Рождество для влюблённых и не очень

Акааши убеждает себя в том, что эта поездка была необходимой, всю дорогу из кишащего людьми аэропорта. Он повторяет себе, что нужно потерпеть этот беспокойный город всего девять дней, пока проталкивается сквозь толпу в душный вагон метро. Он твердит себе, что недолгое мучение выиграет ему год, а то и два спокойной жизни, пока бредёт по слякоти, и мокрый снег вяло падает ему под ноги. Но когда он наконец добирается до квартиры Козуме, оптимистичные мантры в голове кончаются, а руки окончательно опускаются. Не то чтобы он ожидал, что его напарник по обмену жильём вылижет всю квартиру, как гостиничный номер, перед его приездом, но… (Этого он и ожидал, ведь сам поступил так же). …но Козуме даже не пытался. Его квартира… Большая. Этого у неё не отнять. Современная и наверняка дорогая, но, боже, как же тут грязно. Дивана не видно из-под пустых пачек чипсов. Пол липнет к ногам. Желатиновые червячки разбросаны на каждом углу, и Акааши правда надеется, что они действительно желатиновые. Но кто вообще ест желатиновых червячков в ванной? Видимо, тот, кто ест их на балконе, и в кровати, и в прихожей, и… на абсолютно пустой книжной полке? Отодрав ботинки от пола, Кейджи обходит квартиру, с каждым шагом впадая в отчаяние — вляпываясь в него — и строча в голове бесконечный список того, что надо отмыть, потому что он не собирается так жить даже час, не то что целых три дня. Самым заваленным хламом и вместе с тем самым обжитым местом оказывается компьютерный стол. Видимо, работа Козуме связана с IT: несколько огромных экранов, причудливая клавиатура, дорогое на вид, но изрядно протёртое кресло… Весь стол в немытых кружках, половина из которых покрыта слоем засохшей плесени. Во второй половине плесень ещё свежая и мокрая, бултыхается в остатках… Чая? Кофе? Мутная жижа не поддаётся идентификации. К слову, кружки — это единственная посуда во всей квартире, если не считать пары упаковок одноразовых палочек и грязного пластикового контейнера в раковине. «Ладно, — успокаивает себя Акааши. — Это хотя бы бесплатно». Прямо как сыр в мышеловке, которую ему наверняка стоит купить и поставить, потому что из мусорного ведра на кухне доносятся тревожные звуки. Заниматься уборкой сразу по приезде абсолютно точно не входило в его планы, но выбора у него нет. Как и других дел сегодня, на самом-то деле. Так что он засучивает рукава и… Пару минут спустя понимает, что в квартире нет ни ведра со шваброй, ни моющих средств, ни пылесоса, ни даже метлы. Чёрт возьми, да тут даже тряпок нет! Акааши бы подумал, что Козуме только въехал сюда и ещё не успел обзавестись всем необходимым, но эта версия не состыкуется с запущенным состоянием квартиры. Как можно не успеть купить тряпку, но успеть загадить стол пятнами из-под кружек так, что по этим годичным кольцам можно определять его возраст? Кейджи вздыхает и пытается подсчитать, сколько денег, которых у него нет, уйдёт на покупку набора юного уборщика. Пожалуй, столько, что хватило бы на пару ночей в крошечном, но хотя бы чистом хостеле. И он не может себе позволить ни того, ни другого. Так что он оставляет вещи в углу и уходит прочь. Ему нужно развеяться. Желательно где-нибудь, где желатиновые черви не будут пытаться уползти под плинтус. Ему нужно остыть, проветрить голову, купить хотя бы одну тряпку и вернуться в квартиру с новыми силами и чётким планом.

