Lovesick Girl/Страдающая любовью

*день спустя, сад Виллиана*       Накануне, после разговора с Бакуго, Камелию посетило странное, навязчивое желание. Оно было тихим, но неумолимым: изменить этот сад. Этот место, где всё дышало её прежним, яростным «я» — алые розы, алые пионы, алые тюльпаны. Цвет крови, цвет гнева, цвет её магии. Двенадцать лет однообразия.       Её приказ — выкопать часть старых клумб и засадить их только белыми цветами — вызвал тихий шок среди садовников и слух, ползущий по дворцу: «С принцессой что-то не то».       Сейчас она наблюдала за результатом. Часть сада преобразилась. Кусты белоснежных гортензий, лилии, нарциссы — они стояли призрачными пятнами на фоне привычной багровой ярости. Но один уголок нового посева вызывал тревогу. Там были высажены нежные, серебристо-белые цветы с бархатистыми лепестками — «лунные слезы», редкий сорт, привезённый из далёких северных долин. Их привезли по её особому требованию («Что-то… совершенно другое»), и теперь они чахли. Листья поникали, бутоны не раскрывались, хотя их посадили всего день назад. Садовники в недоумении перешёптывались — этот сорт был им в новинку.       Камелия стояла перед этой гибнущей клумбой, скрестив руки. На её лице была не ярость, а сосредоточенная досада. Она не хотела, чтобы эти хрупкие, новые, другие цветы умирали. Это чувство было новым и раздражающим.       Именно в этот момент она услышала за спиной сдержанную борьбу и шёпот. — Нет, Элла, умоляю… Я хочу жить! Я не хочу быть ному!.. Я… я ещё слишком молода! — Успокойся. Никто тебя не превратит в ному.       Из-за поворота появилась Элла, ведя за собой молодую служанку — Майю. Девушка была бледна как полотно, её глаза пугливо метались, а пальцы белели, вцепившись в подол фартука. Увидев принцессу, стоящую спиной к ним перед увядающими цветами, Майя издала тихий, непроизвольный звук ужаса — короткий, подавленный всхлип. Она рухнула в низкий поклон, чуть не споткнувшись, и застыла, готовая к любому наказанию.       Элла поклонилась ровно и глубоко. — Ваше Высочество, — её голос был спокоен, как поверхность озера. — Вы изволили интересоваться причиной увядания «лунных слёз». Майя родом из Северных долин. Она знает этот сорт с детства.       Камелия медленно обернулась. Она видела этот страх на лицах слуг тысячу раз, и обычно он питал её раздражение. Сейчас же он резанул по-новому — напоминал о вчерашних словах, о списке, о пустых глазах Ника и о своей собственной, внезапно обнажившейся уязвимости.       Её взгляд скользнул с дрожащей Майи на Эллу, которая смотрела на неё с немым, но требовательным ожиданием. «Наладить отношения со слугами. Начать с основ».       Камелия сжала губы. Она смотрела не на испуганное лицо Майи, а на увядающие цветы у своих ног — на свой неудачный, хрупкий символ перемен. —…Встань, — прозвучало на удивление тихо, без привычной ледяной повелительности. Голос был низким, будто ей приходилось проталкивать слова через камень в горле. — Ты… знаешь, что с ними не так?       Майя замерла, не веря своему слуху. Ей не кричали. Её не унижали. Ей задали вопрос. О цветах. Она, рискуя, подняла голову. Взгляд её скользнул с напряжённого профиля принцессы на бледные, поникшие стебли. — О-о-они… они не терпят столичной глины, Ваше Высочество, — вырвалось у неё тоненьким, дрожащим голоском. — Их корни нуждаются в особом дренаже… и в тени в полдень. З-здесь… слишком тяжело и слишком солнечно.       Камелия слушала, её брови слегка сдвинулись. Это была не просьба о пощаде, не лесть. Это была… информация. Конкретная, полезная. Та, что могла спасти то, что она захотела. —…И что нужно? — спросила она, нахмурившись, но теперь её взгляд был прикован к земле у клумбы, будто она пыталась увидеть ту самую «неправильную» глину. В её тоне сквозило не нетерпение, а то самое сосредоточенное любопытство, с которым она пару дней назад пыталась нарезать лук.       Майя, всё ещё дрожа, сделала крошечный шаг вперёд, подгоняемая почти невидимым толчком Эллы. — Н-нужно смешать землю с песком и мелкими камнями… и пересадить их под сень того клёна, — она робко указала в сторону дальнего уголка сада.       Камелия молча смотрела то на цветы, то на указанное дерево, её лицо было непроницаемым. —…Хорошо, — наконец сказала она, коротко и отрывисто. Она повернулась и сделала несколько шагов к скамейке, где лежали её перчатки и маленькая лейка — свидетельства её собственной попытки участия. — Покажи. Как это… правильно сделать. ~~~~~ — Ты разузнал, где и когда именно будут они происходить? — спрашивал Томура, не сбавляя шага по длинному, слабо освещённому коридору. Голос его звучал ровно, деловито. — Да, — отозвался сзади Курогири, — По данным наших людей в Хиро, Великие Магические Игры начнутся через две недели. В столице, на главном стадионе. — Отлично. Предупреди Химико. Пусть выдвигается туда заранее. — Будет исполнено, — кивнул Курогири, и в его безличном тоне была абсолютная уверенность.       