Альтернативные

      — Да, отлично, вот так, — нежная похвала прямо на ухо будоражила воображение и вызывала мурашки вдоль позвоночника. — Ты всё правильно делаешь, Намджунни… Ещё немного…       Но они были не в постели, а на кухне, у плиты. Дожидались возвращения Юнги с Тэхёном и готовили ужин. Намджун вызвался помогать, и Сокджин прижимался к нему со спины, мягко командуя, что и как нарезать, в какой очерёдности закидывать в кастрюлю, периодически отвлекая руками, ласкающими торс, или губами, заигрывающими с шеей.       Прежде ничего подобного не случалось. Они так увлеклись, что двое вошедших на кухню застыли, понимая, что их даже не замечают.       — Интересные дела… — протянул Тэхён, и Сокджин подпрыгнул на месте от неожиданности.       — Ох, вы вернулись! — Он подскочил к ним и тепло обнял обоих. — А у нас почти всё готово. Мойте руки и садитесь за стол. Как добрались?       — Прекрасно добрались, — настороженно ответил Юнги и тут же спросил: — Где Клотильда? Твою повышенную ласкучесть можно объяснить укусом внезапно взбесившейся кошки или я зря наговариваю на животное?       — Я беременный, а не бешеный, — отмахнулся Сокджин. — А Клотильда, наверное, как всегда, на любимом диване.       — Пойду проверю, — сказал Тэхён, выходя из кухни. Заодно стоило отнести вещи в их с Юнги спальню.       — Держи, мама тебе передала. — Юнги протянул Сокджину коробку домашнего печенья, перетянутую тонкой бечёвкой. — Благодарила за подарок. Как вы здесь?       — Передай ей большое спасибо, — заулыбался Сокджин, но пока отложил угощение: нужно было нормально поесть. — Как мы? Прекрасно, много гуляли, ходили по музеям. А что у вас нового? Кстати, красивое кольцо…       Намджун обернулся от плиты: зарумянившийся Юнги уже сам обнимал Сокджина, шёпотом делясь с ним своими новостями. Альфа хотел поговорить с омегой, посоветоваться, но это явно придётся отложить на другой вечер. Сегодня двоим друзьям было что обсудить.       — Кажется, пора выключать? — спросил он, пробуя содержимое кастрюли.       — Да, всё должно быть готово, — отозвался Сокджин, вновь подойдя к нему и положив руку на плечо. Это могло показаться простым дружеским жестом, если бы он не мурлыкал: — Ты такой молодец, Намджунни… Вкусно?       — Кажется, да… — задумчиво протянул тот. — Доставай тарелки. Юнги, ты с грязными руками за стол сядешь?       Омега издал неопределённый звук и вышел, чтобы вернуться уже умывшимся с дороги, с чистыми руками и в домашнем свитере. А Тэхён пришёл с Клотильдой на руках, но сразу отпустил её к миске.       Ужин прошёл в простых разговорах, Сокджин спрашивал, как там в Нью-Йорке, понравилось ли Тэхёну. Слушал про родственников Юнги и смеялся, вспоминая, как сам с ними познакомился однажды на Рождество, с трудом отбиваясь от вопросов, есть ли у него альфа — обычное дело в компании семейных людей, у которых дети на выданье.       — Альфы моют посуду! — заявил Сокджин, быстро собрав тарелки. — Юнги, пойдём поваляемся немного.       Они устроились в спальне Сокджина: Юнги тут же обнял его, с ласковым нажимом поглаживая по пояснице.       — Ты первый, — потребовал он. — Рассказывай.       — Мы с Намджуном… ходили на свидание, — признался Сокджин, пытаясь сдержать глупую улыбку, но получилось плохо. — Он… он мне нравится, Юнги.       — Сильно нравится? — уточнил тот. — Свидание? Погуляли, держась за ручки, или?..       Сокджин кивнул.       — Вас не было всего несколько дней, ты думаешь, мы бы до такого дошли? — шутливо возмутился он и тут же ткнулся носом в дружеское плечо. — Только не смейся, но мне безумно этого хотелось. Эта беременность делает меня каким-то… ненормальным! Я сегодня полночи ворочался и держался, чтобы не постучаться к нему в спальню. Но ведь это совсем поспешно, правда?       — Нас не было двое суток, а я ещё помню, как альфа делал тебе предложение через сорок минут знакомства и мечтал увезти с собой в Алабаму, — фыркнул Юнги. — Беременность делает тебя мягким и зависимым от ласки… Целовались?       — Тот альфа мне в отцы годился, — буркнул Сокджин, поднимая голову. — Да. И не один раз. И даже не десять, кажется. Я со счёту сбился. Весь вечер оторваться друг от друга не могли, я еле уполз… Но я не понимаю, Юнги! Внешне это Чонгук, которого я знаю с юности. И не Чонгук вовсе. Меня никогда к нему так не тянуло. И мы… не истинные. Это было бы совсем фантастикой, правда?       — Ему было тридцать, всего на девять лет старше тебя в тот момент. — Юнги слишком хорошо запомнил выкрученное на максимум обаяние друга и свой страх, что от настойчивого альфы придётся отбиваться. — В нём всё меньше от Чонгука… Да, внешность та же, но он осваивается в новом теле. Пластика, повадки, мимика — всё это проступает всё ярче. Скоро, глядишь, я смогу с ним нормально разговаривать, не отводя взгляд. И зачем тебе истинность, Джинни?       — Ты точно будешь смеяться и говорить, что я поглупел, — тот забавно наморщил нос, — но когда все твои друзья ездят на шикарных автомобилях, волей-неволей начнёшь завидовать и хотеть себе такой же. Даже если всю жизнь ходил пешком по идеологическим соображениям. А вообще… это… было бы гарантией? Тоже глупо, да?       — Жаль, что по истинности так мало статистики… — Юнги прикрыл глаза и потёрся носом о его плечо. — Я могу делать выводы только из анализа самого себя, Тэхёна, ну и отчасти Хосока… Пока нас не ткнёшь носом в «того самого», подтвердив это целым комплексом ощущений, мы и не заметим. Слишком полагаемся на голову. Но ты, Джин, всегда умел слушать сердце и тело лучше любого из нас.       — Он мне нравится, — повторил тот, перекатившись на спину и подложив руку под голову. — Без истинности. Как альфа. Красивый, серьёзный, хотя иногда говорит такие глупости! И так сладко целуется… — Мечтательный вздох взвился к потолку. — Но у меня будет ребёнок. И было бы здорово понимать, что из этого получится что-то серьёзное, настоящее, то, что не закончится раньше, чем наступит весна. А я как задумаюсь, что он может встретить своего истинного, так рычать готов, представляешь? Это у меня травма после Хоби? Или всё дело в том, что я уже влюбился?       — Просто не пускай его в Корею, — очень серьёзно посоветовал Юнги. — Страшная страна, просто магнит для истинных. Я в Штатах жил двадцать шесть лет и ни о какой истинности даже не думал. А Чимин? Сидел себе в безопасности в Европе, а стоило появиться в Корее — вуаля. — Он ласково рассмеялся и устроил голову у друга на плече. — Кажется, ты и впрямь влюбился. Я такого вообще не помню, чтобы после свидания и поцелуев ты был таким… взволнованным.       — И поставить запрет на прикосновения к другим омегам? — усмехнулся Сокджин, обнимая его. — Знаешь, я почти всегда в отношениях старался сохранить голову. Не то чтобы у меня было очень много отношений, конечно… Но сейчас мне хочется её снять, поставить на полочку и явиться к Намджуну без неё. Чтобы не думать… и не волноваться. А просто наслаждаться тем, что чувствую.       — Ты ничем не рискуешь, кроме своего сердца, — откликнулся Юнги непонятным тоном: то ли поощряя, то ли предупреждая. — Родители далеко, верность фиктивным отношениям уже можно не хранить, о девственности думать уже поздно… Ты даже беременности можешь уже не опасаться. Всё сошлось, чтобы наслаждаться.       — А что, если… мой будущий малыш — истинный Намджуна? — шёпотом спросил Сокджин, шокировано распахнув глаза. И тут же закрыл лицо ладонью. — Ну не-ет, ну точно пора снимать этот котелок!       — Слишком запутанная комбинация для истинности. — Юнги успокаивающе взял его за руку. — Привести его сюда из другого мира, чтобы стать истинным ещё не родившемуся ребёнку? Нет, Сокджинни, это уже перебор. Но ты можешь не подпускать его к себе до рождения ребёнка, чтобы выяснить, будет ли тебя так же тянуть к нему после.       — Что-то я сомневаюсь, что у меня это получится, — честно сказал Сокджин. — Не знаю, что там на последних месяцах начнётся, но сейчас меня к нему тянет, будто я никогда вообще не касался альф, а давно созрел для этого. Ладно, что мы всё обо мне, да обо мне? Давай, рассказывай, как Тэхён сделал тебе предложение!       На лице Юнги проступила мечтательная нежность.       — Родители от него в восторге. Он починил мамин мотоцикл и завладел её сердцем. И пережил семейное торжество с такой лёгкостью, словно в этом жил все эти годы. Смокинг идёт ему невозможно! Мы катались, гуляли, побывали на спектакле Эшли, а потом, на Бруклинском мосту, Тэхён… — Юнги зажмурился, — подарил мне кольцо. А утром попросил моей руки у родителей. Это лучший альфа на свете! Нежный, внимательный, заботливый… И мы читали его новый сценарий. Ему предлагают прекрасную роль, и, боюсь, после этого мне придётся приставлять к нему охрану, чтобы ни один омега не приближался близко.       — Как радостно это слышать, милый, — заулыбался Сокджин, поглаживая его по спине. — Вы прекрасная пара! Такие разные, но так друг другу подходите… Вы уже назначили дату свадьбы?       — После моей защиты. Это самый мощный стимул для работы, который у меня когда-либо был. Но организовывать даже небольшой праздник, когда я дописываю работу, а ты беременный, я не готов. Тэхён обещал подождать. — Юнги сам лукаво заулыбался. — Не то чтобы после свадьбы что-то сильно изменится. Мы уже живём вместе и физически близки, но… Но даже сейчас это воспринимается иначе.       — Свадьба для любящих сердец — это важно, даже если после неё мало что изменится. И красивый праздник, и памятный день… Я и не думал, что ты будешь первым, кого пригласят под венец, и ты согласишься. Но я правда за вас очень рад, милый мой!       

