fusion

                    Это полный раздрай. Вообще всë, что происходит. Бомгю даже не перечит, когда Ëнджун вслед за ним из автомобиля выходит. Они не говорят. Только взглядами каждый раз витки новых гравитационных волн испускают — их всё ближе и ближе друг к другу стягивает.       Небесные тела не могут касаться друг друга просто так, процесс их сближения — долгий и неспешный вальс, иногда бурное танго, но тут уже зависит от массы, размеров, излучения... А само касание — фатально.       Они друг друга не касаются, даже когда оказываются в доме. Тишина и прерывающееся шумное дыхание. Друг напротив друга останавливаются и спинами к противоположным стенам приваливаются. Глаза в глаза. Никто не удосужился включить свет. Он и не нужен. Светила в виде маленькой звёздочки предостаточно. Достаточно, чтобы насытить разбушевавшуюся сверхмассивную черную дыру, скрытую в изумрудных глазах. Она, как волк в овечьей шкуре, тянет ближе, надеется ухватиться так цепко, чтобы впитать полностью. Без остатка. Оставить после лишь скопление пыли.       Ёнджун расслабленно выглядеть пытается, даже ленно ладонь поднимает, подзывая к себе. Позволяет ещё раз всё обдумать и решить окончательно. Они оба в этой ситуации не правы. Один жаждет заполучить успокоение в другом, второй желает поглотить и откинуть все странные мысли и чувства. Сексом проблемы не решают, но всегда есть но.       Они сейчас оба друг в друге нуждаются. Так сильно, что почти за гранью.       Бомгю шагает ближе, ладонь к чужой тянет и замирает в нескольких миллиметрах. Они касались до этого, но через ткань. Кожа к коже — будет иначе. Это будет взрыв, образование сверхновой. И они в нём погрязнут. Бомгю понимает, что из него всю душу вытянут, что заберут все силы.       Он согласен.       — Если есть хоть малейшее сомнение, советую отступить.       Кончики ледяных пальцев касаются чужих. Блять, да, Бомгю плавит тут же, он еле-еле на месте устоять умудряется. Колени дрожат, а пульс беснуется нейтронной звездой. Хочется больше, но он уже не уверен, что вообще выживет, если его коснутся в ответ.       Мазохизм ли это, или магнетизм, или гравитационный скачок, устроенный наглым космическим объектом напротив, но Бомгю аккуратно по его руке ведёт. Робко и очень медленно, растягивая каждый удар током от соприкосновения.       — Я просто дразню своего хёна.       Они током друг друга обжигают, испепеляют, поглощают. Тонут друг в друге. Бомгю ни звука не издает, когда его за запястье на себя утягивают, местами меняют и вжимают. Шея становится первым полигоном для поглощения. Бомгю её сам открывает, не позволяет остановиться.       Они оба не правы. Они должны думать о своей выгоде, о том, что после "слияния" всё должно пройти — боль должна утихнуть. Но почему-то все мысли только об одном. Они друг друга желают, сами перед собой безвольны. Их тянет. Так тянет, как никогда и не к кому. И это ошибка. Глобальная. Вселенского масштаба. После окончательного столкновения, после поглощения одного другим — глобальная мировая система пошатнется. Но их уже друга от друга не оттянешь. Процесс запущен.       Шея забита совсем неправильными (не по возрасту старшему Чхве таким заниматься) метками чужих зубов. Ëнджун никогда не кусал своих партнеров. Никогда. Но почему-то с Бомгю в нём не осталось никаких ограничений, мысли были всё темнее, а тихие стоны лишь магнитили и привораживали, почти просили делать больше.       Они — учитель и ученик. Они — магистрант-лис и желторотик-первокурсник. Они совершенно разных полярностей, но именно это по всем законам их и стягивает. До такой степени, что уже даже не различить — где бы начиналось одно тело, а заканчивалось чужое.       Голова кружится, когда поцелуй — слишком трепетный для их положения — заставляет скулить жалобно. Бомгю в волосах чужих закапывается и пропадает теперь навсегда. Его в стену вновь вжимают тяжестью, но он лишь блаженно глаза прикрывает и млеет. Его больше не нужно прятать, теперь нужно заниматься лишь им, касаться, целовать, прижимать, кусать. Сам на себя тянет, не позволяет прекратить, хотя Ëнджун даже не пытался. Они чувствуют одно и то же.       — Ты не пойдёшь завтра на пары. Я не выпущу тебя из дома.       Не угрожает. Константа — самая обычная. Он её озвучивает, будто в бреду, и ладонями накрывает наконец талию утянутую в корсет. Собственный стон мешается с мальчишеским. Как же хочется стянуть всю эту одежду, чтобы не мешалась, чтобы не позволяла укрыть изящное тело.       — И я тебя, так что закрой рот.       Шелестит сипло и кончиком носа о чужой трётся. Заигрывает? Нежничает? Сейчас? Ëнджун почему-то умиляется, слишком неуместно. Его губы всё же трогает улыбка.       Он счастлив?       В данную секунду — безмерно.       — Ты приказываешь мне? Своему хёну?       В нём не осталось гордости, но не подначить не может.       — Я приказываю Ëнджуну, который до сих пор не отнёс меня в кровать.       Кто же знал, что он вот такой. Этот скромный мальчик с милой улыбкой и вечно отведенным в сторону взглядом. Тот, что в самый первый день его на пороге кабинета встретил и, сам того не понимая, поддержал. Его нерешительность и потерянность пробудили в старшем странное желание — он и сам волновался, первая пара, первый опыт и первое впечатление — он почему-то захотел стать ему транквилизатором, успокоителем, защитником. И настолько это желание было нестабильным и прогрессирующим, что Ёнджун перестал чувствовать себя неловко перед аудиторией и слушателями. А стоило услышать имя — как всё встало на свои места. Он мог не из собственной прихоти относиться к нему особенно, он мог делать это, потому что так уже поступали преподаватели. Посадить его за свой стол было одновременно выигрышем и проигрышем для собственного рассудка. Он не мог подавить в себе ощущение превосходства, но и не мог просто так смотреть, ждать чего-то, говорить.       А ещё, ему было до сумасшествия сладко чувствовать, что он был способен оградить его от всего мира самим собой — странно, но до тяжести сердца в груди приятно. Что в первый день, что сегодня. Ёнджуну нравилось быть тем, к кому Бомгю мог прижаться, в чьих руках позволял себе дрожать (не важно по какой причине).       И становится тяжело назвать их случайностью, рандомным числом, неловко брошенными костями, импровизацией. Они словно правда были созданы совсем рядом, совсем близко и ради друг друга.       Бомгю сейчас прекраснее всех космических объектов, живее и податливее, за ним наблюдать хочется постоянно, а он не прячется, не летит со скоростью света, он позволяет, открывается, подаётся. И всё равно непредсказуем. Настолько, что когда его отрывают от пола сжимая до боли бёдра, стонет блаженно и голову откидывает, вновь открывая уже испятнанную шею. Ëнджун старается не думать о том, что боль этого мальчика разбивает и возбуждает до одури. Но от находки очередного общего сам дуреет окончательно и в беспомощную шею вновь вгрызается. Говорят, что до такой степени лучше не доводить, но шея теперь оказывается почти что картой какой-то неизвестной туманности. Алые кровоподтёки из-за разрушенных капилляров, кое-где яркие следы зубов. Ёнджун податливое тело на кровать валит и ни на секунду не отвлекается. Зализывает места, где ощущается слабый привкус крови, прикусывает ушко, целует тонкую кожу за ним, вызывая слезливые просьбы. Его буквально молят себя взять, подставляются, открываются, пьяно одежду тянут. Да, Ëнджун всё ещё в куртке, настолько его приворожили, что он даже не разделся, когда зашёл.       Таким Бомгю хочется дышать, хочется впитывать, хочется его податливостью и открытостью пользоваться. С оттяжкой смаковать каждую эмоцию, каждую реакцию.       — Блять, ты прекрасен.       