Рождество для влюблённых и не очень

Это было ложью. Всё, что он слышал — читал — от Акааши Кейджи, было ложью. «Вполне стабильный интернет»? Хера с два, три, четыре, три, два, одна полоска связи на телефоне. На данном этапе он скорее словит шальную пулю, чем интернет, потому что, судя по обстановке вокруг, местные застряли в сороковых годах. Кто-нибудь, скажите им, что война закончилась и можно начать отстраивать это захолустье. Кто-нибудь?.. Тишина. «Оставлю ключ в почтовом отделении. Вы сможете легко его забрать»? Как же. Он просидел два часа на промозглой лавке автовокзала, прежде чем сонный сотрудник явился открывать отделение. Когда Кенма спросил о ключе и приготовился доставать документы и переписку с Акааши в качестве доказательств, этот работник года просто отмахнулся и молча швырнул на стойку связку ключей. «Относительно недалеко от Фурано»? Ха! Нет, конечно, он проезжал мимо Фурано. Он добрался до Фурано на самолёте и автобусе и подумал: «Окей, это было тяжело, но я ожидал худшего». А потом оказалось, что дом Акааши Кейджи находится в тридцати четырёх километрах от Фурано, и это не тридцать четыре километров от Токио до пригорода, которые можно проехать на скоростном поезде, даже не успев выполнить дейлики в тупой кликалке на телефоне. Это ебучие тридцать четыре километра по горному серпантину. Ебучие тридцать четыре километра, тридцать из которых его провёз полутрезвый таксист, а четыре… — Дальше вы сами, дорогу занесло, я тут не проеду. — В смысле? — Кенма напрягается, не спеша выползать из прогретого салона в воющую мглу. — Не проеду я. Выходите, — зевая, повторяет водитель. Он открывает дверь, и метель тут же злобно захлопывает её. Таксисту приходится сражаться с пургой снова, налегая на дверь, как на щит. — Да там немного осталось, километра четыре. «Охуеть», — думает Кенма. — Охуеть, — говорит он. Вытаскивая из багажника чемодан, он взвешивает варианты и, к тому времени как колёсики скрываются под толщей снега, решение уже принято: неа, в пизду. Он прямо сейчас загрузит чемодан обратно и вернётся в Токио. Вот только… — Эй! Вернись! Такси проезжает всего несколько метров — и вот машину уже поглощает метель. Ещё несколько секунд виден свет фар, но вскоре и он скрывается за поворотом. — Блять. Кенма пытается достать из кармана телефон, но пальцы, обожжённые ветром и искусанные снегом, не слушаются. У него наконец получается его разблокировать, но связь окончательно пропала, такси уехало и… Он здесь подохнет, да? Кенма оглядывается по сторонам, не особо понимая, где они вообще, эти стороны. Снег пробирается под воротник, липнет к волосам, чтобы растаять от дыхания и превратить их в хрустящие сосульки — теперь он может подравнять себе кончики, просто надломив их и… Он здесь подохнет. Акааши Кейджи через три дня будет возвращаться по этой же дороге и даже не заметит его окоченевший, погребённый под сугробами труп. Весной его смоет вниз, к Фурано, и какой-нибудь предприимчивый ютубер заработает свой первый миллион просмотров на видео: «ТАЙНА ПЕРЕВАЛА КОДЗУКЕНА (НЕ КЛИКБЕЙТ)». Кенма думает: «Ненавижу», — и делает шаг. Чемодан волочится за ним, подгребая снег. «Ненавижу», — и ещё шаг. «Чтоб вы все передохли», — и ещё. Запала ярости хватает на метров десять. На одиннадцатом он снова проверяет связь: может, написать своему сталкеру, чтобы приехал и забрал его?.. Он останавливается и ждёт, сам не зная чего. Быстрой и безболезненной смерти? Возможно. Проходит ещё пару шагов, уже переставая чувствовать пальцы ног (похоже, кроссовки были не лучшей его идеей), снова останавливается. Раздумывает