***

Час спустя он заходит в лифт с небольшим пакетом из хозяйственного магазина. Он жмёт на кнопку тридцать второго этажа и устало смотрит, как неспешно закрываются двери. Вернее, пытаются закрыться. — Придержите!.. — в щель просовывается нога в кроссовках с роликовым колёсиком в подошве. Брови Акааши ползут вверх: он и не думал, что их делают взрослого размера. — Извините… Я… Фух. Потом в лифт заходит огромная термосумка. И уже следом за ней втискивает свои широкие плечи доставщик. Мех на капюшоне его парки щекочет лицо Акааши, когда он неловко разворачивается во вдруг ставшим тесном лифте. Запах пиццы исходит от него с волной тепла — жара разогретого бегом тела — и у Акааши скручивает от голода живот. — Ну и погодка, да? — смеётся парень. Кейджи вежливо кивает. Он никогда не был фанатом разговоров ни о чём с незнакомцами, которых видишь в первый и последний раз в жизни. — Вы не могли бы нажать на… О. Вам тоже на тридцать второй! Офигеть, вот это совпадение. «Разве?» — думает Акааши. Разумеется, совпадение имеет место быть, но настолько ли оно удивительно, чтобы радоваться ему как ребёнок? — А у меня на тридцать втором друг живёт. Может, вы тоже его зна… — Вряд ли, — прерывает Кейджи, продолжая неподвижно смотреть перед собой. Кажется, выходит немного резко, потому что доставщик затихает на остаток пути. Акааши выходит из лифта, как только двери открываются, и спешит в квартиру: если он хочет заснуть сегодня в чистой постели без опасений, что ночью в его ухо заползёт таракан, нельзя терять время. Но едва он успевает разобрать покупки, в дверь звонят. Первая его мысль это: «Сталкер. Тот безумец, о котором предупреждал Козуме, всё же явился», но в глазке вместо угрожающей балаклавы и мясницкого ножа лишь та самая термосумка из лифта. Акааши растерянно хмурится, но открывает дверь. — В общем, такое дело… Я немного опоздал, и клиент такой: «Засунь эту остывшую пиццу себе в задницу!», а я такой: «Вы можете подогреть её в микроволновке, любезный сэр!», а он такой: «Засунь эту микроволновку себе…» Ну, ты понял, — доставщик бесцеремонно протискивается в квартиру, пока Акааши пытается понять, что вообще происходит. — Так что… Может, хочешь съесть со мной эту холодную пиц… Оу. Ты не Кенма, — он опускает термосумку на стол и наконец поворачивается. Он поворачивается. Он поворачивается на своих кроссовках-роликах, и его неоново-синяя парка расстёгнута, и на его свитере с рождественской ёлкой мигают настоящие лампочки, и его вымокшие волосы торчат во все стороны, но одна прядка падает на лицо и… Ох, его лицо. Акааши вдруг понимает, что зря считал себя всю жизнь человеком искусства, потому что вот оно, искусство, и он безнадёжно, катастрофически, трагически ему не принадлежит. — Ты парень из лифта. — Я предпочитаю «Акааши Кейджи», но да, можно и так, — отзывается он. «Можете звать меня парнем из лифта, если вам так удобнее, — чуть не добавляет Кейджи. — Можете звать меня вообще как угодно, главное — зовите». — Бокуто Котаро, — кивает парень, склоняя голову набок. Кейджи снова думает о том, какой же он красивый. Эта мысль совершенно не надоедает ему. — Ты живёшь с Кенмой? О-о-о! — его глаза распахиваются, и это соизмеримо открытию Эльдорадо — золото и чудеса. Чудеса и золото. — Ты живёшь с Кенмой. Он вкладывает в своим слова намёк, который липнет на Акааши слизкой плесенью — привычное дело в этой квартире. — Вовсе нет, — он так торопится откреститься от ошибочных выводов Бокуто, что не успевает обернуть голос подарочной ленточкой достоинства. Слова срываются с губ во всей своей непритязательной и грубой наготе. — Я не живу с ним. Мы просто обменялись жильём на праздники. И снова — Эльдорадо и древняя магия. Если бы Акааши был археологом, он бы собрал научную конвенцию по поводу этого взгляда, поместил бы под стекло и выставил в музее. Но слава первооткрывателя его не прельщает. Он жаден, он хочет оставить этот взгляд себе. — Тогда мне, наверное… — Бокуто косится на термосумку на столе, потом на дверь. — Если только ты не хочешь?.. Урчащий от голода живот Акааши отвечает быстрее, чем мозг успевает обдумать предложение. Кейджи чувствует, как стыд печёт щёки, но на лице Бокуто растягивается счастливая