Альтернативные

      Юнги дождался, когда Чонгук остановит шлифовальную машину, и только тогда хлопнул его по плечу.       — Больше внимания краям. — Он провёл пальцами, показывая. — Да, здесь сложнее, материал требуется крепче удерживать, но надо тщательнее, иначе потом придётся повторять вручную. Пойдём обедать?       Чонгук действительно появился в мастерской. С мальчишеским любопытством ходил следом за Юнги, осматриваясь и норовя всё попробовать, — и остался.       — Столько нюансов, — в очередной раз поразился он, отряхнул ладони о плотный фартук и снял его. — Но я научусь. Мне здесь нравится.       Они направились в сторону кухни, и Чонгук поделился по дороге:       — С анализами всё хорошо. Повезло. Никаких проблем не нашли. А как там новый Намджун?       Тот тоже осваивался, проблем не создавал, бардак не устраивал. Много читал или что-то листал в планшете Хосока. Порой было видно, что ему неловко, но кажется, всё действительно получилось: этот ребёнок, заключённый в тело взрослого мужчины, не собирался портить чью-то жизнь, его душа стала чище, освободившись от тяжести болезненных воспоминаний.       — Это хорошо, — порадовался Юнги. — С Намджуном всё хорошо. Они вчера весь вечер с Хоби танцевали.       Намджуну Юнги тоже хотел показать мастерскую, но справедливо осознал, что приглядывать за двумя полными новичками сразу слишком хлопотно.       Они разогрели еду и устроились на диване в его комнате для отдыха, поделившись друг с другом закусками.       — Как Чимин? Наверстал свои проекты? — поинтересовался Юнги, таская из стеклянного контейнера нежные листочки кимчи — ему всегда нравился рецепт Чимина. — Когда в гости приедете?       — А когда у вас там следующее занятие? — ответил Чонгук, с аппетитом поедая тонкие кусочки говядины — их тоже готовил Чимин, заботливо и очень вкусно. — Я тоже хочу танцевать. Хоби говорит, что не будет брать с меня плату, но я не согласен. Чем я отличаюсь от остальных? Любой труд должен оплачиваться. А Чимин, конечно, вернулся к работе, старается изо всех сил. Но отдыхать тоже нужно. Двигаться.       Он выложил на тарелку несколько кусочков мяса, делясь ими с Юнги. Тот, в свою очередь, щедро переложил ему нежные кусочки острого гребешка.       — Занятия по вторникам и пятницам. Но в гости можете прийти в любое время. Мы всегда вам рады, ты же знаешь.       Юнги тепло улыбнулся Чонгуку, ничуть не лукавя. Они действительно были рады каждой встрече с этим улыбчивым, умным, душевным парнем. В нём было много света, тепла, энергии и жизни, как будто он действительно был братом местного Хосока, не представляющего себя без танцев. Возможно, ему тоже стоило бы попробовать изучать фламенко…       — Значит, послезавтра будем у вас, — пообещал Чонгук, открыто улыбаясь. — Можно я задержусь сегодня после работы? Хочу сделать подарок для Чимина. Небольшой. Возьму остатки дерева, там много не понадобится…       — Добираться как будешь? — заботливо поинтересовался Юнги. — Такси вызовешь?       — Как вариант, — кивнул Чонгук. — Ну или ты… задержишься и подскажешь что-нибудь в процессе.       Его улыбка очень к себе располагала — как Юнги мог отказать?       — Ладно, задержусь, — отозвался он. — Не вопрос.       Пару лет назад он бы предложил не терять время на обед и вернуться к работе сразу же, но опыт научил: давать отдых голове и глазам необходимо. Поэтому Юнги откинулся на спинку дивана, достал согревающую маску на глаза — они пачкой лежали на полочке, устроенной прямо в широких подлокотниках, — и попросил:       — Подними меня через полчаса, ладно?       Чонгук свой перерыв обычно проводил с планшетом в руках.       — Хорошо, — пообещал он, собирая со стола пустые контейнеры.       Пока Юнги дремал, Чонгук дорабатывал эскиз будущего подарка, а потом отложил карандаш и бумагу до вечера: настало время возвращаться к работе. За несколько дней в мастерской он уже немного освоился, изучил основы процесса в теории, а теперь постигал их на практике. Помощь Юнги, его мудрые советы мастера и знающие своё дело руки — бесценный дар для Чонгука, совсем ещё новичка. Но вечером тот мог убедиться, что его новый работник талантлив и не зря здесь оказался.       Когда за окнами стемнело и рабочие покинули свои места, Чонгук поднялся в комнату отдыха и принёс свои эскизы.       — Думаю, что лучше всего подойдёт шестигранник, вот этот цветок похож на фрезию, правда? — спросил он, демонстрируя то, что набросал сегодня.       На листах в нескольких ракурсах и формах было изображено что-то вроде шкатулки, плоской, с резной крышкой.       — Только я пока не решил, какую сделать защёлку. На магните?       — Да, бери шестигранник, — согласился Юнги, внимательно изучая рисунок. — И лучше на магните, заметная фурнитура будет отвлекать от узора. Какое дерево ты хочешь? Я бы советовал бук или орех.       — А на каком проще будет выпилить узор? — уточнил Чонгук, тут же намечая на листе прорези для магнитов.       Он планировал взять какой-нибудь брусок из остатков, но Юнги настоял на хорошей заготовке из ореха, обещая помочь, чтобы всё получилось с первого раза. Чонгук уже приготовил тонкие стёклышки, представляя, как они лягут в деревянные объятия.       Заготовка покорно легла под стальные лапки токарного станка, с которым Чонгук уже успел познакомиться. Стружки кудрявыми лентами падали на пол, воздух наполнился терпким ароматом свежей древесины. Грубый брусок быстро превратился в изящную основу. Жужжание фрезера напоминало песню шмеля. Чонгук аккуратно обрабатывал пазы — для зеркал и магнитов, выверяя каждый миллиметр.       Затем настал черёд лобзиков, механического и ручного, для самых тонких деталей. И долгая шлифовка, чтобы дерево стало шёлковым и не оставило на нежных пальцах Чимина ни одной занозы. На задней поверхности шкатулки Чонгук выпилил тонкую гравировку «JM+JK», без увеличительного стекла, которым он пользовался во время работы, её сложно было разглядеть.       — Очень хорошо, — оценил Юнги, осматривая шкатулку. Он работал рядом над наборным рисунком на низком журнальном столике, с художественной филигранностью стыкуя крошечные фрагменты. — Ты молодец. Аккуратно, изящно, легковесно. А теперь оставь её до завтра, пусть отлежится.       Будущую шкатулку убрали на полку в небольшой подсобке, где Юнги хранил свои незаконченные работы. На отдельном столе лежало собранное из осколков зеркало в изящной резной раме.       — Вот оно, ваше средство связи, — кивнул на него Юнги. — Собрать его без дефектов невозможно, всё хочу вставить нормальное зеркало в раму и отвезти Чимину.       — Красивое… — почему-то очень тихо сказал Чонгук, прикасаясь к раме кончиками пальцев. — Жаль, что оно больше… не работает.       — Скучаешь? — с участием спросил Юнги, мягко приобнимая его за плечо. — Очень жаль, что так вышло и ты не можешь связаться со своими близкими. Но с ним уже ничего не поделать…       — Скучаю, — признался Чонгук, смыкая ресницы. Разбитое зеркало показывало только их, обычное, лишённое всякой силы. От мысли, какой ценой была дана эта сила, сердце снова сжалось. Наверное, к лучшему, если у зеркала больше не было пленника? — Я сам сюда пришёл. Познакомился с вами. Вы замечательные люди. И всё получается. Но… Знаешь, мне бы хотелось убедиться, что у них всё хорошо. Что Намджун смог освоиться. Что Сокджин родил здорового малыша. Что Хоби с Чимином сыграли красивую свадьбу… И Тэхён носит Юнги на руках. А ещё… Я бы очень хотел, чтобы Чимин тоже их узнал. Мог пообщаться с ними, понять их. А они — его. Так же, как и я — вас.       Он редко позволял себе такие мысли, стараясь концентрироваться на том, что происходило в этом мире. На той реальности, которая теперь стала его жизнью. Но всё равно скучал.       — Ты же снился Чимину? — спросил Юнги, когда они уже ехали в машине. — А присниться своим близким, брату или Юнги, ты сможешь? Я понимаю, что это не то же самое, что обнять, но хоть так узнать, всё ли у них благополучно?       — Я всё ещё не знаю, как это работает, — ответил Чонгук, тихо вздохнув. — Оно случалось само, все эти сны о других мирах… Учёный из Бостона пытался изучать мой мозг, когда я сплю, но каких-то выводов не озвучил. И сейчас… мне почему-то вообще ничего больше не снится.       — Тогда надежда на них, ты говорил, что твой брат и Чимин смогли во сне увидеть этот мир. У вас есть кошки, в обоих мирах. Чтобы такой умный и упрямый парень, как ты, — и не нашёл способа? Обязательно найдёшь, не сейчас, так позже.       Юнги вывернул на широкий городской проспект и вдруг вздохнул.       — Я ужасно скучаю по Кляксе. Так привык к ней, пока она жила у нас.       — Может, вам котёнка подарить? — Чонгук мягко улыбнулся, посмотрев на него. — Ну и вы же тоже можете приходить к нам в гости. А вообще, я тебя понимаю. Я тоже очень скучал по Кляксе, когда она ушла. Это была любовь с первого взгляда…       — Помню, как ты переживал. — Юнги издал мягкий смешок. — Мы уже думали о котёнке, но… У Тэхёна должно быть место, где он и его аллергия будут в безопасности во время общих встреч.       — Вроде бы есть кошки, которые без шерсти, они, кажется, не вызывают аллергическую реакцию, — задумчиво сказал Чонгук. — Ну или какое-то другое животное. У нас дома долгое время никого не было, а мне очень хотелось. Очень мило, когда питомец встречает тебя с работы, ластится, просит поиграть… Даже если иногда безобразничает.       Клякса была той ещё хулиганкой, но Чонгук тепло улыбался, говоря о ней.       — Хоби когда-то думал о собаке, — вспомнил Юнги. — Надо выяснить, готов ли он к ней сейчас…       Он довёз Чонгука до самого дома и попросил:       — Передавай Чимину привет и поцелуй от меня Кляксу в её мокрый холодный нос.       — Обязательно, — кивнул Чонгук. — Спасибо за помощь и за то, что подвёз. До завтра!       