«Пристанище чувств»

      Тело вздрагивает в эфемерной тишине. Нет, не от страха — от сладостного предвкушения, от в каждой выразительной мышце щемящего до изгиба в пояснице напряжения. Запястья Минхо розовыми лентами оплетены, спутаны, связаны, пока Чонин пожирает обнажённое тело подле себя взглядом. Ли готов поклясться в этом, ведь он чувствует чужой взгляд дрожью и осязает, и, к его стыду, его невероятно это возбуждает. Темнота, в которой нет опоры. Эхо рванного в клочья собственного дыхания. И только его тело и холодный, бесстрастный голос, то резко приближающийся, то отдаляющийся где-то сбоку. Совсем рядом.       Минхо не слышит медленных шагов — только звонкий свист стекa и потом… Шлепок.       Вздрагивание. Сухой, сдавленный стон срывается с его губ прежде, чем он удержать его за зубами успевает. На бедре — тепло, налившееся внезапным ожогом. Плоть вспыхнула пламенем, пульсируя в этом пятне оттенка насыщенного алого.       Шлепок. Второй — симметричный, немного выше. Минхо выгибается, рвёт бёдрами и возбуждённым членом душный воздух, и шёлковые путы на запястьях тянутся туже, впиваясь в бледную кожу.       Шлепок. Третий, ниже, почти по самому изгибу, там, где кожа особенно чувствительна. И Минхо скулит — глухо, жалобно, совершенно для него самого чуждо. Внутри всё ломает, а снаружи — горит, как от настоящего пламени.       Но Чонин выжидает. Молчит.       Его дыхание ровное, холодное, бесшумное. Он не торопится. Наблюдает, как на родном теле медленно проступают пятна — сочные, влажные, будто под ногтями персика мякоть. Каждая вспышка цвета — его работа, его подпись, его след, впитываемый охотно кожей влажной от пота.       Минхо стонет. Сжимает пальцы и трясётся. А Чонин вперёд слегка подаётся, проводя концом стекa по внутренней стороне бедра — медленно, лениво, с игривой насмешкой. И останавливается у основания мокрого от смазки возбужденного члена.       Осторожно, почти игриво — по его головке. Скользко. Липко. Смазка блестит, налипает. Чонин проводит по ней с нажимом, собирает тягучую влагу на край кожаного конца — и подносит его к Минхо губам. — Открой.       Тот без колебаний слушается. Его рот — распахнутая слабость. Язык трепещет, пока собственная смазка на нём тает, и Чонин с наслаждением смотрит, как он облизывает стек, будто лакомство. — Какой ласковый, — он проговаривает почти задумчиво и резко шлёпает его по бедру. След — горячий, багровый, почти мгновенно проступает на светлой коже.       Чонин опускается ниже. Целует внутреннюю сторону бедра — влажно, с нажимом, кусая. Руки дёргаются в шелковых путах, дрожат, пока Минхо, почти скуля, громко выдыхает. — Выкрикивай моё имя, — шепчет Чонин, отстраняясь. — Шёпот меня больше не устраивает. — Чонин, — срывается с губ Минхо, сперва жалобно, потом с хрипом, с напором, с мольбой. — Чонин, пожалуйста…       В ответ — стек по соску, мокрый от его же слюны, по следам укусов. Потом — по напряжённому животу, покрытому засосами. Чонин облизывает живот, ловит капли пота, пробует вкус напряжения.       И Минхо громко стонет — с закрытыми глазами, с губами, распухшими от поцелуев, с кожей, от ласок дрожащей. Он весь — во власти. В стыде и восторге. В огне страсти. А Чонин просто продолжает — медленно, точно, выверено — расписывать его болью, лаской и шёпотом своего имени, который теперь рвётся с его губ громко.