Альтернативные

      Для того чтобы освободить выходные, Юнги едва находил время поесть и выспаться. А ещё были архивы, в которых он искал хоть что-то, что приведёт к разгадке чёртова зеркала, танцевальные занятия и обеды по воскресеньям. Но это того стоило, потому что нагружать себя работой, забывая об отдыхе, он вдохновенно умел и так, а планы на уикенд придавали его трудоголизму хоть какую-то осмысленность. Впрочем, вынужденной осмысленности хватало и так: возможность заниматься творчеством требовала сначала оплачивать помещение, зарплату сотрудникам и новые инструменты. И эти насущные нужды были, к сожалению, не менее важны, чем возможность погулять с Хосоком среди недели вечером по набережной или заехать проведать Чимина, который со своим зеркалом совсем одичал.       О том, что к ним присоединится Тэхён, Юнги сообщил Сокджину накануне по телефону.       — Надеюсь, это не проблема? — осторожно поинтересовался он, пока Сокджин сосредоточенно сопел в трубку, прежде чем решить:       — Не проблема. Думаю, мы все приятно проведём время.       Лучшим временем для рыбалки, как известно, было ранее утро, а до места нужно было ещё добраться, поэтому они встретились в пятницу вечером, на двух машинах: Юнги с Хосоком заехали за Сокджином, Тэхён был на своей.       Ещё раз сверились, что взяли всё, что нужно, и двинулись в дальний пригород, стараясь не застрять в пробках на выезде.       Место, куда они направлялись, было относительно тихим, но вполне обустроенным: въезд на территорию заказника по договорённости и за отдельную сумму, площадка для кемпинга, лодки и снасти напрокат. Всё было цивилизованно, никакой незаконной ловли. Но Тэхён так переживал, словно могло случиться что-то неприятное. Волновался ужасно, хоть и не планировал это хоть кому-то демонстрировать. Как припарковались и выгрузили вещи из багажников, он сразу занялся установкой палатки, поставив на берег внушительных размеров фонарь, чтобы в темноте не запутаться.       А Хосок занялся костром, поглядывая на Юнги, тоже ставившего для них отдельную палатку. И внутри него царило приятное предвкушение: совместные ночёвки у них с Юнги уже случались, и не раз, но так романтично — на природе, под звёздами — всё предстояло впервые. И то, что они были не одни, ни капли не смущало.       — Тебе помочь? — Сокджин, закончивший с установкой жилища на эти выходные раньше прочих, выставлял контейнеры с едой на раскладной столик. Он наготовил много, отвлекая себя простыми действиями от мыслей, которые не беспокоили, но волновали. Приятно волновали, потому что возможность посмотреть на Тэхёна поближе отдавалась внутри чем-то неясным.       Он ещё раз поблагодарил сообщением за подарок, опробовав услугу и почувствовав себя в моменте возродившимся фениксом. Но личная переписка никогда не была его сильной стороной, слова на экране телефона выглядели официальными и сухими. Но, возможно, лично…       — Подержи, пожалуйста, — попросил Хосок, вручая ему горелку, чтобы сложить поленья в металлическом костровище в какую-то особенную скульптурную композицию. — Спасибо.       Сегодня не планировалось барбекю — но какая же ночь у озера, да без костра? И Хосок страшно любил огонь как явление, только если то, конечно, не приносило разрушений, а было заключено в рамки металлических объятий.       — Отлично-о, — довольно протянул он, глядя на то, как быстро занимается пламя. — Юнги, Тэхён, заканчивайте уже и идите к нам!       — Идём, идём, — отозвался Юнги, разместив в поставленной палатке всё нужное для комфортного сна, чтобы, оказавшись там, можно было сразу же лечь. Он подошёл, тихо жмурясь от удовольствия, и придержал Хосока за руку.       — Слышишь, милый? Вода плещет…       — Она шепчет о том, какой ты прекрасный, — шутливо, но безумно ласково отозвался Хосок, тут же заключая его в объятия и любуясь его лицом в отблесках пламени.       Подошедший к ним Тэхён едва слышно вздохнул. Он старался привыкнуть к тому, какие эти двое влюблённые и постоянно слипшиеся, словно две пельмешки, но не обращать на них внимания пока не получалось. Наверное, не будь с ними Сокджина, он бы обязательно что-нибудь ляпнул, поддразнил, съязвил, но он был непривычно молчалив, отодвинул от стола складное кресло, взял бутылку воды и сделал пару глотков, усевшись.       — Давайте поедим, — взмолился Сокджин. — Я такой голодный! Тэхён, мяса или овощей?       Юнги, придвинув Хосока вместе с креслом к себе поближе, уже наполнял его тарелку всем, до чего мог дотянуться, и с такой щедростью, словно о вреде переедания на ночь никогда не слышал.       — И того и другого, если можно, — попросил Тэхён, протягивая ему пустую тарелку. — Спасибо большое. Открыть тебе лимонад? Или пиво?       Хосок смотрел сейчас в основном только на Юнги, выражая все чувства жарким взглядом и яркой улыбкой, но всё же слышал, как двое других парней разговаривали между собой. И это радовало, потому что ему бы не хотелось, чтобы те скучали и отмалчивались по какой-то причине. Хотя, в таком случае он бы точно попытался их разговорить, но для этого пришлось бы отвлекаться от романтического перешёптывания с Юнги.       — Пиво, пожалуйста, — отозвался Сокджин, ловко наполнив тарелку понемногу из каждого контейнера. — Если будет не остро, есть соус. Приятного аппетита.       — О, Сокджин, очень вкусно, — заулыбался Юнги, попробовав. — Ты отлично готовишь.       — У меня просто было свободное время, — тот скромно, но польщённо опустил взгляд на своё пиво. — Надеюсь, нас ждут приятные выходные. И, конечно, отличная рыбалка.       — Действительно вкусно, — поддержал Тэхён, но так осторожно и негромко, словно боялся кого-то разбудить в этой ночи.       — Если я сегодня лопну, это будет на твоей совести, Сокджин, — хохотнул Хосок, который не мог оторваться от мяса. — Уверен, всё будет отлично! Эти выходные уже превосходно начались. Юнги, дорогой, а ты в курсе, что я планирую потанцевать с тобой под звёздами? — спросил он уже тише.       — Я бы запомнил, скажи ты мне об этом раньше, — мурлыкнул тот. — Но мне нравится этот сюрприз. Поверхность кажется достаточно ровной.       — Можем устроить это завтра, всё же перед рыбалкой нам стоит выспаться, а я не только танцевать планирую, — сообщил Хосок уже над ухом — низко и многообещающе.       И пусть Тэхён толком не разобрал слов, но в свете от костра и фонаря было видно, как изменилось лицо Юнги, на которое он почти случайно взглянул. И он снова еле сдержался, прикусив язык.       Юнги, сердце которого куда-то заторопилось, сжал колено своего парня под столом. Отчаянно захотелось отмотать время вперёд, мимо долгожданной рыбалки, к следующему вечеру.       — Отправляемся на лодке все вместе? — уточнил Сокджин, не подозревая, какая угроза нависла над планами посидеть с удочкой. — Хосок, ты решился или будешь ждать нас на берегу? Тэхён?       Он водил взглядом между сидящими за столом, между делом подложив в тарелку Тэхёна остро-пряной говядины, которая исчезала быстрее всего.       — А давайте пару лодок возьмём, — предложил тот, стараясь больше не смотреть в сторону влюблённых. Ну невозможно же столько сдерживаться от традиционных колкостей! — Если получится.       — Отличная мысль, — подхватил Хосок, заставляя себя чуть отстраниться от Юнги, но это было ещё сложнее, чем оторваться от вкусного мяса. — Дорогой, доверишь мне вёсла? Я тебя увезу в самое тихое, но о-очень рыбное место… — он снова шутил, но, кажется, не о рыбе мечтал и говорил.       