Альтернативные

~B~

      — Ну вот и всё, — выдохнул Сокджин, передавая своему без пяти минут бывшему начальнику последние папки с документами по проектам. Его преемник был выбран и введён в курс дела, Сокджин уходил с лёгким сердцем. И, видимо, эта лёгкость подтолкнула его предложить то, о чём ещё утром он даже не думал. — Давай поужинаем вместе в честь моего последнего дня? Просто поужинаем и пообщаемся.       Сперва Намджун даже подумал, что ему послышалось. Но Сокджин дважды произнёс слово «поужинаем», тут ошибки быть не могло. Потом он даже огляделся, но в кабинете никого, кроме них двоих, не было, вряд ли Сокджин предлагал ужин кому-то невидимому, правда?       — В ресторане? — уточнил Намджун, справившись с изумлением. — Или у тебя?       — В ресторане. Через два квартала прямо по улице открыли новый ресторанчик, я там ещё не был. Но выглядит прилично.       — Хорошо, — Намджун идеально ровно сложил папки на столе, хотя его пальцы чуть подрагивали, — закончу дела и можем пойти. Подождёшь меня около получаса?       — Хорошо, — повторил его слова Сокджин и кивнул. — Мне нужно меньше времени, так что я подожду на ресепшен.       Через полчаса он действительно сидел в низком кресле, улыбаясь корзинке с цветами, что всё ещё благоухала. В офисе была тишина, в этот час там оставались только те, кого никто не ждал дома. Уходить было немного волнительно, всё же год работы не месяц, Сокджин успел привыкнуть и к проектам, и к людям. Но внутри рождалось предвкушение нового, и оттого его губы сами складывались в едва заметную улыбку, а в движениях появилась лёгкость.       — Очень жаль, что вы нас покидаете, господин Ким, — произнесла миловидная секретарша, выпрямившись за стойкой — она переобувалась из туфель на шпильке в более удобную обувь. — Удачи вам во всех делах!       Намджун вышел из кабинета, когда она уже успела убежать, и кивнул:       — Идём.       Он приоткрыл перед Сокджином двери, пропуская его вперёд, в лифте они ехали молча, да и пару кварталов до ресторана прошли в том же молчании. Намджун заговорил только после того, как официант принял их заказ и отошёл от столика.       — Симпатичное место.       Ему было не по себе. Одно дело общаться с Сокджином по работе, там всё было понятно, структурировано, определено. А сейчас над ними висела одна сплошная неопределённость, как туча, преследующая лишь одного Намджуна, но над Сокджином она тоже была — потому что тот был рядом. Прямо напротив. И Намджуну хотелось с ним поговорить просто потому, что он, казалось, целую вечность не разговаривал ни с кем, не считая сотрудников.       И всё же было так неловко…       — Пожалуйста, не волнуйся, — внезапно мягко попросил Сокджин. — Я не преследую никаких целей. Просто хочу отметить с кем-то этот не самый знаменательный в масштабах компании, но лично для меня значимый день. И поблагодарить тебя. Ты был хорошим начальником, Намджун, и многому меня научил. Сейчас, когда надо мной не довлеют обиженные чувства, я могу сказать об этом абсолютно искренне.       — Ты… простил меня? — удивлённо спросил Намджун, чуть сильнее необходимого сжав ножку пустого бокала. — Не обижаешься?       — В конечном счёте это дало толчок чему-то новому, — Сокджин пожал своими великолепными, обтянутыми пиджаком плечами. — Я обижался. Злился, не буду скрывать. Но… Мы оба виноваты. Я должен был спросить. Заявить о намерениях, которые у меня были, но я малодушно ждал твоего первого шага. Я промолчал о своих ожиданиях, а потом расстроился, словно ты мне что-то обещал. Мы оба не были идеальны в той ситуации, но это не та конфетка, которую мне бы хотелось и дальше грызть. Не предлагаю остаться друзьями, но хочу расстаться с тобой на хорошей ноте. Без взаимных огорчений.       — Когда-нибудь я смогу справиться с собственным огорчением, — помолчав немного, сказал Намджун. — Наверное, смогу. Не знаю когда и как, но не может же это болото быть бесконечным. Бесконечна только вселенная, и то не факт, но она состоит не из одних лишь болот, её разнообразие не поддаётся осмыслению…       — Ничто не может быть бесконечным, — согласился Сокджин. — Не мне давать тебе советы, но я, пожалуй, всё же скажу: хороший психотерапевт, продолжительный отпуск и какое-то дело, доставляющее тебе удовольствие, — это неплохой рецепт. И для того, чтобы выбраться из болота, и чтобы простить самого себя. Мы все делаем ошибки, Намджун. Иногда ужасающие, фатальные, затрагивающие не только нас самих, но и людей рядом. Но надо идти дальше, — он говорил всё быстрее, явно волнуясь, но под конец смущённо улыбнулся. — Прости, если это лишнее. Я сам себе это повторяю. Что надо идти дальше, потому что у жизни на тебя могут быть другие интересные планы.       — Наверное, надо начать с психотерапевта, — отозвался Намджун, когда им наконец подали заказ. Бокалы наполнились лёгким, почти безалкогольным фруктовым вином. — Я разучился получать удовольствие от жизни. Иногда я вообще не понимаю, зачем живу. Двигаюсь по инерции, работаю, чтобы было, что поесть. Ем, чтобы не умереть и снова пойти работать. Порой эта карусель замедляет ход и я могу выхватить в тумане чьи-то лица, но… Не знаю, что я при этом чувствую. Особенно когда они смотрят на меня так, как ещё недавно смотрел ты. Или Чимин. Или Тэхён… Уверен, если бы в нашем офисе знали о том, что случилось, я бы шёл каждый раз в кабинет как на эшафот. И толпа была бы счастлива увидеть мои последние минуты на этом свете. Но я не стал бы раскаиваться. Потому что ты, Сокджин, был той остановкой, на которой мне было хорошо. Короткой, слепяще яркой, внезапной, сумасшедшей и незабываемой. Если бы я был другим, я бы всё бросил, схватил тебя в охапку и увёз куда-нибудь далеко-далеко, а потом наслаждался каждой минутой, что нам отмерено на этом свете. Но я не успел этого сделать. Не решился. Не осознал, что это единственный правильный путь. Мне было потрясающе хорошо с тобой: работать, общаться, заниматься сексом. Прости, но это так, я не хочу выкидывать последнее за скобки. Это было важно. И лишиться этого было больно. Но я надеюсь, что ты найдёшь хорошее место. Пусть там и не будет меня. Двигайся дальше, Сокджин. Мне было хорошо не из-за того, какой я. Всё дело было только в тебе.       И он наконец поднял свой бокал, спешно добавляя:       — За тебя, Ким Сокджин. За то, чтобы у тебя всё получилось.       Сокджин, едва не поперхнувшийся его словами, нервно запил их вином, опустив взгляд в тарелку. Он не хотел бы этого слышать, но слова были произнесены. Он не хотел быть чьей-то остановкой, и от этого внутри снова что-то тонко, высоко затрещало.       