улыбка, и… Что ж. Акааши Кейджи готов позориться каждую минуту своей жизни ради неё. — Класс! — Котаро радостно прокручивается на колёсиках и принимается суетиться на кухне, с которой, судя по всему, знаком куда лучше Акааши. Возможно, даже лучше самого Козуме. По крайней мере, он находит бумажные тарелки и безошибочно угадывает тёплую воду, когда споласкивает кружки. Он даже находит в ящиках растворимый кофе и порошковое молоко. — Как тебе Токио? Кейджи смотрит на широкую спину в мешковатом свитере. В зелёной пряже весело мигают лампочки, на воротнике позвякивают бубенцы, но даже вся эта мишура не может отвлечь его от мощных мышц, очерченных лопаток, от интригующей полоски кожи на шее, где короткие волоски на затылке сходят на нет, сужаясь к выступающим позвонкам… Он сглатывает, с трудом вспоминая вопрос. — Ошеломляюще. — Ага, скажи? — Бокуто смеётся, отрывая от пиццы самый большой кусок и опуская его на тарелку Кейджи. — А ты уже был на ярмарке в центре? Там карусель поставили. Если будешь кататься, советую садиться на зебру. Лев, конечно, выглядит круче, но зебра энергичнее елозит по палке, понимаешь? — Да, — врёт Кейджи. — Никому не хочется… елозить по палке без энтузиазма. — Вот и я о том же, — кивает Бокуто, заглатывая палку. Пиццу! Кейджи думает исключительно о пицце! — Так кого ты оседлал? — Что, простите? — Ну, на карусели, — Бокуто облизывает губы, поддевая языком ниточку плавленного сыра, сползшую на подбородок. Мысли в голове Акааши ближе к несуществующему Эльдорадо, чем к приличию, но он честно пытается не краснеть. У него честно ничего не получается. — Я ещё не успел побывать там, — признаётся он, опуская лишние подробности о том, что у него и в мыслях не было посещать рождественскую ярмарку в Токио. И уж тем более он не стал бы кататься на детских аттракционах. — Реально?! — ужасается Бокуто. — Ты просто обязан сходить! Завтра же! Встретимся у карусели в… семь? — он быстро проверяет телефон и кивает сам себе. — В семь. Тебе будет удобно? Будет ли Акааши удобно? Вряд ли. Нет ничего удобного в толпе людей, и городской слякоти, и мясорубке токийского метро. И во внезапных планах на Рождество для влюблённых с разносчиком пиццы — тоже. Акааши не импульсивен. Не открыт к новым знакомствам. Он беден, устал и ценит свою вечернюю рутину, включающую в себя тишину и полное одиночество. Удобно ли ему будет? — Мне будет замечательно, — говорит он, и Бокуто улыбается ярмарочными огнями, и голова Кейджи кружится лошадьми, и зебрами, и львами. — Тогда до завтра! А мне пора катиться отсюда, — подмигивает Котаро. И действительно катится. На своих роликах в подошве, так не подходящих грязному и мокрому декабрю в Токио. Не подходящих любому месяцу в любом городе, если честно. Не подходящих любому взрослому человеку, но… Удивительным образом подходящих Бокуто Котаро. Кейджи растерянно закрывает за ним дверь. В отвратительной квартире Козуме вдруг становится темнее и холоднее. Тише. Акааши смотрит на остывающую пиццу, на пакет с моющими средствами и тряпками, но ни голод, ни грязь больше не занимают его. Он убирает всё со стола, доставая из своей сумки бумагу и краски: ему хочется сделать открытку. Не на продажу — в подарок. Он так давно не делал их кому-то в подарок… У Кейджи уходит половина ночи на то, чтобы собрать воедино хрупкую конструкцию, покрыть золотой краской стены храма, заставить их расти слой за слоем при развороте открытки. Он прорисовывает детали, вырезает кусты и пальмы, раскрашивая их самым зелёным, самым счастливым цветом. Добавляет простенький механизм: пара рычажков — и золотистые бумажные дверцы распахиваются. Обычно он написал бы за ними пожелание или спрятал трогательное послание, но какие чудеса можно скрыть за воротами Эльдорадо? Какие чудеса, кроме?.. Он вклеивает в пустое окошко тонкую пластинку фольги, разглаживает, полируя до зеркальности. Кейджи всё равно не сможет придумать слов дороже, сокровищ чудеснее, чем то, что отразит его открытка, когда её раскроет Бокуто Котаро. «Разносчик пиццы, которого ты знаешь пять минут». Акааши трёт переносицу, тихо ругаясь на выдохе. Он сошёл с ума?.. Наверняка сошёл. Но — странное дело — ему совсем не хочется возвращаться.