Lovesick Girl/Страдающая любовью

      Воздух в комнате был густым, как смола, и холодным, несмотря на душный вечер за окном. Он не двигался, не смешивался — казалось, даже звук тонул в нём, не долетая до стен.       Айзава стоял перед своими подопечными. Он не сидел, не закутывался в спальный мешок. Он стоял, и в этой его неподвижности была такая концентрация холодной, безжалостной ярости, что даже Бакуго не решался встретиться с ним взглядом. Глаза капитана, обычно полные сонного раздражения, теперь горели ровным, ледяным пламенем. Он медленно переводил взгляд с одного лица на другое, и каждый чувствовал, как этот взгляд будто сдирает с него верхний слой кожи, обнажая всю ребячью глупость, весь эгоизм и всю незрелость, приведшую к сегодняшнему позору.       Команда стояла в строю. Но это не был их обычный, гордый строй победителей. Это была кучка виноватых подростков. Иида — бледный, с безупречно прямой спиной, но с тенью стыда на лице. Тодороки — невозмутимый внешне, но его пальцы слегка подрагивали, сжатые в кулаки за спиной. Изуку — опустивший голову, его плечи были ссутулены под тяжестью двойной вины: и перед Ураракой, и перед всей командой. Бакуго — смотрел куда-то в стену за спиной Айзавы, челюсти сжаты до хруста, на лице — привычная маска презрения, но в уголках губ читалось напряжение.       Айзава молчал. Долго. Его молчание было страшнее любого крика. Оно давило, заставляя вспоминать каждый момент сегодняшнего вечера: грохот битвы, крики, толпу зевак, плачущую Урараку в медпункте и пустое место, где должна была стоять Камелия.       Наконец, он заговорил. Голос был низким, ровным и без единой эмоциональной ноты, отчего каждое слово обжигало. — Поздравляю. Вы превзошли все мои ожидания. Не в бою с ному. Не в защите слабых. Вы устроили цирковое представление прямо у своей же гильдии. Вы продемонстрировали не мастерство, а полное отсутствие самоконтроля, уважения к товарищам и элементарного здравого смысла.       Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Вы — лицо гильдии. Не просто группа охотников. Вы — команда-победитель Великих Игр. И сегодня вы показали всему Хиро, что эта победа — случайность. Что вы не команда. Что вы — сборище избалованных детей, которые при первой же эмоциональной встряске готовы разорвать друг друга на части.       Иида не выдержал. Он резко, почти по-строевому, шагнул вперёд и склонился в низком, идеальном поклоне. — Капитан Айзава! От лица команды приношу глубочайшие извинения за неподобающее поведение и нанесённый гильдии ущерб! Вся ответственность лежит на мне, как на лидере! Я не сумел предотвратить конфликт и поддержать дисциплину! Прошу наказать меня!       Айзава посмотрел на него так, будто Иида был особенно тупым насекомым. — Твои извинения, Тенья, никому не нужны. Они не вернут доверия и не залатают дыры в репутации, которую вы все сегодня продырявили. — Он снова обвёл их взглядом. — Вы получаете неделю. Неделю отстранения от любых миссий, выездов и тренировок. Вы будете заниматься уборкой территории, ремонтом повреждений, нанесённых в ходе вашего… «спора». И вы будете думать. Думать о том, что значит быть командой. Если за неделю вы не придёте в себя — настоятельно рекомендую вам начать писать заявления о роспуске первой команды. Бесполезно тратить ресурсы гильдии на тех, кто не может держать себя в руках.       Он скрестил руки на груди, и его взгляд стал ещё острее. — А теперь. Кто-нибудь вменяемый готов мне объяснить, что, чёрт возьми, происходит между вами? Урарака Очако сейчас в медпункте, — его взгляд впился в Изуку, — Тацуми Камелия ушла в неизвестном направлении, не поставив в известность никого. Так что это?       Никто не ответил. Изуку готов был провалиться сквозь землю. Тодороки молчал, анализируя ситуацию. Бакуго лишь сильнее сжал кулаки, но губы его были плотно сжаты.       Айзава тяжело вздохнул, и в этом вздохе звучала беспредельная усталость. — Ладно. Разбирайтесь сами. Но если к вечеру завтрашнего дня Тацуми не вернётся с объяснениями, это будет считаться самовольным дезертирством со всеми вытекающими. Я проверю её закреплённое жильё.       Он развернулся, чтобы уйти. В этот момент его остановил голос. Резкий, сдавленный, полный скрытой ярости, которая плохо маскировала что-то другое. — Адрес.       Айзава замер, медленно поворачивая голову. Бакуго смотрел на него, не отводя глаз, но в его алом взгляде не было обычного вызова. Было настойчивое, почти отчаянное требование. — Адрес, где она живёт. Дайте.       Тишина в комнате стала звенящей. Изуку с удивлением посмотрел на Кацуки. Иида нахмурился. Тодороки слегка приподнял бровь.       