Однако вкусный ужин позволил ему переключить внимание на еду, а выпитое вино — немного расслабиться. Настолько, что, в ожидании десерта, он внезапно доверительно поделился:       — Знаешь, почему я согласился? Тогда, в первый раз в отеле? Я видел нас во сне. Себя и тебя. Не помню, как ты выглядел, какая у тебя была стрижка или одежда — но знал, что это был ты. Мы шли по песчаному пляжу, и ты держал меня за руку, а я совсем ничего не чувствовал, потому что смотрел как будто со стороны. Сначала я отмахнулся от этого сна, но чем дальше, тем чаще задумывался, как бы это было — ощущать твою руку в своей. У меня бывают странные сны: что-то, что уже давно произошло, или ещё должно произойти, или то, что никогда не произойдёт, но выглядит так реально… Мы выглядели такими счастливыми в том сне, что я позволил этой мысли осесть в своей голове. Чёрт… — он вновь смотрел смущённо и виновато, — это выглядит, словно я хочу тебя вернуть и начать что-то новое. Нет, не хочу. Зачем я тебе всё это объясняю так жалко и нелепо?       — Во сне? — запоздало переспросил Намджун. — Надо же… Я кому-то снюсь.       Эта мысль была странной, словно он опять был виноват: сам того не ведая, приснился Сокджину, заставил думать о себе.       — Не переживай, — добавил Намджун, когда Сокджину подали десерт. Сам он сладкого не заказывал, не заслужил, да и не хотелось. — Даже если бы ты предложил начать всё заново, я бы отказался. — И тут же объяснил, понимая, что вновь слегка шокировал своими речами: — Я не верю в то, что у отношений есть второй шанс. И в то, что я сам для них создан. Мне бы очень этого хотелось, но я уверен, что неотвратимо испортил бы всё. И снова причинил тебе боль.       — Моя семейная история подсказывает, что шанс может быть и второй, и третий, — откликнулся Сокджин, улыбаясь. — Но только если друг без друга невозможно. Я надеюсь, Намджун, что тебе повезёт встретить человека, ради которого ты будешь готов меняться сам и менять обстоятельства. Рядом с которым не упустишь ни единого шанса. Пусть он тебе встретится и вы будете счастливы.       Намджун благодарно кивнул, хоть и не мог примерить на себя это доброе пожелание, как костюм, что сшит на кого-то другого, и даже с виду понятно, что тот ему не подходит.       Счастливые отношения у него уже были. Но недолго. И закончились они крайне печально, ведь Намджун всё ещё тосковал по Чимину, думал о нём, помнил. Слишком мало времени прошло, чтобы отпустить.       — Спасибо тебе за эту возможность поговорить, — сказал он, когда и десертная тарелка перед собеседником опустела. — И за то, какой ты… удивительный человек, Ким Сокджин.       — Во мне нет ничего удивительного, — возразил тот, промакивая губы салфеткой и махнув официанту с просьбой о счёте. — Я самый обычный. И довольно эгоистичный, потому что хочу оставить всё позади и быть счастливым. И тебе желаю того же, и отношения в ощущении счастья далеко не главное. Нам обоим желаю найти силу и гармонию в самих себе.       — Вот поэтому и удивительный, — поспорил Намджун, но на этом их разговор завершился и нужно было расходиться в разные стороны.       Возможно, это была последняя встреча, последний их разговор. И Намджун осторожно, очень деликатно обнял Сокджина уже на улице, прежде чем пожелать ему хорошей дороги и вообще — всего хорошего. И Сокджин так же деликатно коснулся губами его щеки: без сожалений о неслучившемся, без тоски.       Вся тоска досталась Намджуну, и он унёс её с собой в простой гостиничный номер.       Наутро Сокджин позвонил в спа-салон и забронировал сеанс флоатинга на вечер. Новый этап жизни стоило начинать с лёгкости и новых ощущений.       