Сокджин заволновался отчётливее, поймав вопрошающий взгляд Юнги. Одно дело было провести с Тэхёном в лодке несколько часов в сопровождении друзей, под их неозвученным, но ощутимым покровительством, а наедине… Совсем другое. И Сокджин засомневался, готов ли он, но, когда Юнги успокаивающе кивнул и уже открыл было рот, чтобы привести аргументы против, выпалил:       — Хорошо.       — Пусть будет две, — согласился Юнги, ещё на миг задержав испытующий взгляд. И тут же расслабленно обернулся к Хосоку, лукаво щурясь. — А это точно будет рыбное место, милый? Потому что я планирую приготовить то, что мы поймаем.       — Это я тебе гарантирую, — проурчал Хосок, дразняще поглаживая его по пояснице кончиками пальцев, бессовестно забираясь прямо под одежду, но руки у него всегда были тёплыми — кровь горячая. — Мой папа — заядлый рыбак, я с ним в детстве много времени провёл в лодке. И многому научился. Не волнуйся, голодными мы не останемся в любом случае…       — Давайте тогда ляжем пораньше, — предложил Сокджин. — Вставать придётся очень рано.       — Верная мысль, — согласился Юнги, целуя выуженные из-под ткани пальцы Хосока. — Неделя была тяжёлой, вставать рано. Нужно отдохнуть. Умывайся, милый, мы с Тэхёном приберём стол.       — Буду ждать тебя в палатке, — и даже это со стороны Хосока звучало так пробирающе, что Тэхён чуть не подавился пивом. Ничего приличного он при этом не представил.       — Высказывайся, — предложил ему Юнги, когда они остались у стола вдвоём. — Ты же до утра не доживёшь, если проглотишь все свои колкости. А они, в отличие от вкусного ужина, не пойдут тебе на пользу.       — Колкости уместны в моменте, — хмыкнул тот, собирая одноразовые тарелки в мусорный пакет. — А все моменты явно упущены. Не переживай, я как-нибудь выживу. А завтра у вас двоих будет возможность остаться в живых, если вы поплывёте отдельно. Вот ничего не имею против, но, знаешь ли, когда напротив сидит Сокджин, невозможно не завидовать вашим отношениям.       — Ты здесь не чтобы завидовать нашим, а чтобы строить свои, — отозвался Юнги непривычно мягко. — Помни: сложно только первые минуты, пока он не освоится. Сокджин прекрасный собеседник, весёлый и лёгкий. Не позволяй вам обоим смущённо молчать.       Тэхён поднял на него взгляд.       — Легко сказать. Но как быть, когда вы так смущаете? — буркнул он. — Спасибо, что не целуетесь до потери кислорода при нас, мол, смотрите и учитесь, как надо. Чёрт, — он завязал пакет узлом, закончив со сбором мусора, — извини, это реально грубо получилось. Но у вас очень… сексуальная энергетика. А я, блин, живой человек, которому нравится парень, который нравиться не должен…       Юнги успел сделать страшное лицо, но было поздно. Бесшумно выступивший из темноты под свет фонаря Сокджин лицом напоминал античную статую. Очень красивую статую богини возмездия.       — Не должен? — переспросил он. — Доброй ночи. Увидимся утром.       — Блядь, — выдохнул Тэхён едва слышно, но вовсе не потому, что не привык материться вслух. Просто голос внезапно пропал от волнения. И самому себе захотелось врезать. — Сокджин!       Он бросил пакет с мусором, не заботясь о нём, это сейчас вообще не волновало. И поспешил следом за уходящим к своей палатке парнем, но тот скрылся внутри. Оставалось только ещё раз тихо ругнуться, поникнув снаружи.       — Надеюсь, мы все вернёмся из этой поездки живыми, — тихонько пробормотал чуть позже Юнги, забираясь в палатку под бок к Хосоку. И сразу же обнял его, прижимая к себе ближе и в темноте безошибочно находя губами любимые скулы. — Доброй ночи, милый…       Но руки оглаживали и нежили, не приближая сон, а скорее будоража — и тело, и воображение. И остановиться было нужно, но так трудно, что Юнги без зазрения совести оставил это право Хосоку.       — Что успело случиться за эти двадцать шесть минут? — спросил тот, шумно вздыхая от каждого поцелуя и прикосновения.       Их поцелуи наедине часто были жаркими, особенно когда случались в постели, а ладони раз за разом становились всё смелее и требовательнее, но сейчас Хосок резко перевернул страницу летописи их близости — он устроил обе руки на ягодицах Юнги и крепко сжал их, незабываемо-бессовестно.       — Один успел сказать лишнее, а второй — услышать это. — Слова смазывались прикосновениями губ к коже. — Взрослые мальчики, сами разберутся.       И Хосок не стал больше ничего уточнять. Правда же: взрослые. То, что Сокджин симпатизировал Тэхёну, было заметно, но о том, во что это выльется, Хосок не задумывался. Отношения двоих — это всегда их личное дело. И даже если Хосоку было любопытно, просто по-человечески, по-дружески, сейчас ему точно не хотелось думать о других парнях, когда в палатке были только он и Юнги. В тёмной широкой палатке, в которой он прижимал к себе своего парня так, словно стены вокруг резко сузились, а пространства совсем не осталось. Хосок покорно подставлял шею под поцелуи, одобрительно, пусть и негромко урча, затягивая Юнги на себя вместо одеяла, хоть и холодно ему ни разу не было. А руки его совершенно точно обнаглели: забирались прямо под ткань, то задирая футболку, то оттягивая резинку на мягких штанах.       Юнги никогда не доверял вспыхнувшей страсти и спринтерским забегам. Первая отступала так же быстро, как появлялась, а быстрый результат второго давал лишь короткое удовлетворение. Желание он распознал сразу же, если не при первой, то при второй встрече, но не торопился, подкармливая и распаляя его методично и планомерно — взглядами, прикосновениями, поцелуями. Но этой ночью Хосок плеснул в этот тихий костёр чистого спирта, и пламя вспыхнуло ярким светом, уничтожая всю осторожность и предусмотрительность.       Ни ранний подъём, ни походные условия не смущали Юнги, когда ладони Хосока оглаживали его под одеждой, а потом и избавляли от неё, не спрашивая разрешения, но ощущая его, распознавая в каждом ответном прикосновении.       Хосок и сам не торопился поддаваться жаркому пламени, что рождалось внутри даже от одного взгляда на Юнги, но мог его контролировать, давая им обоим время сблизиться эмоционально и душевно. Огонь взаимности мог легко уничтожить их обоих, и счастье было сгореть в нём, поддавшись, но то, останется ли что-то от огня, зависело от его стабильности. Легче лёгкого было поднести горящую спичку к поленьям в костре, зная, что дерево загорится. А любая стабильность требовала усилий и времени — как тот же огонь требовал кислорода, а не только искры. Страсть могла вспыхнуть моментально, красиво и завораживающе взмывая к небесам танцующими огненными лепестками. Но Хосок жаждал большего. Он искал любви.       Сейчас, в темноте, он не видел всей красоты обнажённого тела Юнги, но чувствовал её руками, впитывал ладонями, что становились всё горячее, словно касались пламени или сами несли его в себе. А скоро и сам стремительно и решительно разделся, уравнивая их в этой обнажённости, не представляя другого варианта.       Но сказать всё же стоило:       — Ты можешь остановить меня в любой момент, хоть я и не хочу останавливаться.       — Ни тебя, ни себя я не хочу останавливать, — короткими выдохами шепнул Юнги, изучая ладонями его спину, сильную, шелковистую, литую. Он уже касался её, касался Хосока, когда они вместе принимали ванну, но это было знакомством совершенно новым, и руки жадно оглаживали упругие мышцы, пока в голове одна за одной отключались мысли. Сейчас они были не нужны.       