Джимми и его борьба со злом

      Джимми был в отчаянных поисках, он следовал пути неисправимого, и он верил в бога своего, пока не нашел то самое, что свергло его с этой намеченной дороги. В руках он держит фотографию своего капитана, как великую находку, как когда-то нашел Джордано Бруно учения Коперника. Да, конечно, никто и не говорил, что философ ссал и дрочил на творение Коперника, но и Джимми это не сильно волновало. Он считал, что фотография – это билет на восстановление своего униженного эго, это проход на вип место среди самых богатых людей мира, и в конце концов, это подарок для будущей свадьбы с Аней. Он считал, что это послужит концом для его злейшего врага.       Его великий проект был прост. Второй пилот считал, что его слово также должно быть узаконено в кругу их экипажа, считал, что, если подпишет маркером одну из двух кабинок мужского туалета, это сработает на остальных, никто не посмеет вторгнуться в его божий храм. На белой двери исписано имя священного, помеченная территория которая не должна быть открыта ни для единой души, только лишь для Джимми. Фотография белобрысого клеится на сам унитаз и именно в такие моменты начинаются обряды очищения. Джимми превозносился к богу, нет, он СТАЛ богом. Прямо как считал сам Бруно, что не видел границ своей сверхчеловечности. Процесс изливания дождя не прекращается ровным счетом до того момента, пока что-то противоречивое не вторгается и не ерошит благие мысли в голове. – Твою мать, Керли, какие у тебя.. кудряшки. — осознание, шок, непринятие. Джимми в ужасе проводит рукой вдоль, и снова поднимает сжатый кулак вверх, он ненавидит себя и ненавидит несчастного пред собой. Он понимает, чего хочет и оттого тело будто парализует, но рука не останавливается. Сука, Джимми, да ты же дрочишь на него! Дрочишь на его небесные глаза, на его дурацкие макароньи волосы, на эту фальшивую улыбку. – Да, Керли, наша битва нерушима, она.. она.. – стон вылетает из его уст, – она бесконечна, мы как инь и янь.. Я добро…… а ты зло…– смакующе протягивает второй пилот и в самом конце этого боя запрокидывает поверженную голову наверх, изливая из себя запретный нектар, прямо на ненавистный лик. – Это еще не все…

. . .

      Эти обряды проходили недолго, каждый раз его исповедальня приводила к тому, что он грешно трогал себя не только в целях освобождения мочевого пузыря. Фотография со стыда постоянно изымалась со своего места и лишь для того, чтобы промывать ее каждый раз от своих остатков. Все потому, что Джимми каждый раз пытался вернуть вещь ее обладателю на место, но каждый раз его отдергивал дьявол, и он снова клеил свое спасение в лице Керли на внутреннюю часть унитазного пьедестала.

. . .

      Проходит день. Все сидят в главном холле, умиротворенной утренней тишине, выпивая горячую кружку кофе. Даже для Джимми это утро становится чем-то особенным, наконец-то его пещерный человек смог найти тихую гавань под водопадом, чтобы насладиться дарами природы. Аня пересекается с ним взглядом, немного улыбается, словно на глаза Джимми упал первый теплый летний луч. Только взгляд стремится на того, кто стоит позади Джимми. К спине Джордано Бруно поступил Аристотель. – Доброе утро, капитан. – Доброе, никто не видел моей фотографии? – спрашивает он у присутствующих. – Мне нужна она для документов. – все переглядываются, пожимая плечами и лишь Дайске слегка улыбается. – Кажется твоя фотография висит на толчке, именуемой кабинкой Джимми.

. . .

      Только кому какое дело до того, когда поступает сигнал о справлении собственных нужд, чье имя на кабинке написано. – Интересный прицел. – подумал Дайске.       Свонси, как ракета, забегает в кабинку, ведь пожилой организм становится более требовательным к скорому посещению туалета, и даже если бы он увидел имя нашего героя, то в буквальном смысле ему было бы глубоко насрать. И лишь один ненавистный Керли не заходил в эту кабинку из уважения к своему другу.

. . .

– Да я так, увидел мельком, сам же не заходил! – тут же оправдывается молодой парень и в знак “туше” приподнимает руки, согнутые в локтях. Якобы, он здесь не причем, видел ведь, почувствовал на себе пленительный взгляд Джимми, пока самого Джимма окутывал испепеляющий взгляд Керли. (рис. 1) Все, конец для Бруно. Пилот поворачивает голову к своему капитану, делая это с колоссальным трудом, и видит самый разочарованный взгляд в его жизни. Он полон неподдельного горя, безнадежности и самое главное – потери самого лучшего друга. Инквизиция уже совсем близка, Джимми, спасайся, думай! Обжигающее пламя скрытой затаенной злости Керли начинает подступать прямо к его сжавшемуся до минус бесконечности ануса, ему страшно и одиноко. Сползающая капля пота на лице единственное, что сейчас могло охлаждать этот бушующий огонь. Капитан смотрит долго, мучительно, томительно. В конечном счете медленно отводит свой взгляд от Джимми к гадко улыбающемуся Дайске. – Показывай, Дайске, где она? – с абсолютно холодным спокойствием задает вопрос мужчина и выпрямляется, готовясь к самому худшему. В тот момент, в голове второго пилота, проносится жуткий треск. Звук эхом ударяется о стенки его пустой безмозглой головы. И нет, это не звук трещания его лица, это звук ломающегося пополам камня дружбы. Бежать, перед глазами красные жуткие оттенки, мигающие палитрой опасности. Смерть его близка. Тело само увиливает, совершает побег к противоположному крылу их корабля, пытается не заблудиться в этом лабиринте сада грешников. Топот ног за спиной становится все громче – это инквизиторы гонятся за его душой и телом, безбожным разумом, что отрекся от истинного бога. Он свернул с той дороги и поплатился самым дорогим в своей жизни. (рис. 2) Он кается, почти плачет, запыхаясь бежит дальше, но уже совсем поздно. Джимми пересекается взглядом с его палачом, стоящим прямо перед его будущей гильотиной. К пяточкам подступает огонь.       Керли поворачивает вдруг голову, когда слышит забежавшего к месту казни отступника, что еле дышал, держась за угол стены. И капитан видит, как лицо Джимми стареет прямо на его глазах: волосы седеют, под глазами огромные мешки и морщины, а лицо со смуглого превращается в призрачно-белое. И тогда Керли все понял, теперь их гранит дружбы не просто раскололся, а раздвоился, превратясь в ничтожную пыль. – Что такое, Джимми? – капитан смотрит с распахнутыми глазами и невозмутимым выражением лица, казалось его голубые глаза стали еще светлее и почти слились с белком. Дайске будто довольно улыбался в стороне, с выполненным долгом отойдя на шаг. Момент Х настает, дверь туалета открывается и топот ног приближается к той самой кабине, из которой вдруг… Выходит Свонси. – Какой идиот не меняет за собой рулон туалетной бумаги, она опять закончилась, даже сорока дней не прошло!       Труды Коперника спасли честь Джимми и стали жертвой трагических обтираний об пожилую задницу. Ведь в последний раз, когда второй пилот срал на толчке, он отвернул фотографию Керли лицом к стене кабины, ему стало слишком неловко.