***

      — Тэхён, — позвал Намджун, когда посуда была вымыта, вытерта и расставлена по местам. — У меня… несколько личный вопрос. Неловко об этом спрашивать омег. Я всё ещё ничем не пахну?       Тот приблизился, принюхиваясь, не касаясь носом чужой шеи.       — Очень слабо, — ответил он, отстранившись. — Приятный запах. Кажется, сандал. Ты переживаешь из-за этого?       — Немного, — признался тот и добавил после паузы: — У нас с Сокджином… что-то начинается, а он достоин настоящего альфы.       — Я не биолог и не очень понимаю, как это вообще работает, что у твоего тела исчез запах шалфея, — рассуждал Тэхён, налив им по стакану газировки. — Но у молодых альф до половозрелости запах тоже не слишком сильный. Он проявляется во всей красе во время первого гона. Подожди пару месяцев, посмотрим. И… можно поворчать? — вопреки словам он улыбнулся. — Ты и месяца не провёл в этом мире, а уже нашёл себе омегу! Вот везунчик!       — Я не искал… — Намджун застенчиво опустил ресницы, отпивая из стакана. — Но невозможно же жить рядом с ним и не видеть, какой он… прекрасный. Я каждый день, просыпаясь, со страхом смотрю в окно, ожидая увидеть у крыльца толпу его поклонников. Боюсь этого и не понимаю, почему этой толпы всё ещё нет.       — Что-то мне кажется, что, если эта толпа появится, он её разгонит одним крепким словцом, крикнутым в окно, — усмехнулся Тэхён, подхватил с пола ласкающуюся о ноги Клотильду и удержал одной рукой, прижимая к груди. — Это я к тому, что Сокджин красивый, но с характером. И он явно не гонится за тем, чтобы его окружала толпа поклонников, иначе не состоял бы столько лет в фиктивных отношениях. К тому же… за эти пару дней между вами явно что-то произошло. Он смотрит на тебя иначе. Чего бояться? Взаимности?       — Вот взаимности я точно не боюсь, — подумав, рассудил Намджун. — Разве что… не оправдать его ожиданий. Ты верно заметил, у него есть характер. А ещё стремления, принципы и вкус. А у меня — запутанное прошлое, смутные перспективы и никакой нормальной работы. Я уже нашёл подработку и взял несколько заказов на переводы, но… Мне явно нужно больше. Где ещё можно работать неполный день, Тэхён?       — О, это не проблема, — ответил тот. — В кафе, официантом или помощником на кухне, готовить у тебя уже получается, ужин удался. Курьером, но тут лучше иметь транспорт, а погода пока явно не для велосипеда… Выгуливать собак? Если ты с ними ладишь. Можем поискать объявления или разместить в интернете своё. Если хочешь, спрошу на съёмочной площадке, там часто не хватает подсобных рабочих, но нужно быть аккуратным и быстрым, реквизит бывает очень дорогой, а времени в обрез. И знаешь, что касаемо ожиданий, я тебя понимаю. Мы с Юнги познакомились в такое время, когда я думал, что у меня в жизни уже всё понятно, а потом всё перевернулось с ног на голову, и я оказался здесь. Со смутными перспективами и без нормальной работы. И вот, спустя несколько месяцев получил хорошую роль. — Он отпустил Клотильду на подоконник и сделал глоток из стакана. — А прошлое… Оно у всех отчасти запутанное, если говорить о тех, кому больше двадцати пяти.       — В свой последний вечер там я шутил, что этот мир мне точно подходит, если здесь готовят омеги, — улыбнулся Намджун. — Посмотрю вакансии в кафе. Аккуратность и быстрота — это не обо мне, я головой работаю куда лучше, чем руками, так что на съемки меня пускать страшно. А вот в кафе можно попробовать. Хосок, конечно, уверил меня, что я могу свободно пользоваться банковской картой Чонгука, но… Мне нужно самому работать.       Тэхён понимающе кивнул, посмотрев на него, а потом вдруг прищурился:       — Слушай… а что ты думаешь о модельном бизнесе?       — Я? — изумился Намджун и вспомнил, что он видел в зеркале. У Чонгука было отличное тело: красивое, сильное, рельефное. — Это… неожиданно. Я никогда этим не занимался и ничего не знаю… Я подал документы на следующий год в аспирантуру. Эти множественные миры так увлекли меня… Нужно подготовиться, чтобы поступить. Поэтому я и думал о подработке на неполный день.       — Мне вчера позвонили, приглашали на съёмки, но я отказался, не смогу совмещать с ролью, пришлось чем-то жертвовать, — пояснил Тэхён. — Могу посвятить тебя в детали, там главное — хорошо контролировать себя и своё тело, а ещё — слышать, что от тебя хотят. Порой выматывает, конечно, не хуже физически тяжёлой работы, но это точно не каждый день, да и платят достойно.       — Я бы попробовал, вдруг я им подойду, — решительно заявил Намджун. Новый мир — новый опыт и возможности. Он не собирался отказываться от чего-то только потому, что не имел за плечами нужного опыта. Ему ведь двадцать два, самое время этот опыт получать. — Расскажешь нюансы, пока омеги шепчутся?       Он ласково улыбнулся, кинув взгляд в сторону комнаты Сокджина.       — У нас с тобой несколько часов в запасе точно есть, они несколько дней не виделись и толком не созванивались, пока всё не обсудят, не появятся, — Тэхён улыбнулся в ответ. — А если у тебя получится, это Сокджину нужно будет бояться толп поклонников под твоими окнами.       — Ну, к толпам поклонников я не стремлюсь… — почти смущённо сказал Намджун. — Давай ты мне всё расскажешь. Впереди Рождество, и я хочу сделать Сокджину хороший подарок.       Мысль о Рождестве вновь напомнила ему о семье Чонгука, но об этом надо было говорить не с Тэхёном. Однако Намджун чувствовал это как проблему, а значит, её нужно было решать.

***

      Поймать Юнги Намджун смог утром, когда тот, почти не открывая сонных, припухших во сне глаз, появился на кухне и поставил кофе.       — Что ты так рано? — зевая, поинтересовался омега, насыпая корм своей любимице. — Приятного аппетита, Клотильда.       — В субботу звонил господин Чон. — Намджун отстранил омегу от кофемашины, а вскоре поставил перед ним чашку с первой порцией. — Они хотят приехать на Рождество. Повидать сына. Хосок пока ничего им не сказал.       — Какой кошмар, — выдохнул Юнги. — О чём он только думает?

***

      Он позвонил Хосоку утром, стоя перед главным корпусом института и нервно постукивая пальцами по зажжёной сигарете. В Сеуле был поздний вечер, но Хосок ответил почти сразу.       — Я просто не знаю, как им сказать, — признался он. — Для родителей это будет такой удар…       — Хоби, клянусь, если они приедут на Рождество, посмотрят на Намджуна, а потом нам с Джином придётся их откачивать, я откручу твою красивую деликатную голову, — предупредил Юнги.       — Я понимаю, — тише сказал альфа. — Я поговорю с ними. Не переживай. Почему Намджун сам мне не позвонил?       — Потому что он тоже слишком деликатный, — фыркнул Юнги. — Чувствует себя не на своём месте, неким захватчиком чужого имени и тела.       — Не переживай, — повторил Хосок. — Я всё сделаю. Передавай привет домашним, и хорошего вам дня.

***

      В одном из ящиков стола в его комнате, ведь, вернувшись в Корею, они с Чимином жили в семейном особняке Чонов, было письмо, которое Чонгук отдал брату тогда в машине, по дороге в резервацию. Прощальное письмо. И для брата, и для родителей. В нём Чонгук пытался объяснить своё решение, просил прощения и желал родным счастья, когда горе от его утраты утихнет. Оно было светлым, как сам Чонгук, но над каждой строчкой невыносимо хотелось плакать.       Хосок отдал его родителям вечером следующего дня, после ужина, когда попросил их о разговоре в кабинете отца. Чимин тоже был рядом, он был частью этой семьи, и одно его присутствие заставляло Хосока держаться, довести всё до конца, не прятать голову в песок, оставив переживания в Америке.       Отец, водрузив очки на нос, читал его вслух, стремительно теряя краски с лица и то и дело останавливаясь, бросая на старшего сына изумлённые, непонимающие взгляды.       — Подожди, дорогой, — попросил папа-омега, коснувшись дрожащей рукой его плеча. — Скажите мне, что я сплю. Пожалуйста, скажите, что это просто дурной сон!       — К сожалению, нет, — со всей мягкостью сказал Хосок. — Чонгук… погрузился в сон, а потом в его теле проснулся… другой человек. Из другого мира.       Он старался рассказать обстоятельно, понятно: обо всём, что происходило за эти недели, что они с Чимином были в Бостоне — и раньше. Обо всех поисках, сомнениях, трудности принятия решения.       — Да как это вообще возможно?! — воскликнул отец, срывая очки и швыряя их на стол. — Как это возможно, Хоби? И как ты это допустил?       Гнева и страха было столько, что ему хотелось вскочить с места, но он только крепко прижал к себе супруга. Он был альфой и главой семьи и всегда знал, кому в их доме нужна поддержка.       — Быть этого не может, — вторил ему омега, отчаянно сжимая пальцы мужа. — Что с ним на самом деле случилось, Хосок? Что вы от нас скрываете? Он связался с плохими людьми? Ему угрожают? Его арестовали? Он просто больше не хочет нас знать? В этом был его план? Уехать, а потом разыграть это… это… — цензурных слов у него явно не нашлось.       — Ничего из сказанного вами не случилось, — мягко, почти ласково сказал Чимин, поддерживая своего альфу. — Я могу это подтвердить. Я тоже там был и видел… нового Чонгука.       — Мы можем только надеяться, что в том мире у него всё хорошо. — Хосок сжал руку своего истинного. — Но я видел тот мир в зеркале, мы с Чимином видели. Там хорошие люди. Похожие на нас. И там истинный Чонгука. Он не смог бы жить без него. Вы же знаете.       Папа долго молчал, да и отец не спешил заговаривать, пытаясь справиться с бушующими внутри эмоциями.       — Почему вы в этом так уверены? — непривычно тихо, словно жизнь грозилась покинуть его с минуты на минуту, спросил старший омега. — Что там истинный? Что они хорошие? В это невозможно поверить! Наш Чонгук родился здесь, он же твой брат, Хоби!       По его лицу побежали отчаянно горькие слёзы. Ни дети, ни супруг ещё не видели, чтобы их омега так плакал.       — Он почти истаял за недели, что они не видели друг друга в зеркале или во снах, — тихо отозвался Хосок. — Папа, ничего нельзя было сделать. Никто не смог бы его остановить. Гуки бы… Он бы умер, запри я его. У него был всего один шанс, и Чонгук справился. Он жив, пусть и далеко от нас. Он держит в руках ладонь своего Чимина. И пусть тоже наверняка скучает по нам, он жив.       Старший альфа притянул супруга на руки, позволяя уткнуться в его грудь и выплакать все горькие слёзы. Он невидяще смотрел мимо старшего сына, поглаживая своего омегу по плечам и спине. Наверное, впервые в жизни он молчал не от сдержанности, а оттого, что ему нечего было сказать.       — Нам нужно в Америку, — всё ещё негромко, но твёрдо сказал папа, когда слёзы иссякли. — Я должен увидеть этого… нового Чонгука. И тех людей, кто помог моему мальчику попасть в другой мир. Если они не сделают для меня то же самое, я их засужу.       — Ну уж нет, — внезапно взвился отец. — Мы не истинные, но гулять по мирам я никуда тебя не отпущу. Помнишь, что ты мне обещал? Только смерть разлучит нас. — Он нежно отвёл пряди волос от мокрых щёк своего омеги, немолодого, несчастного, но всё ещё красивого. Родного. Своего. — Не оставляй меня.       — А вдруг он там совсем один? — Тот жалобно заломил брови. — Наш Гуки, дорогой мой! Наш маленький Гуки!..       — Он не один, — упрямо сказал Хосок. — Он рядом со своим истинным. Там есть Хосок. Есть Сокджин. Есть Юнги.       — Все проблемы начались, когда этот омега появился рядом с нашим сыном, — негромко рыкнул отец.       — Нет, — Хосок покачал головой. — Юнги здесь ни при чём. Он стал для Гуки другом, настоящим другом, которого моему брату всегда не хватало.       — Проблемы были всегда, — поддержал папа, глядя в окно на медленно кружащиеся и мерцающие в свете фонарей первые снежинки. — С самого рождения. Да, наверное, ещё до него… Чонгуки так яростно толкался и постоянно переворачивался внутри меня… Помнишь, дорогой, как я шутил, что ношу в себе какой-то волчок? — Его губы тронула грустная улыбка, а ладонь сама опустилась на плоский сейчас живот. — И при этом я замучил врачей, боясь, что с ним что-то там случится. А потом… Говорят, что вторые роды легче первых, но со мной всё было в точности наоборот. Мне было так страшно! Просто невероятно страшно. Но я не боялся боли, я боялся за него. Первые мгновения своей жизни он не кричал и не шевелился. Кричал я. Слабо, обессилено, но… Я так боялся! С Чонгуком всегда было всё не так. Умный, добрый мальчик, порой он замыкался в себе и замолкал прямо в колыбельке, просто смотрел на меня огромными глазами и… будто злился? Не знаю. У него был очень странный взгляд. Порой его было не остановить, а порой — не найти в собственных мыслях. Когда он подрос, то частенько закрывался в комнате один. И я снова боялся. Водил его к врачам, поставил камеру в детской, которую уже давно убрал. Компьютера тогда не было, а он просто сидел и смотрел в стену, словно его выключили… Часами мог так просидеть. Но врачи говорили, что с ним всё в порядке. Такой характер… Сложный характер.       Он тяжело вздохнул, поднимаясь, чтобы налить всем воды.       — Тот омега действительно стал важен для Чонгука. Но дело не в нём, а в том Чимине, — глоток воды смочил горло, но голос омеги звучал жёстче. — Где это видано, чтобы альфа уходил в дом омеги? Почему нельзя было привести его сюда?       — В том мире нет альф и омег, там другие… законы, — осторожно сказал Чимин. — Но если говорить о наших, разве не альфа совершает подвиги ради своего избранника? Это как раз очень правильно…       — И оставляет свою семью?! — рыкнул папа. — Он ведь даже не попрощался!       Чимин качнул головой, передавая Хосоку стакан.       — Попрощался, — поспорил он. — В письме. Наверное, ему было тяжело сказать вам об этом лично. И я думаю, что он тоже скучает. Родители — это важно для каждого человека…       — Мы обсуждали это… после, — негромко сказал Хосок, поцеловав пальцы своего омеги в благодарность. — Нельзя привести Чимина в мир, где уже есть свой Чимин, в том же виде. К тому же тот обычный человек, не умеющий ходить между мирами. И здесь… Где бы Чимин нашёл тело для своей души? Там так много всего запутано… Сначала они виделись через зеркало, потом оно разбилось… Не было другого выхода, пап…       Он опустился на пол у ног родителя, нежно взяв его руку.       — Прости, пожалуйста. Он очень переживал. Но мы не нашли другого выхода.       Тот снова молчал, хаотично поглаживая пальцы старшего сына и отпивая воду мелкими глотками.       — Что это за сны? Как это работает? — наконец спросил он. — Расскажи мне всё, что знаешь об этом, Хоби.       — Сны? — переспросил тот. Но начал рассказывать, вспоминая всё, что слышал от Чонгука и что испытал сам, наблюдая за Хосоком из другого мира. — Мы тогда все пробовали. Это удалось мне и Чимину. Мы засыпали рядом с Чонгуком и кошкой, которая пришла из того мира, — закончил он.       — Так, дорогой, с сегодняшнего дня Астрид спит со мной, — заявил папа.       — Хорошо, — устало согласился старший альфа. Казалось, за этот час он постарел лет на пять разом. Осунулся, морщинки проступили резче, жёстче, а на весь облик всегда уверенного в себе, несгибаемого альфы легла серая печать неизбывного горя.       Супруги Чон вот уже три года спали в разных спальнях. Но этой ночью они лежали рядом, обнимая друг друга, — каждый в своих мыслях. Только Астрид сладко спала в ногах у хозяев.       А Чимин спал с Хосоком, уже не представляя себе, что может быть как-то иначе. Как он раньше вообще засыпал без поцелуя истинного? Почему находил утра добрыми, когда рядом с ним не было этого прекрасного альфы?       — Ты волнуешься и переживаешь, — нежно сказал он, чувствуя это всем собой. — Я не прошу тебя не волноваться, но мы можем поговорить, станет легче.       — Как не волноваться? — тоскливо спросил Хосок, подставляя голову под его ладони. — Для родителей это страшное потрясение. А если я им сообщу, что не вижу своего будущего в отцовской компании, это их совсем подкосит.       — Да, сейчас не самое лучшее время для таких новостей, нужно подождать немного, — согласился Чимин, пробираясь пальцами к коже головы, чтобы массировать её с расслабляющим нажимом. — Но если ты будешь несчастен, разве их это устроит? И я… знаю, насколько это тяжело. По своим родителям. Они едва не развелись после смерти моего старшего брата, а о том, что было, когда родился только я… Мы не разговаривали толком, но я боюсь себе представить, как это больно.       — Я надеюсь, они останутся вместе, — почти жалобно выдохнул Хосок. — Не хочу, чтобы наша семья распалась. Но не вижу, что может их сплотить…       Он зажмурился. В начале лета у него были родители и брат. Сейчас Чонгук был так далеко, что не увидеть, родители были похожи на перепуганных детей, а он сам… У него самого был ещё не родившийся ребёнок от Сокджина и истинный, чьи ладони дарили ему рай. Беспечная юность прошла слишком быстро, и теперь Хосок должен был быть тем, кто принимает решения и несёт ответственность за них и свою семью.       — Давай пригласим моих родителей в Сеул, — чуть подумав, предложил омега. — Нашим семьям всё равно скоро придётся познакомиться, может, это им поможет…       Ласковые пальцы продолжали массировать кожу, в то же время губы невесомо касались закрытых век, спинки носа и напряжённых бровей альфы.       — Давай, — согласился Хосок, расслабляясь под его прикосновениями. — Может быть, планирование нашей свадьбы их отвлечёт.       — А тебя что может отвлечь? — мурлыкнул Чимин уже под его ухом, чувствуя, как напряжение его истинного уходит, и наслаждаясь этим ощущением не меньше, чем древесным ароматом его кожи. — Не подсказывай, я сам попробую догадаться…       Засыпали они, конечно, без одежды, это сразу вошло в привычку и было очень приятно — прикасаться обнажёнными телами, даже если объятия не подразумевали страстного продолжения. И сейчас Чимин медленно стягивал с Хосока одеяло, выцеловывая красивые плечи, заигрывая языком с ключицами и прижимаясь носом к ямочке между ними.       — Точно? — голос альфы зазвучал ниже, бархатнее. — Ни одной подсказки?       Он был молод и влюблён — довольно было намёка, чтобы мысли как по щелчку переключались на его прекрасного омегу. Страстного, яркого, совершенного для Хосока во всём. И сладко-цветочный аромат, который альфа с жадностью и трепетом собирал на языке там, где тот был особенно силён, совершенно точно отвлекал от всех проблем мира. В их постели они думали только друг о друге.       — Ну если только маленькую, — игривый шёпот щекотал грудную клетку, пальцы рисовали на ней причудливые узоры, словно колдовали над сердцем, которое уже и так принадлежало омеге. Зачаровывали ещё сильнее.       Чимин был заботливым, ласковым, романтичным, но порой в нём просыпалось какое-то ненасытное чудовище — и Хосок уже убедился в его аппетитах на собственной шкуре. В недавней поездке по Европе, откуда они потом прилетели в штаты, было несколько дней, когда омега просто не выпускал Хосока из номера в отеле, и ни с какими острыми фазами гормональных циклов их обоих это не было связано.       Чимин просто его хотел.       И от этого Хосок плавился, как масло на сковороде.       Он притянул омегу, усаживая к себе на грудь, и позвал низким соблазнительным шёпотом:       — Иди ко мне. Ближе, сладкий… И не смей себя трогать.       — Ещё ближе? — уточнил Чимин, поёрзав.       Если спросить у него, что в такие моменты сводило его с ума сильнее: властность Хосока, обёрнутая в мягкость и бережность его чувств, или то, как истинный позволял ему вдоволь наиграться во время прелюдии, не мешая и принимая ласки с покорностью, Чимин никогда не выбрал бы что-то одно. Всё, что между ними происходило, было для него одинаково сладко.       Он послушно вскинул руки, упираясь ими в изголовье постели, и соблазнительно посмотрел вниз.       — За ужином было как-то не до десерта, — промурлыкал Хосок, жадно глядя на него. — А мне очень хочется сладкого…       Он придержал ладонями бёдра Чимина, ныряя под них и сначала трепетно целуя, прежде чем пустил в дело настойчивый язык. Запах Чимина был сладким, цветочно-медовым, дурманящим, а вкус… Невероятная смесь, которую не смогли бы повторить ни самые искусные повара, ни алхимики. Что-то особенное, неповторимое, созданное миром специально для Чон Хосока, чтобы сводить его с ума. Когда они соединялись в одной точке времени и пространства — запах, вкус, звук высоких выдохов Чимина — мир распадался.       Когда-то Чимин боялся истинности и надеялся, что это никогда его не настигнет. Но ему повезло: Хосок был самым достойным альфой, которого только можно представить. И Чимин никогда не боялся его, всем своим существом доверяя, чувствуя себя в абсолютной безопасности. Даже если они о чём-то спорили, это было естественно и не несло никакой угрозы. Даже если Хосок был не в настроении, ведь, несмотря на все свои достоинства, он оставался живым человеком, омега знал: это пройдёт, нужно лишь позаботиться о нём, прильнуть к нему ласковым котёнком, размять плечи, приготовить что-нибудь вкусное… И сам Чимин не смог бы его обидеть. Не было в этом никакой нужды. Его душа требовала любить, а не обижать.       Их отношения строились на самых правильных принципах, у них обоих оставались личные границы и самодостаточность, но друг без друга они уже не могли. И ярче всего это проявлялось, конечно, в близости. Чимин никогда так полно не отдавался чужим ласкам, хоть никогда не жаловался на готовность отдаваться. И при этом забирал всё, что Хосок мог ему дать. Он был щедрым в любви столь же, сколько и ненасытным.       Его колени оказались на подушке, утопая в ней, а бёдра смелее прижались к лицу Хосока. Прямо на его языке собиралась природная смазка, та самая, от которой Хосок терял голову. Чимин заскулил, чувствуя, как её становится всё больше. Но совершенно не стеснялся этого, просто чувствовал себя с Хосоком спелым плодом, сочащимся нектаром от мягкого укуса.       — Если хочешь, держи мою голову, — успел сказать Хосок, а после не говорил уже ничего, только сладостно и нежно порыкивал, истязая своего омегу ласками. Казалось, он действительно готов был его съесть, как самое изысканное лакомство, столько нетерпеливого желания было в каждом его движении, но всегда берёг, как самое ценное сокровище.       