Искреннее восхищение с губ слетает, пока мальчик под ним лежит распластанный и просящий. Его глаза поблескивают скопившимися невысказанностями, его губы не смыкаются — алые, истерзанные. И всё из-за Ëнджуна, всё из-за его сумасшествия. На шею в алых лепестках смотреть так блаженно-вкусно, но даже сейчас старший Чхве понимает, что утром ему будет стыдно, а Бомгю больно. Одно радует — сейчас их обоих всё устраивает.       — У меня не было никого. Никогда.       Еле произносит, срываясь на полустон-полускулëж. Горячие ладони по бёдрам его гуляют, совершенно бессовестно сжимая по пути кожу до синяков.       — Ты так дрожишь, звёздочка, — совершенно без волнения за чужое состояние, эта реакция на себя заставляет облизнуться и убедиться в правильности своих действий, — скажи спасибо, что я не обезумел до конца и успел взять необходимое с собой.       Из кармана куртки выуживает два, металлического цвета, квадратика и полупустую баночку смазки. Откидывает куда-то выше головы Бомгю и следом за курткой снимает с себя футболку. Младшего не трогает. Как бы ни хотелось кожей к коже. Голова конечно в разумности отказывает, но он берёт во внимание чужое положение. Бомгю нужно расслабить, сделать ему хорошо, заставить забыть обо всём, что было до Ëнджуна. Мягко под коленями подхватывает и на себя тянет. На свои плечи закидывает. Целует скоро в коленку и щекой к голени жмётся. Котом ластится и смотрит хитро — сверху вниз — на разомлевшего Бомгю. Его лицо покрылось возбуждённым румянцем, глаза заволокло дымкой наслаждения.       Тело младшего плавилось, мозг понемногу откладывал тревогу подальше. Доверие — то, без чего Ëнджун не сможет двинуться дальше. Он должен почувствовать, что чужое тело дрожит и горит под ним исключительно от удовольствия. Старший не собирается пользоваться им на самом деле.       Откуда в нём такие чувства, откуда их так много?       Что успело измениться между ними за последние полчаса? Почти всё. Ни один из Чхве не сможет объяснить то, что с ними произошло, и как они вообще к этому времяпрепровождению пришли. Но обоим эти метаморфозы нравились. Настолько, что отрываться друг от друга казалось чем-то неправильным и диким.       — Я хотел быть нежен, но ты так реагируешь на боль, что я теперь потерян совершенно.       Правду говорит и глаза прикрывает. На бедрах ладони останавливает, не двигает, не сжимает. Ждёт.       — Мне нравится то, что ты делаешь, не нужно себя грузить, хён.       Отвечает вполне внятно, при том, что мозг явно уже утянут в саму сингулярность.       — Кричи, если будет нестерпимо.       Склоняется и, клюнув в губы, находит ладонями ширинку чужих брюк. Мысленно сам с собой спорит: оставить ли верх одежды и не тратить время на корсет, или всё же избавиться от всего лишнего. Но вдруг все мысли улетучиваются. Ёнджун зависает на открывшейся ему картине. Бомгю под ним елозит, пытается помочь с себя брюки снять, щебечет что-то смущенно под нос и в глаза своими оленьими внимательно смотрит.       Прекрасен.       Воистину самое красивое, что за свою жизнь видел старший. Бомгю буквально слеплен из всего, что ему нравится. Хочется забрать его себе. Насовсем.       Бомгю вскрикивает, когда его слишком резко переворачивают и лицом в простыни вжимают. Голос скрипит, а низ живота сводит почти болезненно. Его ведет с этого положения. Ему нравится в чужих руках. Именно в этих.       Ёнджун по бедру несдержанно ладонью проезжается, оставляя алый отпечаток, и улыбается тянущемуся глухому стону. Рука съезжает с чужой головы, находит бутылёк, щёлкает крышкой. Бомгю весь напрягается, чуть прогибаясь в спине. Волнение в первый раз — это норма. Старший Чхве смазку в руках греет, меж пальцев растирает и, клюнув в поясницу, принимается гладить сократившиеся мышцы. Медленно по кругу водит, расслабить пытается и лопатки поцелуями засыпает. Бомгю на локти поднимается, больше гнётся и коленями чуть разъезжается. Готов. Ёнджун одним пальцем входит и тут же слышит скулёж с придыханием.       — Какая ты сладость, звёздочка.       