А поцелуй был необходим, и Юнги потянулся за ним, сплетая в сокровенном танце языки, что стремились приласкать и получить своё. Этот поцелуй воспринимался совершенно иначе, чем все его предшественники. И из-за отсутствия одежды, и из-за положения — Хосок впервые так откровенно и тесно прижимался к Юнги сверху. И из-за темноты вокруг и тишины за пределами палатки, отчего каждый выдох звучал громче. Но Хосока совершенно не заботило то, что их кто-то может услышать. В конце концов, соседи по кемпингу — взрослые люди.       В их мире человеческое тело не источало какого-то яркого запаха, схожего с цветочным или древесным, но Хосок мог поклясться, что собирал с кожи Юнги носом целый букет ароматов, пока покрывал отрывистыми поцелуями его шею и плечи, не разбираясь, что участвовало в этом запахе, при этом совершенно точно утопая в нём. И жадно втянул в себя этот букет уже в районе пупка Юнги, позволяя себе не только дышать, но и пробовать на вкус — размашистыми влажными касаниями шершавого языка по чувствительной коже. Мышцы пресса сократились и напряглись под лаской, а Юнги сдавленно, едва слышно застонал, вплетая пальцы в волосы Хосока и бездумно прижимая его голову ближе. Первая волна сладостной дрожи предвкушения прокатилась по телу, и он изогнулся, вжимаясь ближе всем собой: и бёдрами, и ладонями.       Губы Юнги уже не раз испытали на себе, насколько жаркими могли быть губы Хосока, а сейчас это испытывали живот и бёдра — совсем другие ощущения, новые и оглушающие, выбивающие последние мысли из головы, кроме одной — чтобы это не прекращалось. Хосок не просто ласкал, он упивался, благодарно урча, потому что за эту возможность действительно нужно было благодарить, пусть и не словами, а лишь мягкими раскатистыми звуками. В такой волшебный момент слова были не нужны, как и мысли о чём-то стороннем. Была только дразнящая, но всё более смелая ласка, выдохи, оседающие на коже, острые, но не болезненные укусы на бедренных косточках и пальцы, что танцевали на теле возлюбленного. На контрасте — легко и почти ненавязчиво, трепетно, нежно, и это сводило с ума лишь сильнее.       Ласкал ли кто-то тело Юнги с таким упоением раньше? Это было неважно, всё в этом моменте стало неважным, кроме Хосока, его горячих губ и ласковых рук. И хотелось ещё больше, ярче, плотнее, и вместе с тем — целовать самому, потому что огонь, в который его погружал Хосок, едва ли не пугал новизной и силой ощущений. Но Юнги только толкнулся бёдрами навстречу, не понуждая, но призывая к ласке ещё более откровенной.       Обе его ладони уже нашли место на затылке Хосока, перебирая волосы, поддразнивая кожу нежными касаниями ногтей, изредка спускаясь на шею, чтобы потом массирующими движениями вернуться к вискам. Пальцы стянули резинку с туго затянутых в хвост волос, и Юнги несдержанно, прерывисто ахнул, когда длинные мягкие пряди легли на его живот и бёдра. Совсем новое ощущение — острое, интимное, будоражащее в своей простоте. И следующее прикосновение тоже было простым, но самым правильным и желанным для них обоих: язык Хосока очертил контуры возбуждённого члена Юнги, прошёлся по всей длине, пока он сам чутко вслушивался в реакцию и с трудом сдерживался, чтобы не обхватить его уже губами так плотно, как только мог. Так глубоко, как только мог.       — Умоляю, — прохрипел Юнги, перемалывая в себе желание сильнее надавить на чужой затылок. Но нетерпеливо зачесал часть волос от лица Хосока, чтобы те ему не мешали, и скрутил их, зажимая в горсти.       Дважды просить не пришлось — Хосок и сам этого жаждал, так сильно, что не будь вокруг так темно, перед глазами бы точно потемнело.       