Томура уже собирался свернуть к своему кабинету, как вдруг его шаг, отточенный и бесшумный, замедлился, а затем и вовсе замер. Курогири, чувствуя перемену, остановился в полушаге сзади, его взгляд скользнул туда же, куда смотрел принц.       У резной двери, ведущей в покои принцессы, в нерешительности замер Эйдзи Фурина. В его руках он держал небольшую лакированную шкатулку для сластей. Он выглядел не просто уставшим — на его обычно бесстрастном лице читалось глухое раздражение и то самое напряжение, которое бывает у человека, застрявшего между молотом и наковальней. Он поднял руку, чтобы постучать, замер, опустил её, и снова вздохнул. — Фурина? — голос Томуры разрезал тишину коридора, резко и без предупреждения.       Эйдзи вздрогнул, будто его хлестнули по спине. Он обернулся, и на долю секунды в его глазах мелькнула неподдельная растерянность, прежде чем годами натренированная дисциплина не набросила на лицо привычную маску почтительности. Он поклонился, движение было отточенным и сдержанным, но в нём читалась лёгкая скованность. — Ваше Высочество. — его голос прозвучал ровно, но без обычной безжизненной гладкости.       Томура не ответил на приветствие. Он сделал несколько шагов вперёд, сокращая дистанцию, и его холодный, аналитический взгляд скользнул с лица Эйдзи на шкатулку, а затем на дверь. — Что ты здесь делаешь? — спросил он. Тон был ровным, но в нём явно читалась сталь. — У покоев принцессы в такой час. Случилось что-то срочное? Учитель прислал тебя? — Он слегка наклонил голову, и в свете факелов его глаза, обычно скрытые под рукой, на мгновение сверкнули ледяным любопытством. Курогири, оставаясь в тени, лишь наблюдал, не вмешиваясь.       Эйдзи сделал почти незаметную паузу, едва уловимую глотку воздуха. —Нет, Ваше Высочество. Ничего чрезвычайного не произошло. Его Величество не присылал меня. — Тогда? — Томура не стал скрывать раздражения. — Объясни своё присутствие.       Эйдзи на секунду опустил взгляд на шкатулку в своих руках, будто ища в ней ответа. Внутри, за безупречной выправкой, шла борьба. Но он служил тирану слишком долго, чтобы не уметь брать себя в руки под давлением. — Моя матушка, — начал он, тщательно подбирая слова, — выразила обеспокоенность. Она полагает, что принцесса в последнее время выглядит… переутомлённой. Это всего лишь небольшой знак внимания с её стороны. Сладости. Мне было поручено передать. — Обеспокоенность твоей матери, — повторил Томура, и в его голосе зазвучала лёгкая, ядовитая усмешка. Он отлично понимал, что «обеспокоенность» главной горничной на самом деле означала «навязчивое любопытство» и желание вставить свой нос в любое изменение при дворе. Особенно если это изменение касалось Камелии, чьё недавнее поведение действительно выбивалось из привычной колеи. — И она не могла передать это через обычную служанку? Потребовался личный визит её сына?       Эйдзи слегка напрягся. Он понимал, в какую ловушку его загоняют. — Она сочла, что… личная передача будет более уместной. Чтобы убедиться, что дар дойдёт по назначению и… — он запнулся на долю секунды, — и что принцессе не потребуется чего-то ещё.       Томура протянул руку. — Дай сюда.       Приказ прозвучал так безапелляционно, что Эйдзи, не колеблясь, передал шкатулку. Его пальцы на мгновение встретились с пальцами принца — холодными и твёрдыми.       Томура взял шкатулку, оценивающе повертел в руках, словно проверяя вес не только дерева и сладостей, но и скрытых за ним намерений. — Я передам это ей сам, — заявил он, опуская руку. Его взгляд снова устремился на Эйдзи, уже без тени насмешки, а с холодной, неоспоримой властью. — А ты передашь своей матери, что её забота… замечена.       Это было не просто указание. Это была расставленная граница. Предупреждение.       Эйдзи снова поклонился, на этот раз чуть глубже, скрывая лицо. — Как прикажете, Ваше Высочество. — Иди.       Не сказав больше ни слова, Эйдзи развернулся и зашагал прочь, его шаги поспешны, но не беглы. Он исчез в полутьме коридора, оставив за собой лишь лёгкое чувство неразрешённого напряжения.       Томура ещё мгновение смотрел ему вслед, а потом перевёл взгляд на шкатулку. Гладкий лакированный ящичек казался ему теперь слишком подозрительным. Он ощущал неладное.       Фыркнув, принц протянул шкатулку Курогири: — Выбрось это.       И, бросив последний взгляд на дверь в покои принцессы, продолжил путь.