Arlequin

В подворотне темно и сыро. С крыши рядом стоящего здания на землю медленно капает недавно закончившийся дождь: кап, кап, кап. Этот звук слишком сильно раздражает и так перегруженную систему, вгрызается в подкорку, выводит из себя. Джонни пыхтит своей сигаретой: затяжка, секундная пауза, выдох. Молчит, но его молчание говорит громче любых слов. И смотрит. – Завались, блять, – Ви ощупывает рёбра, нажимает подушечками пальцев сильно, скользит по коже вниз, к липкому тягучему пятну крови, – и отверни свой ебальник от меня. – А что, – затяжка, – смущаешься? Пальцы скользят внутрь, до белой пелены перед глазами, ворочают из стороны в сторону большую рану, ощущают жар и пульсацию крови изнутри. Сидеть пятой точкой на голой влажной земле противно, ещё более противно – пытаться нащупать в своём теле застрявшую пулю. До рипера он не дотянет: слабость, вызванная обильным, пусть и медленным, кровотечением, туман перед глазами и нахождение в какой-то жопе мира намекают прямым текстом, что это его последние часы жизни. Джонни смеётся. – Рвать жопу в поисках лекарства, почти найти выход, но сдохнуть от шальной пули, блять, только мне могло так повезти, – он мигает, яростно отбрасывая сигарету в сторону, сбоит, появляясь то справа, то слева от Ви, мельтешит перед и так с трудом открытыми глазами. Ви кашляет кровью. – Завали пасть, рокербой, – больно просто адски, Ви не уверен, что максдок справится с такими повреждениями даже если достать пулю, но это единственный шанс, – я не сдохну так. В воздухе смешались приятный запах петрикора и металлический запах крови, растекающейся под Ви вязкой багровой лужицей. – А как Ви, как ты сдохнешь? – Джонни вспыхивает как спичка, как бензиновая зажигалка – быстро и горячо, бесит Ви своей истерикой, перекрывая даже невыносимую боль. – От ебучего меня? Будем и дальше радостно пытаться не сдохнуть до момента, пока биочип не расплавит тебе мозги? Когда твоя душонка решит в какой-то момент: «всё, не вывожу существовать, пока, Сильверхенд, тело теперь твоё»? Как ты, блять, сдохнешь? Какая, нахуй, разница? – Ви отшвыривает на землю пулю, и из раны хлынуло ещё больше крови, но, сжав бок одной рукой, другой он из последних сил нащупал ингалятор. Затяжка. Ви чувствует, как спустя мгновение под пальцами перестаёт течь, но рана никаким волшебным образом не исчезает. Кровь останавливается, и на том спасибо, он выиграл для себя ещё какое-то время, возможно, сумеет всё же добраться до дока и не сдохнуть. – Такая, – медленно цедит сквозь зубы, собирая остатки сил в своём теле, опирается рукой на стену позади себя, пачкает каменную кладку кровавыми разводами, – что сейчас сдохнем мы оба. – Он стоит неустойчиво, ещё слегка покачиваясь от слабости, но ощущает, как максдок восполняет недостающий объём крови, придавая потерянных ранее сил. Джонни прямо перед глазами, злющий, как тысяча чертей из Арасаки, но Ви только хмыкает, растянув уголок губ в подобии улыбки. И хватает мужчину за горло, сжимая несуществующую шею до несуществующего хруста. – А так сдохну только я. Бок простреливает от боли, рука разжимается почти сразу, но ещё какое-то мгновение Ви видит на шее Джонни синие следы. Тот сбоит, пропадая из поля зрения, наступает блаженная тишина, разрываемая лишь сиплым «вот бы сразу так, уёбок». Джонни не появляется на долгом и сложном пути в клинику, не появляется даже когда Ви падает от бессилия и на несколько долгих мгновений перестаёт себя ощущать, не появляется, когда Вик орёт во всё горло на Ви, на Мисти, на всё на свете, орёт от страха потерять ещё и Ви. Ви думает: будь Джеки рядом, весь этот пиздец воспринимался бы легче. Он бы непременно сказал: – Амиго, всё будет хорошо, мы найдём выход, – и Ви непременно бы поверил ему, как тот всегда верил Ви. Но самое паршивое, что он никогда больше этого не услышит. Вик ебёт ему мозги ещё долгие два часа, а голова продолжает нещадно раскалываться на части несмотря на обезбол. Мисти бледная, под тонной своего яркого макияжа всё равно бледная, видать Ви сильно перепугал их обоих. И удавиться хочется собственными руками, чтобы не переживали, чтобы не лелеяли глупую и жалкую надежду, ему всё равно не