В макушку его выдыхает и носом в волосах закапывается, пока мерно движет запястьем. Второй палец шёл туже и погружался дольше. Оба еле дышали, когда ощущали друг друга вот так. Спустя долгие минуты Бомгю попросил стянуть с себя корсет. Ёнджун помог чем смог, продолжая растягивать уже хорошо подающиеся стенки. Двинув рукой как-то слишком резко, даже для себя это было неожиданно, умудряется вызвать такой громкий и жалобный стон, что даже в ушах звенеть начинает.       — Ещё, пожалуйста.       Вокруг запястья возникает чужая ладонь, тянет к себе, ближе. И Ёнджун готов кончить только от того как жалобно звучит сейчас Бомгю. Он поскуливает, буквально двигая рукой Ёнджуна сам, но последний специально каждый раз мимо нужной точки проезжает, вызывая негодование. Вольности вольностями, но такое поведение ему сейчас поощрять не хотелось. Лизнув широким мазком шею, Ёнджун отстранился, откинул чужую руку от своей и дал скорый темп. Угол взял нужный, из-за чего Бомгю под ним чуть ли с ума не сходил. То дёргался навстречу, то напротив, пытался с пальцев соскочить, то подмахивал бёдрами, то от собственных стонов смущался и опадал на кровать, в попытке укрыться от самого себя.       Третий палец шёл совсем легко. Бомгю был расслаблен и разбит совершенно. Его тело источало не просто тепло, оно горело. Горело и плавило Ёнджуна.       Подтянув чужие бедра ближе, оставляет излишки смазки на выгнутой пояснице. С ширинкой разбирается быстро, хоть руки и трясутся. Возбуждение конвульсивно в голову бьёт, из-за чего Ёнджун жмурится. Бомгю дышит шумно, бедрами лениво покачивает и тихо-тихо к себе зовёт.       Слияние.       Ёнджун склоняется, грудью на лопатки Бомгю давит, в постель вжимает и входит. Крик исполненный довольства срывается со звёздных губ, и Ёнджун их в поцелуй грубо утягивает. Рукой шею сжимает и не позволяет от губ своих отвлечься. Даже когда мальчик почти скулит от нехватки воздуха, лишь секундно ослабляет хватку, тут же смыкая горло обратно. Терпеть сложно, но Бомгю должен привыкнуть, должен чувствовать только наслаждение. Именно поэтому, когда младший тазом движет, в попытке сделать круговое движение, Ёнджун отрывается от губ. На оба локтя упирается и первый полный толчок совершает. Бомгю стонет. Так, что теперь Ёнджун кажется задыхается. А младший стон за стоном сыпет, распаляет и своей ладонью чужую ищет. Ёнджун пальцами чужие ловит, сплетая, и с ленивого темпа срывается.       Бедра обжигает от напряжения. Он ведь даже штаны не снял до конца. Как же много ещё загадок у силы притяжения, Ёнджун никогда не ощущал себя настолько несобранным и нетерпеливым. Его прямо тянуло, утягивало, расплющивало. Контроля ни над телом, ни над душой не осталось.       Невнятная просьба коснулась слуха, из-за чего Ёнджун притормозил. Склонился и ткнулся носом во влажный от пота висок.       — Повтори ещё раз, звёздочка.       Шепчет и только сейчас понимает насколько собственный голос дрожит. Его плавит с ощущения чужого жара, с того как Бомгю стонами давится и его внутри сжимает. Такой податливый и слабый под его давлением.       — Поцелуй.       Почти недовольно бурчит, из-за чего Ёнджун бесконтрольно улыбается. Руки расцепляет и отталкивается от кровати, поднимаясь над разморенным телом. Под измученные бедра подхватывает, переворачивает. Любоваться Бомгю именно сейчас идея не из лучших — голову сорвет, и он прямо на месте от сумасшествия умрёт — поэтому, соскользнув с бедер на талию, сжимает и вновь прижимается к чужому телу. Бомгю его ждёт, тут же пальцами в волосах путается, к себе ближе тянет, ножки сильнее раздвигает, позволяя уместиться удобнее. И они соединяются вновь. Грудь к друди — сердце к сердцу.       Как бы ни хотелось продлить это сплетение материй, Ёнджун не может. Он чувствует, что Бомгю тоже по грани тонкой ходит, его стоны уже давно обратились в хриплые всхлипы. От губ припухших отрывается и лбом к чужому жмётся. Ещё немного. Совсем чуть-чуть.       