о дальнейшей судьбе, представляет всё детально, в красках: вот он стоит, и стоит, и стоит в надежде на спасение, вот в нём просыпаются древние инстинкты, открывается второе дыхание, и он преодолевает один километр, другой, сурово шагая по скрипучему снегу, вот он выбивается из сил, вырывает себе нору в сугробе, засыпает. Наступает ночь, и с ней приходит голод и страх, с ней приходят галлюцинации. Ему чудится, как в далеке шумит мотор, кто-то едет к нему, кто-то спасёт его, кто-то… Стоп. Кто-то действительно едет к нему. «Мой сталкер, — проскальзывает в голове. Взмокшие и заново застывшие носки в кроссовках похрустывают, когда он нетерпеливо переминается с ноги на ногу, — мой спаситель». Красный снегоход разрывает мглу. Его всадник — водитель? — не спешит останавливаться, и Кенма в панике кричит: «Эй!», запоздало осознав, что это только у себя в голове он выживший во льдах, а со стороны он… обычный турист, бредущий к дому. Наверняка с высоты сиденья снегохода его мольбы о помощи выглядят жалкой насмешкой: никому и в голову не придёт, что ему смертельно необходима помощь, что он тут борется за свою жизнь и уже в двух шагах от принятия каннибализма как необходимой меры. (Он начнёт с бёдер. У водителя снегохода они выглядят весьма… сочными). Снегоход останавливается, круто повернувшись и разметав снег по округе. Водитель сдвигает на лоб горнолыжные очки, убирает с лица маску, или шарф, или горлышко — как бы эта херня ни называлась. Кенма не хочет знать её названия, он собирался всю жизнь прожить без этих дебильных знаний. На лице его спасителя появляется ухмылка, от которой у Кенмы начинает дёргаться глаз. А вообще… Не так уж ему и нужна помощь. Он прекрасно справлялся и сам. Ему осталось-то пройти всего ничего, четыре километра, пф. — Заблудился? — спрашивает парень на снегоходе, отряхивая волосы от снега. В его голосе есть что-то потрескивающее, тлеющее. В его глазах всё и того хуже. — Нет, — упрямо заявляет Кенма, демонстративно делая пару шагов по дороге. Нихера он не заблудился, он прекрасно знает, куда ему идти и как долго. Его проблема вообще не об этом: дело не в векторе, а в силе. — Ты не местный, — парень щурится, облокачиваясь на руль снегохода и подпирая голову рукой в перчатках — спортивных, тёплых, непромокаемых перчатках. Ну, знаете, таких, которые Кенма не догадался взять с собой. — Ебать дедукция, — фыркает Кенма, подволакивая чемодан. — Деревенский детектив? — Куроо Тецуро, частный сыщик с лицензией, — ухмыляется мудила в ответ. — Реально? — Нет, — кривая улыбка не покидает его губ, пока он с любопытством следит, как Кенма пробирается сквозь снежные завалы. Когда ему удаётся продвинуться достаточно далеко, чтобы снегоход скрыла метель, парень заводит свою выпендрёжную дребезжалку, и подъезжает поближе, чтобы точно так же продолжать на него пялиться. — Помощь нужна? — За мной уже едут, — врёт Кенма. Зачем? Хороший вопрос, ответ на который распаляется в его животе перегретым аккумулятором — натужно пыхтящим от избытка электричества, которое надо переварить, потому что, блять, искрит. — Во-о-от как, — тянет парень, Куроо, и теперь в его голосе меньше костра, и больше плавкого, липкого зефира, капающего на шипящие угли. — И кто же? Я просто тут всех знаю, и мне интересно, кто согласился выползти из дома в метель, чтобы… — Он тоже не местный, окей? — огрызается Кенма. — Твой друг? Или, может… парень? — он игриво ведёт бровью, и у Кенмы так и чешутся руки её сбрить. Он подкатывает к нему. Этот блядский снегоходец… снегоходовод… снегоходчик подкатывает к нему, потому что, видимо, в