Они обсуждали нюансы в отношениях, но если однажды речь зайдёт о пристрастиях в постели, Хосок точно не станет скрывать, что оральные ласки для него — что-то особенное, горячо любимое, и при этом совершенно неважно, в какой позиции он при этом находится: как дарящий их или получающий. Помимо простоты исполнения, этот процесс имел массу преимуществ — при грамотном подходе неприятные ощущения отсутствовали, как во время, так и после, а по степени откровенности и удовольствия минет ничуть не уступал сексу с проникновением, а порой даже и выигрывал.       Хосок уже не дразнил, с этим справлялись кончики волос, что выбивались из импровизированной причёски в хватке Юнги, щекотали кожу, укладывались на неё кольцами, чтобы через мгновение выпрямиться и снова улечься — уже в другом рисунке и порядке. И с такой жадностью Юнги точно ещё не ласкали. С таким огнём, заключённым в плену губ и пляшущим на языке.       Одну руку всё же пришлось выпутать из шёлкового плена, чтобы прижать ко рту: Юнги давился выдохами и стонами, что рождались в груди и требовали выхода. Но дрожь тела была не менее красноречива, выдавая и его восторг, и жажду. И он покорился, уже и не думая перехватить инициативу, а только наслаждаясь этим моментом, этими губами и этим языком, что могли своим огнём уничтожить и возродить целую вселенную. В масштабе головы Юнги — так точно могли.       Он лишь жалел, что в темноте не может этого видеть. Хотя глаза привыкли к ночному мраку, он различал лишь светлеющий силуэт, и эта смазанность цветов и линий будоражила и заводила не меньше — все органы чувств были дезориентированы, кроме ощущений.       Говорят, по тому, как человек танцует, можно определить, каким он окажется в постели, и Чон Хосок точно подтверждал всем собой это утверждение, а может, даже и увековечивал. Что в танце, что в ласках он был смел и уверен, неистов и горяч. Невозможно было не восхититься, не поддаться его огню — только признать эту божественную могущественную силу, благодаря которой человечество выживало в самых суровых условиях. Хосок совершенно точно был создан из огня, и если однажды произнесённое Тэхёном утверждение о Юнги как о ледяном создании, было бы верным, а не его традиционной колкостью, от этого льда уже точно ничего бы не осталось — он бы растаял под властью огня. Но сам Хосок воспринимал Юнги как что-то водное и заставлял эту воду вскипать, бурлить и едва ли не вспениваться. Он сам не представлял, как ему хватило выдержки, чтобы не уронить их обоих в эту пучину ещё раньше, с того первого поцелуя на набережной, но сейчас и не вспоминал о том, что сдерживался все эти недели. Он пылал. И вода его вовсе не тушила.       Ему самому хотелось бы видеть происходящее — крепкий член Юнги, зажатый в плотное кольцо у основания, его выражение лица, подрагивающий от напряжения живот, — но под прикрытыми веками плясали цветные пятна, а жмурился Хосок всё сильнее, когда окончательно отпускал тормоза — на такой скорости инстинктивно хотелось зажмуриться.       Обрушившееся наслаждение точно было сродни воде — цунами, что накрыло волной, сметая на своём пути всё. Юнги ещё успел проглотить очередной, рвавшийся с губ стон, крепче сжал волосы, предупреждая и давая возможность отстраниться, — и забыл обо всём, хватая воздух и содрогаясь всем телом, опустошённым, слабым, размякшим под властью ласковых рук и пламенных губ.       Чтобы потом, два судорожных выдоха спустя, потянуть к себе Хосока прямо за волосы, помогая второй рукой, и впиться в его губы благодарно и жаждуще. Чтобы вылизать этот рот, подаривший ему такое блаженство, успокоить сердечный стук под его тяжестью, обнять всем собой.       — Ты такой… охренительно вкусный, — прохрипел Хосок прямо ему в губы, и эта откровенность нравилась ему самому, как и послевкусие, которым хотелось наслаждаться. — Отдышись немного…       Он мягко скатился в сторону, отвлёкшись всего на пару мгновений — нужно было найти в углу палатки телефон и включить фонарик. Страшно необходимо было увидеть лицо Юнги, на котором ещё читалась печать блаженства. Залюбоваться им, оглаживая ладонью скулу, а потом нежным шёпотом признаться:       — Я так в тебя влюблён…       — Я люблю тебя, так люблю, — тихо вторил ему Юнги, вжимаясь щекой в его руку и дрожа ресницами. А потом глотнул воздуха, мягко опрокинул Хосока на спину — и цунами приблизилось второй волной, потому что под губами наконец было разгорячённое тело, которое Юнги осыпал поцелуями и собирал губами испарину. За пережитое наслаждение хотелось благодарить, но и это было не главным; Хосока просто хотелось касаться, трогать, нежить и ласкать, не позволяя огню притихнуть и погаснуть.       У Юнги были руки творца, которыми он создавал прекрасные узоры — и пусть он работал с деревом, а не глиной, сейчас он ласкал и проминал всё тело Хосока, познавая его как новое чудо света.       И его ласковые, сильные, чуткие пальцы были повсюду, пока губы спускались прямой, словно вычерченной по линейке тропой от ключиц к паху.       Хосок чуть подрагивал под каждым прикосновением, сперва податливо вытянувшись, но как только Юнги опустился к животу, тут же приподнял одну ногу и ловко закинул прямо на его плечо, скользя округлой пяткой вдоль позвоночника.       Фонарик на телефоне светил прямо вверх, и теперь Хосок жадно смотрел на Юнги в его мягком, рассеянном свете, почти не веря своему счастью — тот был прекрасен и неповторим в своём желании подарить ответные ласки. Ну и, в конце концов, ему страшно шло, когда нога Хосока была на его плече. Слишком красиво.       Юнги оставил смазанный поцелуй на щиколотке и прижался губами под коленом, чтобы уже от него, чувствительно прихватывая кожу, спуститься по бедру. Спросить о пожеланиях любимого было бы проще словами, но он выяснял это губами: восторженно-широким движением языка обласкал ствол члена, а потом, подхватив Хосока под ягодицами широкими ладонями, самым кончиком заплясал по мошонке, чтобы мягко, деликатно, почти робко толкнуться в сжатые мышцы ануса и замереть, вслушиваясь в реакцию.       Шумно втянув воздух сквозь плотно сжатые зубы — эти прикосновения были такими обжигающими, что Хосока омыло лавовой волной с головы до пят, — он выпустил его наружу уже со стоном. Поражённым, хриплым, но протяжным. И не смог найти в себе ни толики протеста, когда осознал происходящее, а не просто почувствовал. Его потрясающий парень оказался на редкость смелым, что тоже потрясало, заставляло подчиниться этой смелости. Хосок готов был вырвать своё горящее сердце из груди собственными руками и протянуть Юнги в ладонях, если бы тот попросил об этом, что уж говорить о том, чтобы податливо открыться его ласкам, закинув на плечо и вторую ногу.       А затем слаще, громче застонать. Этот звук прокатился по всему существу Юнги, заставляя зажмуриться от слишком сильных эмоций, но он тут же распахнул глаза. Сейчас у него была возможность смотреть — и он смотрел. Сначала на поддающиеся ласковому и влажному напору мышцы, а потом — в глаза, поймав взгляд приподнявшегося на локте Хосока. Смотрел безумным, шалым, восхищённым взглядом, пока язык, всё более бессовестный и смелый, требовал новых вздохов и стонов.       Все мысли снова разбежались, вся осознанность рассыпалась под интимностью происходящего, остались только ощущения и желания возбуждённого тела. Только жадность и вместе с ней — тёплая покорность в глазах Хосока. Только отрывистые вздохи и звуки, срывающиеся с приоткрытых губ. Бёдра, что толкались навстречу горячему языку. Пальцы, которыми Хосок обхватил свой член, ибо не ласкать себя под такими ласками было решительно невозможно.       