И Бомгю ноготками в заднюю часть шеи впивается изгибаясь в чужих руках. От безысходности в стонах комнату топит, хныча. Его размазало знатно. А с этой картины добило уже и Ёнджуна.       Дышать тяжело. Особенно Бомгю, на котором разлёгся старший Чхве. Но ни один не двигается. Телом к телу хочется теперь постоянно, желательно бесконечно...       Может ли быть так, что искал душу не там, не в том человеке?       Родная душа — это не выбор, не идеал. Бомгю понимает это, только сейчас, лёжа на мерно вздымающейся широкой груди. Ему впервые спокойно, впервые не хочется думать. Впервые мысли сами обходят его стороной, не цепляются. В голове лишь удары чужого сердца. Он ничего больше не слышит. Волосы на макушке еле ощутимо тревожит каждый выдох Ёнджуна. Тянет улыбаться и говорить что-то милое, совсем сейчас неуместное и непозволительное.       — Я думал, что после этого меня отпустит, но пока что наблюдается только прогресс.       Ёнджун признаётся честно, знает, что Бомгю всё поймет. И не удивится, если он его за дверь прямо сейчас выставит. Но он молчит, всё так же расслабленно на груди греется, как воробышек в разгар зимы на теплотрассе. Ёнджун не выдерживает, ладонью в волосах его закапывается и вверх тянет, хочет в глаза заглянуть, удостовериться, что его услышали.       — Не поверишь, но я думал так же. Парень от которого я бежал — предложил мне что-то типа свободных отношений. Я конечно же не согласился, но когда увидел тебя сегодня, понял, что если мне предложишь подобное ты, я соглашусь. Я ужасный человек?       Бархатный грудной смех выбивает из легких Бомгю весь воздух. Он ведь не говорил ничего смешного.       — Прости, но я за здоровые отношения, моя звёздочка.       — Боже, я не это... Боже...       Лицо вмиг заалело, кончики ушей защипало. Бомгю попытался в чужую грудь вновь уткнуться, но его резко дёрнули выше. Столкновение необходимое, почти как воздух. Поцелуй слишком чувственный, до дрожи и всхлипов. По украшенной смущением щеке бежит ладонь, гладит мягко, нежно обводит скулу, спускается к подбородку и давит. Язык проникает внутрь, распаляет, нежит, заставляет полностью на старшего перебраться и самому напор увеличить. Бомгю реально на кванты распадается, вмешивается в чужие, сливается в одно с уже почти родной душой.       Маленькая нежная звёздочка, кто бы мог подумать, оказывается тревожным пульсаром, который находит своё успокоение в сближении с чёрной дырой. Сверхмассивная в свою очередь позволяет пульсару кружиться, ворожить, но не убивает его, не отнимает всю энергию — смешивает их силы, касается, на себя тянет, но на расстоянии держит.       — Ты ведь не уйдешь утром?       Поцелуй с характерным звуком разрывает и ответ ждёт. Кончики носа сталкивает и из-под дрожащих ресниц выглядывает.       — Нет, пока ты не проснешься, не уйду. Там посмотрим. Может ты сам меня выгонишь, — не безосновательно, так как шея, которая сейчас выглядела совершенно нездорово, могла стать поводом для конфликта. Пальцами по ней бережно ведет, гладит воспалённую, кровящую кое-где, кожу.       Бомгю напротив вообще об этом не беспокоится. Уже после первого неверного касания он бы закрылся и все силы бросил на сопротивление. Но ему было безмерно хорошо. Даже пощипывание на шее было ему в радость. Ему подарили возможность быть бескорыстно нужным. Даже не смотря на другую цель в начале. Бомгю был благодарен. А ещё ему было необычно, ощущать на себе внимание человека, который реально может дать эти здоровые отношения. Что он может ждать после пар, обнимать безбоязненно, целовать по-настоящему, он серьёзен, даже когда говорит, что не выпустит из дома. Бомгю ему верит. И тому, что он не уйдёт верит. Потому что Ëнджун слишком настоящий, слишком ощущаемый, слишком близкий. А ведь по нему и не скажешь, что он вот такой. Добрый, заботливый, нежный, совсем как лис, ласковый.       — Я хочу попробовать отсосать хёну, можно?       Ëнджун давится воздухом.       Нет, всё же не выпустят завтра его, а не он.