Выйдя из машины, он почти бегом направился к подъезду, ведь время уже было позднее, они прилично задержались, а успеть поужинать с Чимином очень хотелось.       — Привет, Тэхён, — улыбнулся Чонгук, обнаружив друзей на кухне. Клякса спала, вытянувшись чернильным пятном поперёк кровати. — Привет, любимый…       Мягкий поцелуй достался губам Чимина, а затем Чонгук сел рядом, опуская голову на его плечо.       — Я так устал…       Но он улыбался.       — Как Юнги мог с первых дней завалить тебя работой? — ласково возмущался Чимин, поглаживая его по коротко стриженному затылку. — Так поздно приехали… Ужин или ванна, милый?       — Я сейчас чай допью и пойду, — пообещал Тэхён, но не слишком торопился, глядя на них обоих. Всё ещё присматривался.       — Да работу мы закончили в шесть, — пояснил Чонгук, — это я его попросил задержаться. Хотелось получше разобраться со всеми станками, чтобы не дёргать его каждый раз и не остаться без пальцев, они-то не вырастут…       Он хохотнул, скрывая правду, но Тэхён видел загадочный блеск в его глазах и чуть прищурился, никак не комментируя.       — Можно сначала поужинать, а потом хотя бы душ, — продолжал Чонгук. — А как твой день прошёл?       — С утра хорошо поработал, а после обеда ездили с Хоби покупать собаку. — Чимин коснулся поцелуем виска Чонгука и осторожно выскользнул из-под его головы, чтобы наполнить тарелки. — Тэхён, точно после чая уже ничего не хочешь? Может, возьмёшь мяса с собой?       — Я к Сокджину собирался. Мясо у тебя, конечно, потрясающе вкусное, но мы завтра вместе что-нибудь приготовим.       — Как собаку? — удивился Чонгук. — Юнги только что говорил, что им не хватает Кляксы…       — Вот и Хоби говорит, что Юнги не хватает Кляксы и тот грустит, а от другой кошки отказывается, — подхватил Чимин, поставив перед ним тарелку и идеально ровно положив рядом приборы. — Поэтому Хосок решил завести собаку. Он очень волновался и просил составить компанию. Приятного аппетита, дорогой. Тэхён, — он обернулся к другу, — а Сокджин ужинал или тоже будет только с работы?       — Думаю, что ужинал. — Тэхён взглянул на экран телефона, проверяя время. — Ты очень хочешь передать ему мясо? Ну давай, клади уже, а потом я всё-таки вас оставлю.       — А какую собаку купили? — любопытно спросил Чонгук. — Кстати, кошку они не заводили из-за тебя, Тэхён. Юнги сказал, что переживает из-за твоей аллергии.       — Юнги из-за меня переживает? — удивился тот. — Вот это честь!       — Лабрадора. Хорошенький, сил нет! — ответил Чонгуку Чимин, а в сторону друга заворчал: — Кошмар, я что, навязываю вам свою еду? Всё, бери контейнер и иди уже. И зря ты вечно дразнишь Юнги плохим зрением, мой хороший, если не видишь, что он из-за тебя переживает с момента вашего знакомства.       Он вручил Тэхёну аккуратно запакованные контейнеры и повлёк его к выходу.       — В пятницу встречаемся у Хоби на занятии, — напомнил Тэхён и обнял его у выхода. — Хорошего вам вечера.       На самом деле их отношения с Юнги стали гораздо теплее, волнение за Чимина их сплотило, а периодические совместные проекты (Тэхён помогал Юнги с дизайном) тоже делали своё дело. Во время обсуждения работы Тэхён становился серьёзным и деловитым, отбросив в сторону любые шутки и попытки дразнить Юнги. И если он продолжал подтрунивать над ним в обычной жизни, то скорее по инерции, точно не всерьёз.       — В пятницу идём на занятие и знакомиться с собакой, — сообщил Чимин, вернувшись. — Я всё ужасно запустил, что в танцах, что в работе, но с последним, кажется, уже лучше. Всё срочное сделал, остальное разобрал по срокам, в график укладываюсь. А на танцах Хоби будет меня гонять по залу хлыстом. Ты же пойдёшь, любимый?       — Я надеюсь, про хлыст — это образное выражение? — изумился Чонгук, но тут же заулыбался. — Пойду конечно. Будем учиться вместе. Хосок же классно танцует, да?       — Образное конечно. — Смех Чимина звенел колокольчиками. — Хосок танцует так, что обо всём забываешь. Он родился, чтобы танцевать.       Он дождался, когда Чонгук поужинает, и прильнул к нему, медленно потираясь носом о его щёку.       — Я купил прекрасные бомбочки для ванны. И очень хочу, чтобы ты их опробовал после долгого тяжёлого дня.       — Это… чудесное предложение, — оценил Чонгук, плавно смыкая ресницы. Чимин почувствовал, как забился его пульс — сердцебиение истинного всегда ощущалось, под него подстраивалось и второе сердце. — Они с пеной? С солью? Ты… пойдёшь со мной? — тихо, почти робко спросил он.       — С пеной и маслами, — мурлыкнул Чимин, улыбаясь. — Какой же ты у меня… Это должно было быть сюрпризом. Примем ванну вместе.       Справедливости ради, Чонгук был образцом терпения. Каждую ночь они засыпали вместе, после поцелуев, которые становились всё жарче и откровеннее. Но во всём остальном Чонгук словно ждал от Чимина какого-то знака или разрешения.       — Раздевайся, я сейчас всё подготовлю, — очень обыденно предложил Чимин, когда они оказались в ванной. Включил воду, наполняя ванну, приглушил свет, оставляя только лиловое свечение светодиодной ленты. Возможно, вечер тяжелого дня среди недели был не лучшим выбором, но Чимин знал, что не расстроится, если его осторожные планы не осуществятся. Совместная ванна в любом случае станет новым опытом — и чувственным, и душевным.       Разделся Чонгук стремительно, воспользовавшись моментом, пока Чимин на него не смотрел, настраивая воду и доставая бомбочку. Конечно, он смущался. Впервые обнажиться полностью перед любимым человеком — очень волнительно, даже если вокруг полумрак.       Вода набиралась быстро, ласково обнимая его тело. Чонгук смотрел на бурлящий шарик, брошенный Чимином в ванну, пока тот тоже раздевался. Воздух наполнился мягким травянисто-цветочным ароматом, призывающим расслабиться, и Чонгук раскинул руки на бортики, дождавшись, когда Чимин устроится напротив.       — Удобно? — спросил Чонгук, чуть пошевелившись.       — Вполне, — удовлетворённо решил Чимин, на мгновение ушёл под воду с головой, а вынырнув, обхватил его пятку, легко потянув Чонгука к себе. Небольшие ладони были сильными, а Чимин явно знал, на что нажимать, чтобы уставшие за день стояния за станками в мастерской ноги сначала приятно заныли, а потом расслабились.       — Нравится? — Пушистые волосы скрывали опущенное лицо Чимина, но в голосе слышалась отчётливая улыбка.       — Это… очень интересные ощущения, — отозвался Чонгук, но громче всяких слов и тона, которым они были произнесены, были его выдохи и то, как он откинул голову, блаженно жмурясь. — Я не знал, что мои ноги такие чувствительные.       Чимин нежно хохотнул в сторону, разминая ступни. Он никуда не торопился, прислушиваясь к тихому шипению пузырьков, всплескам воды и дыханию Чонгука. Даже это уже можно было считать прекрасным вечером, но планы Чимина простирались дальше: отпустив вторую ногу, он скользнул вдоль тела своего альфы, сжав коленями его бёдра.       — Если тебе понравилось, я настаиваю на поцелуе, — прошептал он прямо в губы.       Долго настаивать не пришлось. Чонгук приник к его губам, поразившись тому, сколько новых ощущений обрушилось на него в этом поцелуе. Касаться губ истинного всегда было волшебно, в нежных, трепетных, горячих и ласковых поцелуях не было места сомнениям или робости. Когда их губы встречались, скользя и раскрывая, сминая и чуть надавливая, внутри всё пело и ликовало, взрывалось крошечными, но яркими искрами, оседающими и расползающимися под кожей тёплыми волнами. Но этот поцелуй был самым откровенным — Чонгук чувствовал Чимина без преград, прижал его к себе в крепком объятии, окунаясь в неизведанный мир с той же смелостью, с которой пришёл сюда, к нему. Медленный танец ласкающих друг друга языков заворожил его, заставил сладко, негромко замычать. Сердце рвалось выпрыгнуть из клетки лишь первые мгновения, а потом его биение синхронизировалось с чужим, услышало, слилось.       Чимин негромко застонал в поцелуе, проводя ладонью по затылку Чонгука и пуская по его телу волну сладостных мурашек. Его колени сжались сильнее, но ластился к широкой груди и плечам он гибко и податливо, словно брал уроки у Матильды, которую даже Чонгук уже привык называть Кляксой.       — Вода остывает, — наконец выдохнул он припухшими от поцелуев — и оттого ещё более соблазнительными — губами. — Пойдём в постель, любимый?       — А мне кажется, что она только нагревается, — шутливо отозвался Чонгук. — Или это ты такой горячий? Или я?..       Он сам от себя не ожидал, но когда они поднялись из воды, подхватил Чимина на руки, не заботясь о пене, оставшейся на коже, и понёс его в спальню. Клякса изумлённо подняла голову, Чонгук улыбнулся ей, опуская Чимина на постель. В спальне тоже царил приятный полумрак, горел лишь торшер в углу — мягко, раскрашивая обстановку в желтоватые оттенки.       — Брысь, — строго сказал Чимин кошке и запричитал: — Чонгуки, будем спать на мокрых простынях!       Но смеялся при этом так счастливо и заразительно, пусть и едва слышно, отпихивая ногой покрывало и прижимая Чонгука к себе, кожей вжимаясь в нагое великолепие, широко оглаживая его ладонями.       — Мы будем спа-ать? — протянул тот, опираясь на одну руку, чтобы заглянуть Чимину в лицо. Когда тот смеялся, Чонгук чувствовал настоящее, подлинное счастье. И сам широко улыбался — влюблённо, пропуская этот смех через всего себя и наслаждаясь им как лучшей в мире музыкой. — Ты такой красивый… Можно я… полюбуюсь тобой перед сном?       Чонгук не торопился сблизиться с Чимином на физическом уровне, потому что действительно ждал разрешения. Потому что осваивался, узнавал этот мир и своего любимого человека, не хотел смутить его неожиданным предложением, да и сам не был готов предлагать что-то большее. Но сейчас на них обоих не было одежды… и Чонгук не стремился одеваться. Этот момент точно хотелось продлить, прочувствовать, узнать о их близости что-то новое.       — Конечно мы будем спать, — с придыханием пообещал Чимин. — Когда ты устанешь… любоваться. Когда я… устану… Хоть часик придётся поспать.       Он перемежал слова поцелуями, сам тянулся за ними, прижимал к себе Чонгука — и чувствовал себя юным, счастливым, влюблённым.       — Назови мне любую часть твоего тела и закрой глаза, — внезапно попросил Чонгук, его голос звучал мягко, но в нём чувствовалось лёгкое напряжение. — Ту, которую я ещё никогда не целовал…       — Колени, — почти не задумываясь, отозвался Чимин и весело хохотнул. — Но ты можешь выбирать почти любую. Я весь… тобой нецелованный.       Последние слова прозвучали томно и почти капризно, но были правдой: дальше лица, рук и плеч их поцелуи не заходили. По крайней мере, без одежды.       Он оборвал смешок и послушно зажмурился, принимая правила.       Это было волнительно. Чонгуку ещё не приходилось касаться губами чьих-то ног, но желание Чимина было законом. Кожа после ванны была невероятно мягкой, разнеженной. Чонгук скользнул кончиками пальцев вниз, ощущая под ними каждый изгиб, каждую линию. В тёплом полумраке, к которому уже привыкли глаза, силуэт Чимина казался ещё более совершенным: плавные очертания бёдер, тонкая талия, едва заметная дрожь кожи под пальцами.       А затем Чонгук наклонился. Тёплое дыхание коснулось колена раньше, чем губы. Первый поцелуй лёг на правое колено — мягкий, как лепесток. На левом он позволил себе чуть больше: губы приоткрылись, прижимаясь плотнее. Кончик языка легко провёл едва уловимую линию по чашечке, но и этого хватило, чтобы Чимин протяжно вздохнул, а его сердце на миг сбилось и застучало чаще.       — Пожалуйста, продолжай, — уже лишённым всякой весёлости голосом попросил он. Его ресницы дрожали, пальцы сжали одеяло, он весь замер от желанной ласки.       — Следующее место? — отозвался Чонгук, поглаживая зацелованное колено. — Скажи, где…       — Живот, — почти беззвучно прошептал Чимин.       Ладони Чонгука скользнули вверх по его бёдрам, ощущая под пальцами лёгкую дрожь. Его собственное дыхание стало глубже, горячее, когда он приблизился к плоскому напряжённому животу Чимина.       Сначала он просто прижался губами к самому центру, ниже пупка. Потом провёл кончиком языка по едва заметной линии, ведущей вверх, чувствуя, как мышцы под кожей дрогнули в ответ. Он замедлился, целуя каждый сантиметр с почтительным вниманием: то чуть влажными, приоткрытыми губами, то лишь едва уловимым прикосновением. Особенно тщательно он останавливался на тех местах, где рёбра проступали чуть явственнее, словно хотел запомнить их форму.       Его губы изучали и запоминали текстуру кожи: гладкую, чуть солоноватую, отзывающуюся лёгкой дрожью на каждое прикосновение. В этом не было жадности, только бесконечное желание чувствовать и дарить удовольствие.       Где-то на краю сознания мерцало осознание собственной неопытности. Но страх растворялся, не успев оформиться, ведь Чимин не осудит. Он разрешил это.       Каждым поцелуем Чонгук благодарил его. За любовь. За принятие. За доверие. За то, что ему позволено было прикасаться к чему-то такому хрупкому и такому сильному одновременно. Такому драгоценному.       — Здесь, — попросил Чимин, не открывая глаз, и опустил ладонь на грудную клетку слева. Как бы он хотел вручить Чонгуку своё сердце — для поцелуя и вечного владения! Без преград в виде рёберных дуг, мышц и кожи, самим сердцем почувствовать!       Но он и чувствовал сердцем — любовь Чонгука, его трепет, его нежность, его желание длить и длить этот момент.       — Сердце, — шепнул Чонгук, будто прочитал его мысли, и губы дрогнули в едва уловимой улыбке.       Он поднялся выше, пересчитывая губами рёбра, не мог пропустить и оставить без поцелуя солнечное сплетение — уязвимое место, где собирается дрожь перед страхом, смехом, наслаждением. Язык скользнул к соску, обошёл его, не касаясь, оставив нетронутым — пока.       Запах лаванды становился всё ярче, Чонгук пил его и губами, и носом, втягивая в лёгкие. Человеческое сердце — просто мышца, пусть и одна из самых главных для существования. Но в сердце, наполненном любовью, бьётся нечто куда более важное. Там, между систолой и диастолой, в сокращении желудочков и предсердий было самое главное. То, ради чего сам Чонгук дышал.       — Теперь можно открывать глаза? Моя очередь… — прошелестел Чимин, чувствуя, как его затапливает нежностью. Казалось, любой громкий звук может разрушить этот момент, но в то же время Чимин чувствовал: нет ничего более крепкого, чем их связь.       — Но я ещё не всё поцеловал, — откликнулся Чонгук и тут же мазнул губами по соску, аккуратному и манящему. Это оказалось так вкусно!       Чимин вскрикнул, засмеялся, изогнулся, уходя от прикосновения, и всё же разомкнул ресницы.       — Щекотно! — оправдался он. — Прости, я не отношусь к тем счастливчикам, у которых это чувствительная зона. А ты? Могу я попробовать? — спросил он уже тише, ниже, подпустив в голос бархатных нот.       — Попробуй, — кивнул Чонгук, плавно скатываясь в сторону. — Я не слишком хорошо знаю свои чувствительные зоны, так что придётся поискать…       Чимин согласно мурлыкнул, мол, он никуда не торопится и готов в поисках зацеловать всего Чонгука, и прижался губами сначала к внутренней стороне локтя. Вдохнул поглубже, позволяя распускающемуся на солнце шалфею заполнить лёгкие, потёрся о нежную кожу носом, собирая губами биение сердца.       — Ты такой вкусный, — признался он восхищённым выдохом и удержал вопрос: почему за Чонгуком, таким красивым, сексуальным и ароматным, не ходила толпа омег?       — Ты тоже, — ответил Чонгук с лёгкой хрипотцой.       Шалфей в его запахе стал гуще, терпким, как хороший виски. Если бы его можно было выпить, он бы опьянял сильнее любого алкоголя.        — И у тебя такие нежные губы… — добавил Чонгук.       Чимин подарил ему лучистую улыбку, прежде чем опустил голову к его груди.       — Если тебе что-то покажется слишком, останови меня, — попросил он, трогая губами ключицы: вычертил их, приласкал, обхватил выступающую косточку.       Он не торопился, не жадничал, у них впереди была вся жизнь и эта ночь — достаточно времени, чтобы прислушиваться к дыханию Чонгука и запоминать, что тому нравится, что заставит его несдержанно выдохнуть, что сорвёт тихий стон…       У Чонгука была такая грудная клетка, что он мог бы работать натурщиком в художественной академии; художники и скульпторы становились бы в очередь, чтобы постараться воплотить это совершенство. И ладони Чимина непрерывно гладили, изучали, прижимались, пока он осторожно вбирал губами маленькую твёрдую горошинку, ласкал её языком, а потом едва ощутимо прижимал зубами, вслушиваясь в реакцию.       Чонгук вздрогнул, как от удара током, но не отстранил Чимина от себя. Напротив, его тело подалось навстречу. Губы приоткрылись в беззвучном стоне, пальцы сильнее сжались на простыни.       Жар растекался от груди куда-то вниз, к паху. Это было хорошо. И в то же время — катастрофически мало. Чонгук хотел зажмуриться, спрятаться от переизбытка чувств, но не мог оторвать взгляда от склонённой над ним головы, от тёмных ресниц и ласковых губ, которые разоряли его рассудок с методичностью опытного грабителя. И совершенно точно не мог сказать ничего против. Ему нравилось быть ограбленным.       Нравилось, как тело отзывается на Чимина. Как кровь гудит в ушах. Как живот сводит сладким спазмом. Руки сами потянулись к нему, чтобы прижать ещё ближе.       Чимин ответил ему удовлетворённым выдохом, нежно прихватил зубами ещё раз. Он чувствовал лёгкую дрожь Чонгука, напряжение мышц под своими ладонями — и целовал, вылизывал, покусывал ещё и ещё, неторопливо, вдумчиво, давая Чонгуку и себе распробовать ласку.       Когда его губы спустились в своём путешествии до бёдер Чонгука, он крепко сжал их пальцами: собственное напряжение искало выход, рвалось наружу, но Чимин сдерживал и тихое рычание, и какое-то первобытное, несвойственное ему желание прихватить зубами до отчётливых следов.       Возбуждение стало настолько отчётливым, что Чонгук всё же закрыл глаза, стесняясь, не выдерживая. Всё его существо тянулось к Чимину, стремилось к нему. Сконцентрировалось в потяжелевших бёдрах и поднявшемся члене.       Говорить что-то было сложно, выразить словами то, что рвалось из груди, из самого сердца, которое вновь зашлось в бешеном танце. Стон — короткий, но не оставшийся незамеченным — говорил, что бёдра Чонгука точно оказались чувствительными к ласкам.       — Ты такой красивый, — медленно и певуче произнёс Чимин, прежде чем оставил поцелуй на его члене. И сам застонал, на миг зажмурившись от полноты ощущений, от их яркости. Другие люди, испытания судьбы, разочарования — всё это стало лишь путём к этому моменту, когда он был с Чонгуком.       — Ещё, — Чонгук сам не ожидал от себя такого требовательного выдоха, но мычание после было почти жалобным.       Поцелуи были неторопливыми, чувственными — Чимин давал возможность освоиться, словно приручал в этом самом интимном знакомстве. Он чередовал то лёгкие касания, то влажное скольжение языка, постепенно, с нарастающим желанием, прежде чем обхватил его губами — и схватился за пальцы Чонгука. В первые мгновения Чонгук сжал их, так крепко, что суставы чуть хрустнули, но тут же расслабил руку, открыв глаза. Такой интимный поцелуй нельзя было сравнить ни с чем, что он раньше испытывал. В нём что-то вспыхнуло и задрожало — природа желания была простой, но сила её почти пугала. И в то же время это было настолько невероятно, что Чонгук не удивился бы, перевернись весь мир вокруг с ног на голову. Не удивился и не обратил бы на это никакого внимания, ведь всё оно было приковано к Чимину.       — Мой любимый, — на низких нотах почти пропел он, растягивая гласные. — Мой единственный…       Невероятно сильно захотелось целовать Чимина в ответ, и Чонгук потянул его руку к своим губам, поднимаясь ей навстречу. Точно так же, как Чимин ласкал его член губами, Чонгук поступал с его пальцами.       Мизинец — целуя нежно-нежно, сдувая невидимую пыльцу.       Безымянный — уже ощутимее, смелее обхватывая фаланги.       Средний и указательный — в паре, подключая к ласкам влажный язык.       Всё это будоражило и сливалось в один непрерывный поток наслаждения. И то, что Чонгук чувствовал. И то, что делал.       Это было интимно, немного забавно и в то же время невероятно эротично. Потому что даже в такой момент Чонгук нуждался в прикосновениях к Чимину. Живущих прежде лишь в мечтах, а теперь воплощённых в реальность.       Чимин доселе не догадывался, что самыми чувствительными местами у него окажутся пальцы. Губы и язык Чонгука вкупе с его вкусом — терпким, пьянящим — словно окунули его в ванну шампанского. Внутри всё плавилось и одновременно звенело, заставляя теряться в ощущениях. Волшебных, прекрасных ощущениях, к которым весь его опыт был не в состоянии подготовить.       Тягучий жар в собственном паху заставил его ненадолго отстраниться, дать им обоим короткую передышку, и Чимин воспользовался ею для поцелуя. И в него же прошептал:       — Мы ведь не остановимся на этом? Как ты хочешь, любимый?       — Не хочу останавливаться, — отозвался Чонгук, обнимая его спину горячими ладонями. — Всё это так… ново для меня. Но я хочу больше. Мы можем… позволить себе больше?       Его мысли путались, слова выходили рваными, но пока ещё связанными друг с другом. А желаний было очень много, но все они сводились к Чимину и удовольствию, разделённому на двоих.       — Мы можем позволить себе всё, — пообещал Чимин и чуть отстранился, юркой ящеркой выскользнув из крепких объятий, чтобы дотянуться до прикроватной тумбочки. Флакон смазки подтверждал его слова и намерения убедительнее любых слов. — Всё, что ты захочешь, любимый, — повторил он нежно, прижимаясь губами к уголку его рта. — И так, как захочешь.       — Даже если я хочу тебя… в себе? — тихо, едва слышно спросил Чонгук, прижимаясь лбом ко лбу.       В покинутом им мире это было не принято для альф-мужчин, но именно такие фантазии посещали Чонгука чаще остальных.       — Это очень приятно… — Чимин обхватил его лицо ладонями и постарался выровнять дыхание. — Мы обязательно попробуем оба варианта, чтобы понять, какой из них покажется предпочтительным. Или будем их чередовать в зависимости от настроения и желаний. — Он глубоко вздохнул, понимая, что это может быть для Чонгука деликатной темой. — Смотри, у одного человека чувствительны, к примеру, соски, а другому — поцелуй за ухом даст эффект полноценной прелюдии. От расположения эрогенных зон зависит очень многое. И если окажется, что тебе слаще и приятнее будет отдаться, а не взять самому, это никак не скажется на твоей мужественности. Ты не станешь от этого меньше альфой, любовь моя. Главное, чтобы нам обоим было хорошо.       — Я хочу узнать с тобой всё… — признался Чонгук. — И себя, и тебя, и нас. То, что нам будет нравиться. Что мне нужно сделать сейчас?       — Расслабиться. — Чимин ободряюще улыбнулся. — Довериться мне. Сразу говорить, если тебе будет некомфортно, неприятно или страшно… А я постараюсь, чтобы у тебя не было повода это почувствовать.       На этот раз улыбка вышла озорной, очень ласковой, словно они вдвоём планировали какую-то шалость.       Чимин на миг задумался в нерешительности: стоило ли обнять Чонгука и отвлекать от возможных неприятных первых ощущений успокаивающим шёпотом? Но вместо этого сполз ниже, возвращаясь к прерванному занятию. Это отвлекало не хуже, перекрывая возможный первый дискомфорт.       Сперва Чонгук подумал, что ему стоило бы запоминать действия Чимина, но довольно быстро потерялся в ощущениях, упустив мысленную концентрацию. Чимин был деликатен, нежен, осторожен, но Чонгук уже был возбуждён и то вздыхал, то ёрзал, то жмурился, привыкая к пальцу внутри. То, что Чимин при этом делал губами, невозможно было запомнить, только раствориться под горячей лаской, отозваться на неё стоном, залюбоваться процессом, уже более смело наблюдая за ним. Чимин был прекрасен в каждом своём действии, и Чонгук был готов поражённо стонать только из-за одного лишь вида: откровенного, наслаждающегося.       А потом, когда его пальцы стали двигаться чётче и ритмичнее, Чонгук даже не осознал момента, в который начал подаваться навстречу.       — Ты такой сексуальный, — рваными выдохами признался Чимин, накрывая его собой и притягивая его ногу себе на бедро. — Ты невероятный, Чонгук!       Для него, как для мужчины, это было несомненно важно: доставить партнёру удовольствие, чувствовать его доверие, позаботиться о нём. То, как безоглядно ему доверился Чонгук, наполняло особым чувством. Это буквально окрыляло.       — Обними меня, любимый, — попросил он. — И держи крепко-крепко.       — Так жарко, — выдохнул Чонгук, смыкая руки за его спиной. — Всегда так жарко?..       — Мы так горячо влюблены… — Чимин снова вовлёк его в поцелуй. — Может ли быть иначе?..       Первый толчок отозвался в них слитным стоном, и Чимин на короткое мгновение испугался, что всё же поторопился. Но Чонгук так податливо принимал его пальцы, смазки было много, и он точно не должен был причинить боль — и внутренним, настроенным на истинного чувством понял, что дело совсем не в боли — в уникальности момента.       В их счастливой совместной жизни будет ещё много близости: нежной, смелой, разнообразной. Но ту первую ночь они точно никогда не забудут.       В той постели не было ни опасений, ни сомнений, ни боли, ни страха, словно их оголённые души оказались в раю, сплетаясь в едином танце. Их тела наконец-то обрели язык, на котором могли говорить без слов. Каждый вздох, каждый стон, каждый поцелуй и движение навстречу — всё было единым.       Чонгук не боялся. Он принимал Чимина и телом, и душой, раскрывался, как замученная зноем земля под долгожданным летним ливнем, жадно впитывая живительные прикосновения, шёпот, взгляды. Ещё многое предстояло узнать, попробовать, прочувствовать, ещё столько всего было впереди, но в те минуты было важно только то, что происходило там, в пределах постели. Пламя их любви питалось взаимностью, их доверием, их безудержной жаждой друг друга.       Чонгук цеплялся за плечи Чимина, прижимался к ним губами, целуя и топя в них жаркие выдохи, а потом откинул голову назад, подставляя шею под жгучие поцелуи истинного.       Чонгук смотрел. Смотрел, как огонь в глазах Чимина пожирает последние остатки его собственного стеснения. Как его отражение тонет в этих тёмных, полных желания зрачках.       — Ты… ты… — Чонгук уже не мог говорить, слова горели у него на губах, превращаясь в бессвязные молитвы.       Менее мужественным он точно не становился: напряжённые мышцы блестели от пота, а стоны звучали низко, раскатисто, с прорывающимся рычанием. Но этот рык не пугал, он не значил ничего хищного. Оказалось, что от восторга тоже можно рычать. Чимин и сам рычал, срываясь на высокие мелодичные стоны от переполнявшей его любви, от счастья, которому было тесно в этом слове, в их сердцах, в этой постели.       Они пришли к финалу одновременно. Казалось, старались длить и длить сладостное безумие момента, растянуть его в вечности, но сорвались в бездну вместе, сокрушительно, неумолимо — успев только крепче сцепить пальцы и прильнуть в поцелуе.       А когда дыхание обоих выровнялось, Чонгук долго гладил Чимина по разгорячённой коже, любуясь им.       — Я снова есть хочу, — со смешком признался он. — Может, перекусим?       Тот задорно рассмеялся, звонко поцеловал его в щёку и откатился в сторону.       — И перекусим, и душ примем, — согласился он, подал Чонгуку руку, поднимаясь, и вдруг спросил с неожиданной робостью: — Как ты?       — Необычно, — ответил Чонгук, прислушиваясь к ощущениям. — Мышцы немного ноют, но так всегда бывает после тренировки, есть лёгкий дискомфорт, но сейчас я счастлив как никогда. А ты?       — Это был лучший секс в моей жизни, — откровенно сказал Чимин, поглаживая его руку. — Истинность даёт столько ощущений. Это даже ошеломляет. И кажется, я люблю тебя ещё сильнее, хотя ещё утром я бы мог поклясться, что сильнее невозможно.       — Мне почему-то кажется, что у этого чувства нет пределов, — улыбнулся Чонгук чуть смущённо. — Оно бескрайнее. Я именно так его ощутил, когда нам было хорошо.       Чимин прижался к нему, обхватил руками за талию и пробормотал куда-то в плечо:       — Какое хорошее слово: «бескрайнее». Очень точное. Безграничное. Больше нас, больше вселенной. Уничтожающее границы миров и самое созидательное на свете. — Он притих на мгновение, а потом неловко хохотнул. — Я романтик. И сейчас очень хочу унести тебя на руках в душ, но точно уроню…       — Да, у меня тоже и руки и ноги подрагивают, поэтому давай без риска для здоровья… Вдвоём, потихоньку, — Чонгук ласково смеялся, ведя его в сторону ванной. А уже там, под струями воды из душа снова целовал Чимина, не распаляя снова, но пытаясь выразить губами всю ту нежность, которая тоже не имела границ.       А потом, после лёгкого второго ужина, они снова устроились на кровати, обнимая друг друга, и Чимин сам медленно целовал его, нежно ероша волосы на затылке.       Когда они наконец успокоились, Клякса смогла устроиться на хозяйской груди, щекоча щёку Чимина своими усами, а Чонгуку было так блаженно хорошо, что казалось, лучше быть не может. Но у этого счастья тоже не было пределов.       — Спокойной ночи, родные мои, — шепнул он и Чимину, и кошке, и те ответили ему дружным, пусть и не в лад, мурлыканьем.