выкарабкаться из всей этой передряги, Джеки нет – и нет выхода. Ви не помнит, как оказывается в клоповнике на восьмом этаже мегабашни, осознаёт себя только повалившись кулем на диван, скидывая своей вознёй в попытке устроиться поудобнее уродливые маленькие диванные подушки. Зашитому и почти затянувшемуся благодаря действиям рипера и фармы боку всё ещё неприятно от того, что Ви лежит на животе, но сейчас как-то абсолютно похуй на тянущую боль, она заземляет в этой реальности, не даёт скатиться основательно в забытие и душевную боль. Ви натыкается вытянутой вперёд рукой на кожу чужих штанов и стонет: – Блять, только не ты, – приподнимает голову, видит Джонни, который по-хозяйски закинул руки на спинку дивана и раздвинул ноги. – Съеби отсюда нахуй, – и опускается обратно, с очередным стоном утыкаясь головой в сиденье дивана. – Прости, солнышко, я не могу, – Джонни крутит в пальцах сигарету, пиксельную, с ненастоящим дымом, вечно зажжёную и никогда не затухающую, как и весь Джонни, и скалит свою пасть в злой усмешке. – Я в твоей тупой головушке. – Лучше бы ты сдох в этой ебучей Арасаке, – бурчит Ви, а Джонни смеётся: громко, заливисто, – окончательно сдох. – Я и сдох, Ви, – он мигает пикселями, бросая тут же исчезнувшую сигарету на пол, явно сбоит от возникшей внезапно ярости и злости, ударяет кулаком по стене, не причиняя боль ни себе, ни Ви, как хотел бы. – Я, блять, не существую! – орёт он знатно, на всю квартиру. Бесится, кипит в голове Ви от злобы, пытается швырять банки газировки со стола, пинать лежащие под ногами подушки, разъебать телек валяющейся неподалёку гантелей. Ви глухо смеётся, всё так же уткнувшись в диван, обивка которого уже отпечаталась красным пятном раздражения на лбу. Будь Джонни настоящим, то соседи непременно бы вызвали копов. – Но ты, – Джонни появляется опять рядом, садится на корточки у обессиленного тела Ви, ладонью путается в волосах, болезненно потянув руку вверх и заставив запрокинуть голову, – ты, сучёныш, существуешь. Уебанский благородный выродок, не ценящий свою жизнь ни на грош, раз готов ей так запросто разбрасываться! Ви ухмыляется прямо в перекошенное от гнева лицо. – И что ты мне сделаешь, имитация человека? Испортишь личико, которое вскорости носить тебе? Или со злости перегрузишь мозги раньше времени? – Ухмылка сменяется злой усмешкой, а в глазах всё ещё ни грамма страха, смирение, да, но не страх. – Джонни, мне абсолютно похуй. – Как же ты меня бесишь, блять! – рычит Сильверхенд, впечатываясь в губы Ви. Сминает их яростным напором, кусается как раненое животное, разве что не скуля от боли и обречённости. Ви не отвечает, дышит лишь быстрее обычного, да кривится от болезненных ощущений в чересчур прогнувшейся спине и от натяжения тонкой свежей кожи в районе раны. Джонни свободную руку тянет к носу, перекрывая кислород, держит несмотря на то, что Ви руками отбиться пытается. Но невыгодная изначально позиция и слабость в теле заставляют его всё же открыть рот дабы глотнуть воздуха. Джонни отпускает тут же, разжимает пальцы, и толкает язык глубоко, хотелось бы в глотку, чтобы не пиздел больше хуйню свою с таким безразличием, и вообще какую-либо хуйню не пиздел, но до глотки не достаёт. Проходят долгие мгновения, целая вечность, состоящая из каких-то двух минут, когда Джонни отпускает Ви, выпутывается из его волос и исчезает в мареве сбитых пикселей. – Сука! – орёт во всю глотку Ви, захлёбываясь внезапно большим количеством выделившейся слюны. – Сука… – откашлявшись, Ви колотит со злости несчастный ни в чём не повинный диван. Душ, призванный погасить кипящую сейчас в нём ярость (только ли свою?), не особо помогает. Ви идёт в тайник, фыркает себе под нос, натыкаясь взглядом на малориан Джонни. Дуло этой пушки хотелось бы затолкать тому в задницу, но Ви достаёт лишь посверкивающий золотом «Нуэ» Джеки, La Chingona Dorada, так он его называл, и садится поближе к инструментам: разобрать, посмотреть, почистить. Хотелось бы отключиться, не чувствовать ничего, но голос Джеки в голове трещит без умолку, затихая в голове лишь тогда, когда на периферии снова маячит невозмутимый Сильверхенд: – Живи. Ради нас обоих, живи несмотря ни на что.