~~~~~~~***~~~~~~

~A~

             Первой и вполне оправданной мыслью после пробуждения с Хосоком в одной постели было желание убежать. Если не из Сеула, то из этого дома, спешно собрав вещи. Но Чимин проветрился, подумал, попытался успокоиться и остался. Особняк Чонов покинул только Юнхо: со скандалом, обвинениями и громко хлопнувшей дверью напоследок, так громко, что даже вечно спокойный и деликатный дворецкий закатил глаза и что-то буркнул в сторону.       Конечно, это было неприятно. Но Чимин старался не думать об альфе, что так быстро переквалифицировался из «своего» в «бывшего». Всё изменилось буквально в один миг. Чимин действительно не хотел его видеть, потому что одного скандалиста этому прекрасному дому было явно достаточно. А всё то, что он услышал в свой адрес, было низко, отвратительно, унизительно, но всё это было не о нём. Когда бушующие эмоции улеглись, пришло понимание: всё правильно. Им больше не по пути. И Хосок — истинный альфа Чимина — не был основной причиной того, что омега не стал грустить из-за внезапного разрыва. Вся эта истинность была лишь завершающим штрихом в этой картине.       Наступило новое утро — пасмурное, но всё равно светлое; прогноз погоды не мог омрачить настроение Чимина, снова завтракавшего в саду, пользовавшегося моментом, пока не пошёл дождь. В его жизни тоже начался новый этап, и пусть Чимин не был к нему готов, он легко его принял и подстроился под изменившиеся обстоятельства.       — Что у вас там происходит, дорогой мой? — в трубке звучал голос папы, обеспокоенный и недовольный разом. — Рассказывай, Хосок.       Тот выключил музыку, посмотрел на часы — он провёл в музыкальном зале больше трёх часов с пяти утра, — и лёг прямо на паркет.       — Доброй ночи, папа, — устало сказал он. — Чем вызван вопрос, позволь спросить?       — Звонком управляющего, — отозвался родитель. — Что такого произошло, пока нас нет, что вынудило вашего кузена покинуть наш дом? Ты обещал, что всё будет хорошо.       — Папа, я не могу контролировать, сколько пьёт взрослый мужчина, — ровно, сдерживая негодование, отозвался Хосок. — Юнхо напился, оскорбил Чимина, напугал его. Я нахожу такое поведение неприемлемым. И я попросил кузена покинуть наш дом.       — Но мы же одна семья! — возмутился папа. — Сколько раз поведение Чонгука было неприемлемым? Однако мы живём вместе. И умеем относиться к ошибкам других с пониманием. Подумаешь, напился!       — Пожалуйста, не сравнивай проказы и шалости моего брата с омерзительным поведением Юнхо, — голос Хосока похолодел. — Ты меня не услышал? Он напугал и оскорбил Чимина.       — Но Чимин не член нашей семьи, — парировал звонивший. — Почему ты принял его сторону?       — Это временно, — с уверенностью, которой не испытывал, сказал Хосок. — Я буду просить его руки. И я не собираюсь прикрывать мерзость только на основании того, что в нас с кузеном течёт одна кровь. Что в отношении Чимина, что любого другого омеги.       В трубке на несколько долгих секунд повисла оглушительная тишина, словно связь прервалась, но папа просто потрясённо молчал.       — Просить руки… Чимина? — ошеломлённо переспросил он. — Чон Хосок, ты с ума сошёл?!       — Чимин — мой омега. Мой истинный омега. Я буду просить его руки, — твёрдо пообещал Хосок. — Умолять. Если понадобится, в ногах валяться. Я его не отпущу. Я… Я люблю его, папа, — и его голос дрогнул в этом доверчивом признании.       Раздался тяжёлый вздох, и снова повисла тишина. У старшего омеги просто не было слов, пока перед глазами темнело, но обморок не случился, хотя вероятность его наступления была крайне велика.       — Мы обсудим это, когда вернёмся. Это явно не телефонный разговор, — сухо и глухо сказал он наконец. — Пожалуйста, не делай глупостей. Ты взрослый, достойный альфа, Хосок. Не заставляй меня думать, что мы просчитались в твоём воспитании.       — Что ты имеешь в виду? — изумлённо спросил тот. — Каких глупостей? Как взрослый альфа я вижу только один путь. Рука об руку со своим омегой. О чём ты говоришь?       — Не торопись, — голос родителя чуть смягчился, — тебе могло показаться, что вы истинные. Это чувство… Оно не всегда верное. Я понимаю твои намерения, но нужно подождать. Во всём разобраться. И только после принимать такие решения, как предложение руки и сердца.       — Папа. — Хосок рывком сел посреди зала. — Ты когда-нибудь касался своего предназначенного?       — К счастью, нет, — ответил тот. — Но я прекрасно знаю, каково это — касаться того, кого любишь. Это может сбить с толку. Сильные эмоции и ощущения не всегда вызваны истинностью, дорогой.       — Это ни с чем не спутаешь, — мягко сказал Хосок. — Это не то же самое, что прикоснуться к тому, кто волнует твоё сердце и тело.       — Мы обсудим это позже, — повторил папа чуть тише прежнего. — А сейчас я отправлю твоего отца в аптеку за успокоительным. Хорошего тебе дня, дорогой…       Чимин негромко постучался в двери как раз в тот момент, когда звонок был завершён. В руках у него был поднос с кофейником и завтраком. То, что их точно роднило с Чимином из другого мира — это страсть к красивой сервировке.       — Ты и правда здесь, — выдохнул он, нежно улыбнувшись. — Я по всему особняку тебя ищу…       — Не мог уснуть и решил расслабиться, — признался Хосок, глядя на него снизу вверх. Он не посмел повторно предлагать Чимину свою постель, а без него уснуть оказалось невозможно. И, просидев полночи под его дверью, словно Юнхо всё ещё был рядом и мог представлять угрозу, спустился вниз, плотно прикрыв двери, включил музыку и отдался танцу, выплёскивая в него все свои чувства. Всё, что окрыляло и что терзало. И сейчас чувствовал себя взволнованным только разговором с папой и видом своего предназначенного омеги. На другое сил не осталось. — Ты отдохнул, милый?       — Да, — кивнул тот, опуская поднос прямо на пол, — и приготовил завтрак. Надеюсь, тебе понравится.       Всё, что было на тарелках, выглядело весьма по-европейски, но очень аппетитно, а скоро комнату наполнил аромат свежего кофе, который Чимин грациозно разлил по двум чашкам.       — Почему ты не мог уснуть? — спросил он, протягивая одну из них Хосоку.       После первого же глотка по лицу Хосока разлилось удовлетворение. Не вкусом кофе, хотя и тот был хорош, а тем, чьими руками он был приготовлен. И это удовольствие разоружило его, заставив быть прямолинейнее, чем он собирался.       — Хотел прикоснуться к тебе, — негромко сказал он, наблюдая за лицом Чимина. — Ненавидел все двери и стены, что нас разделяли. И много думал. О тебе. И… о Сокджине.       Сперва на лице Чимина читалось загадочно-сладостное выражение, а в глазах мелькнули яркие искры удовольствия, но потом он тихонько вздохнул, меняясь в лице.       — Мне жаль, что так получилось, — признался омега. — Наверняка вы были отличной парой. Я не хотел разрушать ваши отношения…       — А мне — нет, — перебил Хосок. — Мы с Сокджином ещё в старших классах договорились, что будем вместе, чтобы от нас отстали родители с постоянным «отношения — это важная часть жизни». Мы договорились, что будем прикрытием друг для друга, а если никого не встретим до тридцати, то тогда обсудим наши планы на свадьбу уже серьёзно. Мы оба знали, что второй может… ну, на истинность ни один из нас особо не надеялся, но оба знали, что у любого из нас могут появиться по-настоящему сильные чувства. Это не проблема, милый. Но Сокджин… Он ждёт ребёнка. Моего ребёнка. И это тоже не проблема, но всё это вызывает столько мыслей.       Чашка в руках Чимина дрогнула, а кофе едва не расплескался на лёгкие светлые брюки.       — И что вы… планируете делать? — тихо спросил он, сделав пару глотков и отставив чашку. — Пожалуйста, Хосок, только не говори, что… хочешь быть с нами обоими одновременно. К этому я точно не готов и никогда не буду.       — В каком смысле — с обоими? — непонимающе переспросил тот. — Ты мой омега, я планирую просить твоей руки. — Наверное, было совсем не романтично заявлять об этом с деловой сосредоточенностью, сидя по-турецки посреди музыкального зала после нескольких часов такого нужного, но изнурительного танца. Но Хосок смотрел на Чимина таким сияюще-счастливым, пронзительно-нежным взглядом, что это изрядно искупало приземлённость момента. — Не всегда родители вместе, но это не мешает им обоим воспитывать общего ребёнка. Или это… Это будет для тебя неприятно?       И вот теперь его взгляд стал растерянным и почти испуганным. Потому что об этом он не подумал, не подумал о самом главном — о реакции его истинного омеги на ребёнка от омеги другого.       Чимин какое-то время молчал, разглядывая то пальцы Хосока, то еду на подносе, то собственные пальцы.       — Я не святой, — наконец сказал он, поднимая взгляд к лицу альфы, — и это неожиданно. Неприятно… Наверное, потому, что неожиданно. И я не знаю, куда нас это приведёт. Мне не хотелось бы, чтобы Сокджин меня ненавидел. Просто потому, что он твой друг, а я надеюсь нравиться твоим друзьям и семье. Но даже если он будет ненавидеть, я постараюсь договориться с ним. Ради тебя, Хосок. Мы — предназначенные, мы должны принимать друг друга, уважая то, что с нами было раньше, до нашей встречи. Даже если это будет непросто, я должен принять.       — Прости, — виновато попросил Хосок, протягивая руку и нежно забирая его пальцы в свои. — Не успеваешь ты освоиться с одним, как я даю тебе новые поводы для переживаний. Я сам узнал об этом только вчера. Но мне показалось, лучше сказать сейчас, чтобы ты понимал, что… Я не подарок, Чимин. Но больше ничто в моём прошлом не сможет причинить тебе боль или неудовольствие.       Его взгляд стал просящим, когда он осторожно потянул его к себе, чтобы вдохнуть нежную фрезию и найти в ней то, что заставляло сердце частить.       — Спасибо за твоё терпение, — хрипловато шепнул он. — За понимание.       Чимин сам не понял, как оказался сидящим на колене Хосока, но не отпрянул, осознав, а наоборот — прижался ещё ближе, укладывая руки на его плечи.       — Не подарок? — пытливо вгляделся в его глаза, чуть приподняв брови. — Красивый, статный, умеющий видеть красоту в искусстве, заботливый, честный… и потрясающе сексуальный. Как это — не подарок? Самый лучший подарок, который преподносила мне жизнь. Пусть и с условиями, — промурлыкал он, — но с ними мы как-нибудь разберёмся.       Омега не хотел сейчас препарировать свои мысли о чужом ребёнке. Не в момент, когда Хосок находился так близко и так на него смотрел, что внутри всё трепетало и тонко звенело.       — Поцелуй меня, — требовательно шепнул Чимин.       Это было заслугой и наукой Сокджина — Хосок любил поцелуи; не как прелюдию к удовольствию, а как удовольствие само по себе. Губы Чимина были чистым соблазном, прикосновение к ним — драгоценным даром небес. И за первым прикосновением, уверенным, но трепетным, последовало второе. Узкая сильная ладонь обрамила щёку Чимина, когда в поцелуй включились языки, и Хосок прикрыл сияющие восторгом глаза. Потому что это не было похоже ни на что, испытанное им в жизни: целовать своего предназначенного, задыхаться от нежности и счастья в этом поцелуе, чувствовать себя всесильным и покорившимся.       Ещё пару дней назад у Чимина был другой альфа, и следы его не испарились до конца, хоть омега и поспешил вычеркнуть его из воспоминаний. Но целуя Хосока — мягко, влажно, тягуче, словно их губы и языки передавали друг другу не только нежность и ласку, а медовые сладости, начинка которых таяла от тепла и растекалась во рту, — Чимин знал: других уже не будет. В мире множество альф: мужественных, достойных, сильных. Но он уже никогда не подпустит к себе никого другого. Не посмотрит в их сторону. Все будут интересны только как люди, но никогда не смогут его взволновать. Останется только Хосок. Предназначенный. Единственный.       И сейчас Чимин пил его дыхание, пока собственное сбивалось. Их сердца, запертые под столкнувшимися грудными клетками, легко уловили общий ритм биения. А когда воздуха стало мало обоим, Чимин мягко отпустил губы Хосока, но тут же прижался лбом к его лбу и улыбался, как ненормальный, ошеломлённый, взбудораженный, но влюблённый по самую макушку.       — Твой прекрасный завтрак остынет. — Проблемы и раздумья не исчезли по мановению волшебства, но сейчас в глубине тёмных глаз альфы светились не они, а игривое предвкушение. — Покормишь меня?       — О-о, этого я тебе точно не прощу! — заявил Чимин, не сдерживая озорства. — Если ты не попробуешь мой первый завтрак, над которым я старался, как никогда прежде. Не прощу. С чем ты предпочитаешь тосты, дорогой? Масло, джем или… мои поцелуи?       — Джем, — после некоторого раздумья решил Хосок, дразняще улыбаясь. — С твоими поцелуями. И я должен предупредить, что намерен целовать твои пальцы всякий раз, когда они окажутся рядом с моими губами.       — Держи меня крепче, — попросил Чимин, изворачиваясь и наклоняясь к подносу в надёжном кольце рук. — Кстати, ты… приглашал меня на яхту. Я тут подумал… и согласен поехать с тобой, если твоё предложение ещё в силе, — ласково поддразнил он, возвращаясь в исходное положение с кусочком золотистого хлеба, на котором поблёскивал клубничный джем. — Прошу, угощайся.       Хосок потянулся к нему, аккуратно откусывая по небольшому кусочку, пока не обхватил вместе с последним пальцы Чимина, почти тут же выпустив их, но оставив ощущение жаркой влажной нежности.       — Ты прекрасно готовишь, — восхитился он ниже, чем обычно. — Это самый незабываемый завтрак в моей жизни.       — Это только начало, — отозвался Чимин. — Попробуй омлет, и ты вознесёшься от удовольствия…       Кусочек нежного, облачно-воздушного, почти тающего на языке омлета Чимин подал Хосоку уже с вилки, но тут же прижался губами к уголку его губ, добавляя ощущений. А отстранившись, залюбовался блаженством, проступившим на лице альфы. Наверное, сейчас был идеальный момент, чтобы попросить его замереть и спешно найти карандаш и бумагу, но Чимин не мог оторваться и просто смотрел, запечатлевая эту картину в сознании.       Это был лучший завтрак в жизни Хосока: приготовленный его омегой, сидевшим на его колене и в его объятиях. Сейчас Чимин мог бы скормить ему что угодно, но к чувству упоительного сердечного восторга примешивался восторг гастрономический — это было действительно вкусно. И становилось ещё вкуснее от неторопливости процесса, которая давала время и возможность насладиться и едой, и удовольствием на лице Чимина.       Хосок не скупился на благодарность. Она переливалась в красивых глазах и щедро рассыпалась поцелуями: то аккуратных пальцев, то некрупных ладоней, то нежной бархатистой щеки омеги, которая оказалась рядом.       — Так что насчёт яхты? — мурлыкнул Чимин, когда от завтрака остались лишь приятные воспоминания. С колен альфы он подниматься не спешил.       — Я позвоню сегодня же и забронирую на вечер пятницы, — с двойным удовольствием — потому что видеть предвкушение в сияющих глазах-полумесяцах было удовольствием особым, — пообещал Хосок. — На выходные.       Он осторожно наклонил голову, оставляя за Чимином возможность остановить его одним словом, и вдохнул опьяняющий цветочный аромат прямо с его шеи. Хотелось прикоснуться носом и губами, но он только дышал им, и от этого разлитый в комнате кедр прогревался на солнце.       — Надеюсь, нам повезёт с погодой, — Чимин блаженно прикрыл ресницы, медленно, но неотвратимо наклоняя голову, открывая своему альфе больше пространства, — но даже если будет облачно, я стану твоим личным солнышком…       — Ты уже… — выдохнул Хосок, припечатывая слова невесомым поцелуем, — моё солнышко.       И замер так, зарывшись носом между шеей и плечом, набирая полные лёгкие и горячо щекоча короткими выдохами. Чимин млел от этой близости, сладко жмурился и ласково перебирал пальцами волосы Хосока. А потом неожиданно сказал:       — Если ты снова не сможешь уснуть, не стесняйся, приходи ко мне.       — Я приду, — раскатисто выдохнул Хосок, не сдерживая ликования от нежданного расширения границ дозволенного и открывающихся перспектив.