этой деревне уже всех переебал: и стариков, и коз, и снегоходы, и… — Типа того, — бурчит Кенма. — «Типа того», — передразнивает Куроо, снова подъезжая поближе. На чистом, неразбавленном раздражении Кенма прошагал больше, чем за полчаса одинокого отчаяния до этого. Так, гляди, и до дома дойдёт, если этот еблан будет ошиваться рядом и подпитывать злобой его топливо. — Звучит так, будто ваши отношения не такие уж и крепкие. — Они пиздец какие крепкие, — спорит Кенма. — Он каждый день строчит мне… э-э… наполненные страстью послания. — М-гм, — Куроо плавит во рту звуки, размазывает их по губам. Он ему явно не верит, и это почему-то выбешивает Кенму сильнее, чем всё произошедшее с ним за день. — Сука. Погоди, — он, пыхтя, кое-как извлекает ледяными несгибающимимся телефон, носом пытается его разблокировать под ублюдский смех Куроо. — Во, — он находит нужный диалог. — Сегодня утром пришло, пока связь была. «Любовь моя, ты в порядке? Я так переживаю, ты на пятнадцать минут раньше закончил свой воскресный стрим…» Так, это неважно. Секунду, — он проматывает длинные абзацы подробного разбора каждого его слова на видео. — «Я дождаться не могу нашей встречи. Каждую ночь, засыпая, я представляю, как буду ласкать твою кожу. Она сводит меня с ума. Я хочу облизать каждый сантиметр твоей сладкой, нежной…» — Думаю, кожа измеряется в квадратных сантиметрах, — хмыкает Куроо. — Площадь, а не периметр, так? — Это любовное письмо, а не задача по математике. Заткнись, — отмахивается Кенма и продолжает зачитывать: — «Я представляю, как зароюсь носом в твои потные подмышки…» Хуйня какая-то, стой. «Как срежу твои веки и буду носить их как…» Бля, нет. «Как перетру твои зубы и смешаю с кровью, чтобы кончиками твоих пальцев наносить себе румяна на…», — он резко обрывает себя и убирает телефон. — Ну ты понял. Жутко сексуально и всё такое. — До мурашек, — Куроо присвистывает, и Кенма морщится: вовсе не потому что он всё детство тщетно пытался научиться свистеть, и у него так и не вышло, нет. Просто… Они в горах. И это опасно из-за лавин. И волков. Ведь всем известно, что горные волки сбегаются на свист и выковыривают из-под лавинных завалов окоченевшие тела. Это как мороженое для них, любимое лакомство. — И это он едет за тобой, верно? — Я почти уверен, что он взломал все мои аккаунты и отследил перемещение по данным с банковской карты, так что… Ага. Уже в пути. — Тогда я повторяю свой вопрос, — он чуть ведёт головой, кивая на свободное место сзади. — Помощь нужна? — Н… — отказ застывает поперёк горло — видимо, гортань сжало от мороза, иначе не объяснить. — Возможно. Я могу заплатить, — неохотно добавляет он. Потому что принимать помощь от незнакомца — подкатывающего к нему незнакомца — чревато обязательствами вроде благодарности и приглашения на чай. И Кенма лучше выльет себе за пазуху литр кипятка, чем заварит в нём крепкое измельчённое «спасибо». — Не надо платить. Можешь просто угостить меня… — Бензином. Я заплачу за бензин. — Кофе. И печенье, — перебивает ставку Куроо. — Деньги и пошёл нахуй. — Никаких денег, и ты прижмёшься ко мне сзади и прошепчешь: «Мой герой», — он томно выдыхает последние слова, прикрывая глаза. — Встречное предложение, — угрюмо объявляет Кенма. — Никаких денег, ты молча довезёшь меня до дома и съебёшься. Куроо раздумывает несколько секунд, пожимает плечами и соглашается: — По рукам. — Класс, — вяло отзывается Кенма и плетётся к снегоходу. Пока Куроо пытается пристроить сзади его чемодан, он неуклюже перебрасывает окаменевшую ногу через сиденье. Оно ещё хранит остатки тепла чужой задницы, и