И Чимин держал. И коленями, и руками, вплетая пальцы в волосы Хосока вовсе не так нежно, как делал тем же вечером во время разговора. Но тонко чувствовал предел, не причиняя боли страстной хваткой.       Они были взрослыми и к тому же — помолвленными, но всё же хорошо, что особняк был большим. Можно было позволить не сдерживать громких стонов и высоких вскриков на пике удовольствия, которое скапливалось внизу живота, сворачивалось в тугую воронку, чтобы потом взорваться — яркими искрами, острыми вспышками, неизбежной волной, накрывающей с головой.       Сладкая дрожь постепенно успокоилась, Чимин вспомнил, как дышать, но это было только начало. В его планах было отчётливое желание заставить Хосока забыть обо всех тревогах до утра. И самому забыться вместе с ним.       Омега дал им обоим всего несколько минут на передышку, прежде чем встрепенулся и проскользил по телу Хосока. Упал на него, словно ангел с небес, вновь вплетая пальцы в слегка влажные волосы — то ли после душа, то ли после плена его бёдер — и глубоко поцеловал, так грациозно, но чётко двинувшись, что оказался прямо на его члене.       Наверное, как-то так и было с Сокджином, но Чимин всё-таки не забывал о таблетках.       Хосок протяжно выдохнул, подкидывая бёдра вверх и сдерживая довольное мычание. Чимин был прирождённым танцором, а уж таким танцем альфа был готов любоваться и любоваться, пока наслаждение не станет нестерпимым. Гибкий, соблазнительный и прекрасно отдающий себе в этом отчёт, Чимин был прекраснее всего на свете. И если Хосок и сдерживался в постели с ним, то лишь для того, чтобы удовольствие стало ещё полнее и ярче. Всё прочее сдерживать было не нужно, не было ничего, что они не принимали бы друг в друге.       Искусный танец бёдер, завораживающий жар и теснота — старший сын дома Чонов был порабощён, распластан, разобран на атомы, повинуясь чужому ритму.       Чимин в занятиях любовью был так же свободен и упоительно погружён в процесс, как и в творчестве, будь то танцы или искусство. Экспрессивен и вместе с тем — лёгок.       Вероятно, в каком-то из неизведанных миров, чуть более фантазийных, чем этот, Чимин был крылатым. Загадочно пел в ветвях, тщательно чистил перья и наслаждался каждой секундой полёта. Но и в этом мире у него были крылья. Он ощутил их рядом со своим истинным, познал их мощь и силу.       Их губы искали друг друга, а взгляды, пересекаясь, не могли оторваться от контакта. Чимин и сам начал порыкивать, когда вновь зацеловывал шею Хосока. А потом, поймав нужный момент, взлетел, чтобы с жадностью забрать его член уже в горячий плен своего рта — вкус Хосока ему тоже невероятно нравился, а в сочетании с его собственным становился самым неповторимым лакомством. И вот здесь Хосоку точно пригодилась вся его выдержка, потому что эта ласка — влажный жар, нежность и острота — доводила его до исступления.       Но хватило его ненадолго. Хосок перевернул их обоих, накрывая Чимина собой, мягкого, податливого, нежного как зефир, впился в его губы, словно душу хотел выпить и сохранить в себе. Он не произносил ни слова, с губ срывались только стоны и хриплое дыхание, но его глаза кричали о любви. И только когда сокрушительное удовольствие разбило обоих, выдохнул Чимину в висок:       — Счастье моё…       Пальцы омеги вновь оказались в его волосах, но теперь скорее игрались с ними — лениво, медленно и при этом всё равно ласково.       — Сейчас чуть-чуть полежим, и я поменяю простыни, — пообещал он, но не торопился скидывать с себя ни приятную тяжесть тела Хосока, ни отзвуки наслаждения, всё ещё ощутимые во всём теле. — Ты такой прекрасный, Хоби…       — Сейчас чуть-чуть полежим, и я отнесу тебя в душ, — мечтательно поправил Хосок, почти не шевелясь, только сильнее опираясь на руки. — А потом мы закутаемся потеплее и поедем к побережью встречать рассвет. Если, конечно, ты сможешь просидеть в машине несколько часов и не слишком вымотался… Тогда спать.       — Я тебя так люблю! — восхищённо протянул Чимин, крепче обнимая его. — Конечно поедем! Обожаю встречать с тобой рассветы.       И пусть декабрьский рассвет на море — это пронизывающий ветер и холод, но восходящее солнце играло на воде, окрашивало небо розовым и золотым, тёплые шарфы спасали щёки, а перчатки и горячий кофе из термоса — руки. Истинные сидели на капоте машины, прижавшись друг к другу, и в их мыслях точно не было ничего тягостного.