вёл себя столь непринуждённо в её компании, что у неё перехватило дух, а сердце пропустило удар. Нервы её натянулись до звенящего предела, ноги чуть подкосились, норовя опустить её наземь и лишить разом всех чувств, но она нашла в себе силы удержаться и сохранить ту собранность, с которой переступила порог учреждения. Уж к чему, а к беседе с призраками жизнь её не готовила, однако ж, разве могут призраки быть столь реалистичны? Едва ли…       — Почему… она такая спокойная? — глухо осведомилась Эшли, больше вопрошая о состоянии собеседника, нежели девушки на полотне. — У них нет ровным счётом ничего, кроме баяна, а она сидит с таким видом, будто её это не касается.       — Почему она спокойна? — равнодушно переспросил человек, вероятно, поняв, о чём она. — Возможно, потому что она слепа? Заметь, она ничего не видит и всё же… Она всё чувствует. А значит, ей ведомо то, чего мы, ослеплённые благами цивилизации, возможно, не замечаем.       Эшли повернулась лицом к собеседнику и с болью на сердце уставилась в его остроконечный профиль. Одноглазый мужчина глянул на неё с едва уловимой усмешкой:       — Кажется, ты ничуть не удивлена моему приходу. А ведь ещё вчера готова была на тот свет отправиться.       — Замолчи!.. — процедила она сквозь стиснутые зубы.       Мужчина склонил голову, пряча взгляд за полями скромной шляпы, — постыдился, что ли?! — и растянул губы в широкой улыбке.       — Пройдём на балкон. Оттуда лучше вид и людей поменьше.       Из его уст предложение это прозвучало скорее как не терпящее возражений требование, вызвавшее в Эшли волну негодования. Пару секунд Кэмпбелл колебалась, успев мысленно коснуться припрятанного в кармане револьвера, но в конце концов сдалась под гнётом собственного неистребимого любопытства и покорно поплелась следом.       Они проследовали в огромную галерею с мозаичным полом, высоким сводчатым потолком и характерным для учреждения широким окном, заменявшим крышу. На первом этаже громоздились экспонаты и объёмные композиции с барельефами, на втором же этаже красовались вывешенные ровными рядами полотна различных мастеров изобразительного искусства. Эшли не сумела как следует рассмотреть их — всё её внимание поглотил джентльмен, что с подчёркнутым равнодушием облокотился о резную балюстраду и разглядывал важно расхаживающих внизу посетителей.       Вот бы сбросить тебя отсюда… — промелькнуло в голове Кэмпбелл, но она тотчас оставила эту мысль в стороне, решив всё же сперва дать ему возможность поговорить с ней.       — Ну же, я слушаю тебя. Говори, — бесцеремонно заявила она, привалившись поясницей к перилам.       — Прежде чем мы начнём, позволь спросить кое о чём. — Она ответила терпеливым молчанием. — Как ты узнала, что я — это не он?       — Честно? У Бертрама словарный запас куда побольше будет, а тебя хватило лишь на полстраницы, — она едко улыбнулась. — Надо было добавить больше оправданий. Тогда бы я утомилась за чтением и, возможно, поверила.       — М-м, оправдания… — иронично протянул мужчина, кивая. — А мне казалось, ты их на дух не переносишь.       — Как ты меня нашёл? — внезапно перевела она тему к истокам их встречи.       Он глянул на неё не то с немым укором, не то с язвительной снисходительностью, в которой сквозила братская терпимость, хотя согласно разнице в возрасте снисхождение следовало бы проявить, скорее, ей по отношению к нему. Но она не сумела устоять перед этим взором единственного зрячего глаза, тогда как второй был бережно укрыт кожаной повязкой. Любопытство грызло её изнутри, однако она нашла в себе дерзость не пойти у неё на поводу и оставить когда-то горячо любимого брата без сестринских заботы и внимания.       — Ты язык, что ли, проглотил? — фыркнула Кэмпбелл.       Бенджамин негодующе прыснул, закатив глаза.       — Это было несложно, учитывая, кем ты прослыла среди знати…       — И кем же?       — Леди Лауданум, Чёрная камелия, Мисс Ноктюрн, Опиумная Роза, Вдова в чёрном шёлке — как угодно, но только не Эшли Кэмпбелл.       — М, это ты сейчас придумал или нахватался в борделе? Хотя второе вряд ли возможно — маленьких мальчиков в такие заведения не пускают.       Рот его из широкой улыбки в одночасье обратился в тонкую бледную полосу.       — Да уж, с годами твой нрав стал только хуже.       — И это только к лучшему.       Бенджамин, судя по кислому выражению лица, её восторга не разделил.       — Знаешь ли, — начал он совершенно серьёзно, что не могло не насторожить её, — я мог бы не врываться в твою жизнь и так и остался бы в твоей памяти тем самым маленьким мальчиком, но твои поступки и поведение вынудили меня выйти из тени. Я вполне осознаю твою злобу на весь этот бренный мир и, в частности, на благородное сословие. Но, поверь мне, то, что ты замышляешь, не сойдёт тебе с рук, дражайшая моя сестрица.       — Меня прельщает твоё трогательное беспокойство, Бен, но, думаю, тебе следовало бы выйти из тени раньше. Как минимум, пятнадцать лет назад.       — Эшли, мы были детьми.       — И это не помешало бы нам начать другую жизнь. Я предлагала тебе уйти. Мы могли бы отправиться к тётушке Полли и продолжить жить там.       — Что ж ты тогда не отправилась к ней?       — Одну меня она бы не приютила, а вот увидь и услышь нас двоих, не отдала бы ему. Доказательств было бы предостаточно.       — Ты по-прежнему берёшь числом, а на качество тебе плевать. Ну да ладно. Что толку теперь перемалывать друг другу кости? Отец давно уж как землю собой удобряет. Ты хорошо его тогда исполосовала. Он не протянул и недели.       — Жаль. Я надеялась на меньший срок, — жёстко заключила Эшли, хотя сердце её разрывалось от тоски.       — Он не всегда был таким. Он умел любить, он умел заботиться и учить. Вспомни наши совместные вылазки, прогулки и задушевные беседы перед отходом ко сну. Удивительно, но мне больше нравились его рассказы о разных животных, чем мамины сказки…       Чем дальше он продолжал с цветущим на лице ностальгическим удовольствием, тем мучительнее становилось ей. Глаза предательски защипало, а в груди встал тугой, удушливый ком. Она учащённо заморгала и, запрокинув голову, отрешённо уставилась в прозрачную высь потолка.       — Бен, — тихо произнесла Эшли, обрывая его проникновенную речь, — я этого не помню. Можешь не продолжать.       Он удивлённо воззрился на неё, а её удивляло то, с каким трепетом он отзывался об их детстве. Несомненно, она всё это помнила — все хорошие, даже счастливые дни их совместного проживания, — но плохого в её жизни было столь много, что оно безжалостно вытеснило светлые воспоминания на задворки памяти, упрятав не только от посторонних, но и от неё самой, оставив лишь жалкие обрывки.       — Значит, ты предпочла забыть… — уныло заключил Бенджамин и вернул внимание на первый этаж.       — Прости, — бесцветно вымолвила она, точно в этом слове вовсе не осталось смысла. Ей до исступления хотелось, чтобы Бен поверил в её искренность.       — А меня… — несколько робко вырвалось у него. — А меня ты тоже не помнишь?       — Нет. Ты мне даже и не снился.       — Не понимаю… Если это так, то почему вчера на балу ты сказала, что искала меня?       — Хотела удостовериться в том, что ты мёртв. Чтобы меня больше ничего не удерживало, связывая с тем проклятым местом. Но как видишь, я ошиблась.       — Понятно, — вздохнул он.       На втором этаже повисла гнетущая тишина, которую ни один из них не дерзал прервать. Эшли не так представляла себе воссоединение семьи, а точнее — она и вовсе не представляла себе это. Жить было несравнимо проще, зная, что она осталась одна. А возвращение Бенджамина столь внезапно обременяло её тягостным знанием, царапающим затянувшиеся рубцы, безжалостно поддевающим незажившие коросты, бередящим свежие, кровоточащие раны. И этому знанию…       …она предпочла бы не знать его вовсе.       Над стеклянной крышей стремительно пронеслась стая чёрных птиц, пересекая мрачное полотно небосвода в тяжёлой деревянной раме. Эшли глубоко вздохнула, всем сердцем мечтая оказаться сейчас среди них, в их вольной выси, а не здесь, в золочёной клетке. Но у неё не было крыльев. Взамен природа наградила её руками, по локоть замаранными в крови, которую не стёр бы с них даже самый грубый наждак. Нет, Бен, тебе не нужна такая сестра.       — Полагаю, наш разговор подошёл к концу, — прервала она затянувшееся молчание своим безжизненным, лишённым всякого тепла голосом, так и не взглянув на брата.       — Да, — печально согласился он.       — Ну, — неловко протянула она, отстраняясь от балюстрады, — отныне я буду чаще посещать эту галерею. Спасибо за приглашение и… прощай.       — Эшли! — окликнул он её, уже вставшую в проходе между залами. — Умоляю тебя, не совершай роковой ошибки. В этом мире ничто не вечно, не только люди.       Кэмпбелл безучастно угукнула и продолжила свой путь. Прошла мимо навеки запечатлённых в красках мгновений жизни всего сущего, мимо величия природы и её даров. Прошествовала мимо философствующих денди, мимо холодных каменных колонн и ступила на брусчатку площади. К её счастью, у края мостовой выстроились в ряд свободные экипажи. Она обратилась к одному из извозчиков и назвала адрес дома Моррисонов. Заплатив куда более положенного, Эшли расположилась в глубине добротно обшитой повозки, и лишь только уличный свет померк, скрывшись за тёмной велюровой занавеской, погрузив салон в спасительный полумрак, как она наконец позволила себе дать волю чувствам и разразилась беззвучными, горькими рыданиями.