И перед глазами снова темнело, словно в телефоне села батарейка, и фонарик отключился, но Хосок знал, что дело не в ней. И в этой накрывающей темноте Юнги всё равно светился — особенно его влюблённый, довольный взгляд.       — Ещё! Сильнее! — требовал Хосок, не прерывая контакта их взглядов, хотя очень хотелось закатить глаза. Он не мог перестать смотреть.       И жалящий наслаждением язык в упоении толкался сильнее и быстрее, пока Юнги высвободил одну руку и накрыл ладонь Хосока на его же члене, безжалостно и бережно подводя к пику удовольствия — и обрушиваясь вместе с ним в эту бездну, чтобы удержать своего прекрасного, пламенного мужчину на ладонях и не позволить разбиться.       Наверное, вспыхни от этого яркого удовольствия и спальник, и палатка, Хосок бы не удивился и не шевельнулся бы после, когда просто лежал, выравнивая дыхание и обнимая Юнги. Удивился он другому.       — Желание целовать тебя до утра всё ещё очень сильное, — с тихим смешком признался он. — Но я себе не прощу, если завтра мы проспим на рыбалку. Так что надо немного поспать… И… так неловко, я же взял с собой презервативы, но вообще напрочь про них забыл! Скажи мне, что я не должен тревожиться из-за этого, а то я могу…       — Из-за чего тебе тревожиться, милый? — проурчал Юнги. — И презервативы… для орального секса — минус половина удовольствия для обоих, разве нет?       Он позволил Хосоку отдышаться на своём плече и вновь нырнул вниз, нежными, широкими касаниями языка слизывая следы удовольствия с его живота. Уже не будоража, а нежа лаской.       — Ту-ут ты совершенно прав, — обезоруженный, признал Хосок, жмурясь от благодарной нежности. — Но я в этом плане немного ипохондрик, проверяю здоровье раз в месяц, хотя со мной такой амнезии не случалось.       Он выудил из-под подушки заготовленный фольгированный квадратик и усмехнулся, глядя на него.       — Ладно, ещё пригодится. Может, даже завтра в лодке…       — Или после лодки, — понадеялся Юнги, пряча смешок на его бедре, и пообещал: — Я принесу тебе справку. Об отсутствии инфекций и санации полости рта. Чтобы ты не опасался доверять мне самое ценное. Ни слова не скажу на твоё желание использовать презервативы, но твой член и по вкусу, и ощущениям мне бы хотелось держать во рту без всякого латекса.       — Так, — Хосок ласково улыбался и тянул его обратно, к себе под бок, отвлекаясь на поцелуи, смешанные с весельем, — кажется, пора заняться твоим образованием, сладкий мой. Всякая серьезная зараза типа ВИЧ передаётся и при оральном сексе, но я тебе доверяю, милый… И реально хочу чувствовать тебя полностью. Всегда. Без преград.       — Нет преград, — нежно сказал Юнги, облизываясь. — Между нами нет преград, счастье моё. Я весь открыт для тебя, весь твой, и телом, и сердцем, и помыслами. Забирай и владей.       И сейчас это были не громкие слова, вызванные горячечной близостью. Они были истиной, простой, прочувствованной и откровенной. А потом Юнги подгрёб Хосока ближе, укладывая себе на грудь, и шепнул в волосы:       — Принесу тебе ворох справок, чтобы не подкармливать твою ипохондрию. Хочу, чтобы рядом со мной тебе было только хорошо и спокойно. А волнующе только от нашей близости.       — Да я и так в тебя уже по уши, — нежно отозвался Хосок, между делом вслушиваясь в его сердцебиение. Слышать это, когда любишь, так упоительно, так волшебно. — А ты всё сильнее топишь меня в этих чувствах. Но не останавливайся, Юнги, я счастлив и восхищён тем, какой ты и как мы подходим друг другу…       Они ещё что-то ласково шептали, прежде чем провалиться в сладкий сон без сновидений, а потом проснуться отдохнувшими и свежими, несмотря на ранний подъём.