Кенма с наслаждением выдыхает. Ладно. Всё не так уж и плохо. Этот придурок довезёт его до дома, он подключится там к сети, отогреется под одеялами и начнёт планировать поездку обратно — желательно так, чтобы она случилась завтра и не требовала от него никаких действий кроме: открыть дверь, сесть в машину, закрыть дверь. — Куда едем? — вклинивается в его мысли деловитый голос. Кенма показывает скрин с точкой на карте. — Это ведь дом Акааши Кейджи, — хмыкает Куроо. — Не знал, что у него есть друзья. В смысле, такие друзья. — Какие? — Кенма мрачно косится на него: следи за словами. Куроо старательно подбирает ответ. — Живые? Я думал, он состоит в культе и по ночам ходит на кладбище читать мертвецам Эдгара Аллана По, как последний…. — он, видимо, вспоминает, что говорит о предполагаемом друге Кенмы. Его губы снова растягиваются в обворожительной улыбке, ворожба в которой из тех, что ведёт к факелам, вилам и костру на главной площади, — …из живущих романтиков. Славный он парень, Акааши Кейджи. Замечательный молодой человек. — Да мне похуй, я с ним вчера впервые перекинулся парой сообщений. Мы обменялись жильём на праздники. Не спрашивай, — цыкает Кенма, пожимая плечами. Это ошибка. Его плечи остаются в том же положении, навсегда примерзая к шее. — А чё он? Местный сумасшедший? — Да нет, — Куроо задумчиво поджимает губы. Его лицо, подвижное и румяное, так и напрашивается на… на… — Просто он редко выходит в город. Мало с кем говорит. — Стрёмный? — предполагает Кенма, и Куроо усмехается. — Вообще-то, нет. Очень даже привлекательный, — он ловко перекидывает ногу через снегоход, устраивается впереди Кенмы, но не спешит ехать. Елозит своей задницей, прижимаясь к нему — приходится отодвинуться к самому краю. — Не хочу-вылизать-тебе-подмышки-и-перетереть-зубы-в-порошок-привлекательный, но, знаешь, дело вкуса. — Не знаю, — бурчит Кенма, отворачиваясь. И что это было? Всратый комплимент или очередная насмешка? — Держись крепче, — советует Куроо, кладя руки на руль. — Тут не за что держаться. — А как же моя идеально-обнимательная талия? — Не буду я тебя… Блять! — снегоход резко стартует, и Кенма хватается за куртку Куроо, пряча нос в его лопатки от снега и ветра. — Можешь сунуть руки мне в карманы, если замёрзли! — он пытается перекричать метель, но его слова тут же подхватывает ледяной вихрь, уносит им за спины. «Я лучше скормлю их лавинным волкам», — думает Кенма, но через минуты меняет мнение: на скорости холод вгрызается в кожу куда голоднее любых горных хищников. Он тихо проклинает всё на свете себе под нос и осторожно смещает руки, запуская их Куроо в карманы. Там… что-то есть. Ключи, скомканные бумажки, кошелёк и… что-то слизкое. Иу. На ощупь как язык. Зачем кому-то носить в кармане чей-то язык? Он всё же маньяк, не правда ли? Куроо не подкатывал к нему. И всё это — шутки и флирт с незнакомцами, которым нужна помощь, — не просто стиль общения, а строчки из будущего досье на серийного убийцу, которое любовно составит какой-нибудь профайлер и… Так, важное уточнение: несмешные шутки и убогий флирт с незнакомцами, которые прекрасно справлялись и без него. Кенма берёт слизкую штуковину (язык, это чей-то язык), вытаскивает из кармана и… — Что за хрень? Куроо оглядывается через плечо — и снегоход виляет, заставляя Кенму вцепиться в него сильнее. — Лизун. — Почему ты носишь в кармане… — Приехали. Уже? Это было поразительно, позорно быстро. Хах. Кенма смотрит на липкую игрушку в своих руках: грязное, покрытое катышками и пылью жалкое создание. — Оставь себе, — радушно разрешает Куроо. Кенма запихивает уродца