Lovesick Girl/Страдающая любовью

      Холодная дрожь пробежала по спине Камелии, и её рука медленно опустилась от рукояти сабли. Ее сердце болезненно сжималось при виде своего возлюбленного, обычно такого уверенного, уязвимым.       Она видела, как он дрожал, как отчаянно пытался сдержать слёзы, но всё было уже написано на его лице. Слова давались ему с трудом, каждое — как вырванный коготь. — Я даже… не знаю, живы ли они или нет… — сквозь зубы прошипел он, скорее не из-за злобы, а из-за отчаяния. — Они живы, — тихо, но совершенно чётко произнесла Камелия, и на её губах появилась слабая, почти неуловимая улыбка, в которой не было насмешки.       Сердце Бакуго замерло. Оно пропустило удар, застряв где-то между надеждой и недоверием. —…Что? — Твои родители, — продолжила она, не отводя от него взгляда. — Сейчас они в заточении. В самом сердце дворца королевства Укротителей драконов.       Он уставился на неё, его красные глаза были широко распахнуты, и в них уже нельзя было скрыть навернувшуюся влагу. Слёзы, которые он подавлял все эти годы, теперь подступали к самой границе. —Откуда… откуда тебе это известно? — его голос был хриплым шёпотом, полным трещин. — Мой отец, — ответила Камелия, и её лицо на мгновение стало отстранённым, — всегда… возился с подобными делами. Контакты, сделки, тюрьмы для особо ценных пленников. Я узнала об этом от него.       Кацуки закрыл глаза и резко отвернулся. Его плечи вздрогнули. Внутри него, после долгих лет ледяного страха, одиночества и ярости, вдруг прорвалось что-то огромное и неконтролируемое — облегчение. Оно было таким всепоглощающим, что на мгновение выбило из-под ног всю почву.       «Живы».       Это одно слово громко стучалось в его висках. — Чёрт… — выругался он сдавленно, проводя тыльной стороной ладони по глазам. Это был не гневный рык, а сломленный, усталый выдох. В этом коротком слове было всё — и благодарность, и боль, и ярость за потерянные годы, и та самая хрупкая, едва появившаяся надежда, которой он так боялся.       Она не стала к нему прикасаться, понимая, что любая попытка утешения будет воспринята как жалость, а он ненавидел, когда его жалели. Она видела, как его плечи напряжены, как он из последних сил пытался не показать перед ней ту слабость, что уже выдало его дрожащее дыхание. Её взгляд упал на саблю, которую она всё ещё держала в руках.       Сердце Камелии сжималось от рассказа Кацуки. Он столько лет жил с мыслью, что его родители мертвы, что он один во всём этом жестоком мире. Именно поэтому его ненависть к Виллиану была такой всепоглощающей. И от этой мысли ей стало физически не по себе. Если он когда-нибудь узнает, что она — дочь того самого человека, который обрёк его на эти страдания…       Теперь она по-настоящему понимала, насколько чудовищным был её отец. Он разрушил сотни семей, разлучил Кацуки с его родителями. Ей было страшно представить, сколько детей по всему миру потеряли своих близких из-за него.       Жгучее чувство вины подкатило к горлу.       Кацуки всё ещё сидел, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Камелия, не поднимая на него взгляда, внезапно заговорила так тихо, что слова едва долетели до него: — Если честно… я тоже скучаю… — её голос дрогнул и сорвался на полуслове. Она сделала паузу, сглотнув комок в горле. — …по матери.       Бакуго вздрогнул. Он открыл глаза и медленно, почти неохотно, повернул к ней голову. Камелия сидела с опущенной головой, её обычно гордые плечи были ссутулены. Тёмные волосы падали на лицо, скрывая выражение глаз. Её пальцы нервно сжимали и разжимались вокруг ножен его сабли, а алые, всегда насмешливо поджатые губы слегка подрагивали.       Видеть её такой — уязвимой, почти беззащитной — было настолько непривычно, что он на мгновение забыл о собственной боли. — Я… всё ещё помню… к-какие у неё были глаза, — продолжила девушка, и её голос звучал так, будто она говорила сквозь воду. — Карие. Тёплые.       На самом деле она годами держала эти воспоминания под замком, боясь даже думать о матери. Но сейчас, здесь, где не было ни отца, ни его вездесущего контроля… почему бы и не позволить себе вспомнить?       В памяти всплыл образ: мягкая, любящая улыбка, длинные чёрные волосы, пахнущие цветами, тёплые руки, которые нежно гладили её по голове перед сном.       Она помнила, как та показывала ей каждый цветок в саду, как мягко, но настойчиво просила не срывать её любимые алые розы. Маленькая Камелия и представить не могла, что в один миг весь этот хрупкий, прекрасный мир может рухнуть. — Я даже не увидела её в последний раз… — вырвалось у неё шёпотом, полным давней, невысказанной тоски.       Бакуго застыл. Да, он знал. Знал, что её отец — чудовище, убившее её же мать. Но видеть, как её гордая маска трескается, обнажая ту же самую, знакомую до боли пустоту… Это было другое.       Он не сказал ни слова. Просто сидел, сжав кулаки, глядя куда-то мимо неё, в темноту сада. Его обычная ярость куда-то испарилась, оставив после себя тяжелое, гулкое молчание. Всё, что он мог сделать — это не оборвать её сейчас. Не крикнуть, не послать к чертям, как обычно. Потому что в её сломленном голосе он услышал отголосок собственного недавнего отчаяния.       Наконец он резко, почти грубо, выдернул свою саблю из её ослабевших пальцев и заправил её обратно за пояс. Жест был привычным, но в нём не было прежней агрессии. Это было просто действие, чтобы занять руки, чтобы разорвать эту невыносимую тишину. — …Ладно, — хрипло бросил он в пространство, не глядя на неё. Одного слова было достаточно. Оно значило всё: «Я слушал». «Я понял». «Хватит». Он сделал шаг назад, к тропинке, ведущей к общежитию, его спина всё ещё была напряжена, но теперь это было напряжение человека, который несёт двойной груз — свой и внезапно осознанный чужой.       Она подняла на него взгляд, её глаза во мраке казались влажными. — Прости, — вырвалось у неё, тихо и неожиданно.       Он не обернулся, только спросил, низко и глухо: — За что? — Прости за то, что случилось с тобой… с твоим королевством. — Она сглотнула, и голос её дрогнул. — Я теперь понимаю. Во всём виноваты… виллиановцы. Теперь я понимаю, почему ты их так ненавидишь.       Повисло молчание, густое и тяжёлое. Спустя несколько долгих секунд он медленно повернул голову, чтобы взглянуть на неё через плечо. Его профиль в лунном свете был резким. — Не все виллиановцы — придурки, — тихо, но чётко произнёс он.       Слова повисли в воздухе, и по всему телу Камелии пробежала не ледяная дрожь, а странное, согревающее покалывание. Она замерла, чувствуя, как что-то тяжёлое и колючее в груди вдруг ослабло свою хватку. Он сказал это. Не с яростью, не с ненавистью, а просто как факт. После всех его ядовитых тирад о том, как он уничтожит их всех, после всей его непримиримой злобы… эти слова прозвучали почти как… принятие. Признание, что мир не делится только на чёрное и белое. И в этот миг ей показалось — нет, она почти узнала — что он говорит это не в целом, а о ней.       Она не нашлась, что ответить. Просто сидела, чувствуя, как горячие слёзы снова подступают к глазам, но на этот раз от облегчения и какой-то щемящей, хрупкой надежды. Он не отверг её. Даже не подозревая, кто она на самом деле, он сделал для неё исключение.