обратно ему в карман и с долей сожаления отдирает лицо от чужой куртки, осматривая дом. Хоть здесь Акааши Кейджи не подставил его: коттедж выглядит точно так же, как на фото, разве что огоньки под крышей не горят. Крыльцо замело, и дверь придётся откапывать, но в целом дом кажется крепким. По крайней мере, пурга его не сметёт со склона — и то хорошо. — Ага, — буркает Кенма вместо «спасибо» и сваливается со снегохода прямо в сугроб — колени не сгибаются. — Бля. Он лежит и смотрит вверх — туда, где могло быть небо, если бы не вихри снега и тяжёлые низкие облака. — Тебя поднять? — невозмутимо интересуется Куроо. — Не. Я специально упал. Люблю лежать в снегу. — Ах да, типичные токийские забавы… — Откуда ты знаешь, что я из Токио? — мгновенно напрягается Кенма. Он точно не говорил ему это. Чёрт, не может же быть что… Улыбка вздрагивает на лице Куроо, но тут же снова кривит его поганую рожу. Он беззаботно дёргает плечами: — «Ебать дедукция», сыщик с лицензией, помнишь? — он присаживается рядом и опускается спиной на снег — так легко, будто его кости не трещат от холода, а слои одежды и шуршащий лыжный костюм вовсе не стесняют движения. — По туристам всегда легко понять, откуда они. В тебе вот всё так и кричит: «Я из столицы и никогда не был за её пределами. Что значит, у вас не проведено метро к каждому подъезду в городе?» Кенма хмыкает: резонно. В конце концов, он сам назвал Куроо «деревенским сыщиком» в первую же минуту знакомства — токийский диалект в чистейшем его проявлении. — А ты, значит, местный? — спрашивает он скучающе и ворчливо, чтобы не дай бог не показалось, что ему интересно хоть что-то в этом придурочном снегоходоводе с лизуном в кармане. Нет, правда, какого чёрта?.. — Вроде того, — Куроо уходит от ответа, и Кенма снова чувствует, как внутри что-то тревожно копошится. Видимо, теперь это заметно и со стороны, потому что Куроо усмехается и поясняет: — Я тут вырос, но уехал учиться в Токио. Приезжаю каждый год на праздники. Кенма молчит. — Не парься, я не собираюсь срезать твои веки и вылизывать каждый сантиметр твоей кожи, — поясняет Куроо насмешливо. — Квадратный сантиметр, — бурчит Кенма. Ветер с гулом выдувает из него всё оставшееся тепло и все только что зародившиеся подозрения: нет, Куроо не его сталкер, и он не проследил его перемещения от Токио, и не арендовал снегоход специально, чтобы его спасти, и не купил заранее лизуна, чтобы… Чтобы что? Кенма не понимает, откуда это гадкое чувство внутри: не то разочарование, не то обида. Не могло же ему в самом деле на секунду захотеться, чтобы его сталкер оказался красав… В меру не уродливым человеком. — Лежать в снегу, конечно, очень весело и продуктивно, но… Может, всё же зайдём в дом, и ты угостишь меня кофе и печеньем? — спустя ещё несколько минут молчания предлагает Куроо. «А тебе не пора ебать коз и снегоходы?» — хочется вставить Кенме, но он напоминает себе: не его дело. Вот вообще не его. На четыре километра пешком и тридцать на машине дальше от его дел, а вернее, всякого их отсутствия. — Кофе и печенья нет. Могу предложить закатать губу и съебаться в метель. Сойдёт? — М-м, моё любимое. Кенма всё же кряхтя поднимается и плетётся к крыльцу. Куроо отстёгивает его чемодан от креплений и без труда доносит до крыльца, будто они ничего и не весит. Будто Кенма не забил его до отвала едой, алкоголем и техникой. Задней мыслью он понимает, что стоило оставить немного места для тёплой одежды, но какая уже разница? Он завтра же отсюда свалит. — Напрашиваться дальше не стану… Хотя ладно, последний раз. Можно мне зайти? — Куроо строит жалобную рожу, и Кенма кривится. — Нет. — Попробовать стоило, — он прислоняется к косяку, наклоняет голову в ебливой такой манере, словно всё ему любопытно, и всё занимательно. — Но я всё же оставлю тебе свои контакты. — Обойдусь. — На всякий случай, — уговаривает Куроо. — А то вдруг электричество пропадёт, а ты тут совсем один. В горах. В метель. Ночью. Медведь скребётся в дверь. Твой «парень» уже готовит зубодробилку под окном… — Они с медведем встречаются взглядами… — угрюмо продолжает Кенма. — Мгновенное притяжение. Страсть вспыхивает, как спичка, — включается в игру Куроо, и его глаза тоже вспыхивают — весельем и искрами оголённых проводов, которые сводят друг с другом, сводят вместе, угоняя тачку на запустелой заправке: заводись, заводись, заводись — и в закат. — Он бросается в когтистые объятия, в клыкастый поцелуй… — Это фурриёбство. — Это любовь, — драматично вздыхает Куроо, прижимая руку к сердцу. Насладившись шоу, он стряхивает с себя театральность и уточняет с прежней деловитостью: — Так что, оставлю свой контакт? Контакт. Вот как это называется. С взглядами, и проводами, и искрами. Вот что случилось у них между шутками, в полуметре ледяного воздуха друг от друга. Контакт. — М-м? — торопит Куроо. — Дашь телефон? — Ага. Окей. Похуй, — Кенма пропихивает слова одновременно с ключом, который никак не хочет попадать в замочную скважину. Куроо вбивает свой номер в его телефон, звонит сам себе. Видимо, здесь со связью получше. Почему-то эта новость радует Кенму меньше, чем ожидалось. Видимо, вся радость примёрзла к его позвонку, и придётся сначала разморозить свои внутренности, прежде чем испытать хоть что-то кроме раздражения — эта хрень в нём не замерзает, как грёбаный антифриз. — Отлично, — Куроо довольно прячет телефон и помогает Кенме открыть тяжёлую дверь. — Так я зайду на кофе с печеньем? — Всё ещё нет. — Кофе без печенья? — Нет. — Просто кипяток и вежливая беседа? — Неа. — Пустая кружка и мужественное молчание? — Блять, ты на дипломата учился или что? — На маркетолога, — ухмыляется Куроо. Ну конечно. — Всё, пока, — отрезает Кенма, заходя в дом и пытаясь закрыть дверь изнутри, но Куроо крепко её держит. — Найдётся время поговорить о господе нашем… — Свали! — Хотя бы пылесосы посмотрите! — смеётся он. — Ультрамегатрон 3000, мощнейшие сосательные технологии! Кенма налегает на дверь, наконец-то отрезая себя от мира, отрезая от Куроо и его бодрого голоса — распалившегося, танцующего жаркими язычками, одним конкретным жарким язы… Нет. Туда его мыслям скатываться не стоит. Кенма вслушивается в долгожданную тишину. Прогретую и густую тишину этого одинокого дома. Она расползается по мышцам, расслабляя сведённые холодом конечности. Она пахнет бумагой, и деревом, и костром. Он отпихивает от себя чемодан, нащупывает выключатель и бредёт к дивану, на котором аккуратно сложен толстый пушистый плед. То, что надо. Осмотр дома и инвентаризация провизии подождёт. Метель подождёт, и волки, и медведь, и его пылкий роман со сталкером… И мысли о надоедливом сыщике-маркелологе-снегоходоводе — подождут. Кенма падает на диван. О его несмешных шутках, и убогом флирте, и подвижном румяном лице. Укрывается пледом. Его дебильной причёске. Снежинках в волосах. На ресницах. Одна опустилась ему на кончик носа… Утыкается носом в подушку, пахнущую чужим порошком и чужим шампунем. Как пахнет Куроо? В куртке и с ветром было не понять, когда Кенма прижимался к его спине и обнимал его талию, и… Лизун. У Куроо в кармане дебильный лизун. А у Кенмы в кармане телефон с его номером. И хуй бы кто ему сказал, что это всё значит.