Айзава разглядывал Бакуго несколько долгих секунд. Потом его губы чуть тронулись — не улыбка, а что-то вроде холодной усмешки. — Нет. — Почему? — вырвалось у Бакуго, и он сделал шаг вперёд. — Потому что твоё участие в этой ситуации, Бакуго, — одна из ключевых причин всего этого бардака, — Айзава произнёс это без повышения тона, но с убийственной чёткостью. — Ты — часть проблемы. А значит, пока ты не докажешь обратного, ты остаёшься здесь. Вместе со всеми. На неделю.       Не оставив места для возражений, Айзава вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.       В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Бакуго. Он стоял, смотря на закрытую дверь, а потом с силой пнул ногой ближайший стул. Тот с грохотом отлетел к стене.       Первая команда гильдии UA осталась наказанной, униженной и разобщённой. И Бакуго, впервые в жизни столкнувшись с беспомощностью, сжал кулаки так, что в ладонях выступила кровь. Он не мог её найти. И это бесило его больше всего на свете. ~~~~~ *утро следующего дня, медпункт UA*       Воздух пах травами и тишиной. Урарака сидела на белой койке, её лицо было бледным, под глазами — темные тени. Повязки казались чужими на её коже, подчёркивая хрупкость.       Она была не одна. У койки столпились Момо, Кьёка, Тоору, Мина и Тсую — девушки отряда А. Их присутствие было тихим, почти невесомым; они принесли воду, фрукты и молча дежурили рядом, создавая живой щит от внешнего мира. — И всё же… что произошло между тобой и Тацуми? — тихо, почти нерешительно, нарушила молчание Джиро.       Урарака лишь глубже опустила голову, её пальцы сжали край простыни. Как описать тот ураган ярости и боли? Слова казались предательством — и по отношению к Камелии, и по отношению к собственному смятению. Ответа не последовало.       В этот момент дверь скрипнула.       Все взгляды, как по команде, метнулись к входу. В проёме стоял Изуку. Он выглядел измождённым, его зелёные волосы были всклокочены, а в широко открытых глазах читалась такая глубокая, виноватая тревога, что стало неловко даже смотреть. Он застыл на пороге, будто боялся нарушить хрупкую атмосферу в комнате.       Напряжённая тишина повисла ещё гуще. Момо первой опомнилась. Она мягко, но твёрдо кивнула подругам. — Мы… пожалуй, пойдём обратно в общежитие, — сказала она, и в её голосе звучало понимание.       Девушки медленно, по одной, стали выходить. Тсую, проходя мимо, на мгновение задержалась и положила прохладную ладонь на плечо Урараки — безмолвный, но красноречивый жест. Дверь закрылась с тихим щелчком.       Изуку сделал шаг, потом ещё один, и опустился на стул рядом с койкой. Пружины скрипнули под его весом. — Очако… как ты? — его голос был хриплым от бессонной ночи. — Нормально, — выдохнула она, всё ещё глядя на свои руки. Слово прозвучало плоским, безжизненным. Между ними легла пропасть из невысказанного.       Минуты тянулись, наполненные тиканьем часов и тяжестью на сердце. Изуку смотрел на её опущенную голову, на сжатые пальцы, и чувствовал, как ком вины в его груди становится невыносимым. — Прости, — наконец сорвалось с его губ, тихо, но отчаянно искренне. — Прости, что не пришёл в тот день. В сад. Я дал слово и не сдержал.       Урарака медленно подняла на него глаза. В её карих глазах, обычно таких тёплых, теперь не было ни упрёка, ни гнева — только усталая, холодная пустота, которая испугала его больше любой ярости. — Я не злюсь из-за этого, Изуку, — сказала она так тихо, что он едва расслышал. Потом она замолчала, будто собираясь с силами, с мыслями. Губы её дрогнули. Она снова опустила взгляд, долго смотрела на свои переплетённые пальцы, на белые бинты. Когда она заговорила снова, её голос был приглушённым, но в нём звенела сталь. — Я злюсь потому, что пока я ждала тебя… ты целовался с Уцушими.       Она выжала эти слова из себя, словно каждый слог причинял физическую боль. Она не смотрела на него, боялась увидеть подтверждение в его глазах. Но не могла остановиться. Всё, что копилось, прорывалось наружу тонкой, дрожащей струйкой. — Я стояла и смотрела, и не могла пошевелиться. А потом… я просто убежала. И всю ночь, и весь день… у меня в голове только это. Ты и она.       Её голос задрожал и оборвался. Она стиснула зубы, пытаясь сдержать предательскую дрожь в подбородке, но было уже поздно. Первая горячая слеза упала на её сцепленные пальцы, оставив тёмное пятно на бинте. Потом ещё одна. — Так ты…? — голос Изуку был чуть больше шепота, полным ужаса и осознания.       Этот вопрос, этот тихий ужас в его голосе, стал последней каплей. Всё, что она пыталась сдержать — холод в саду, боль предательства, ревность, которая грызла её изнутри, стыд за свою слабость, за свой побег — всё это хлынуло наружу с тихим, надрывным всхлипом. Она закрыла лицо руками, но слёзы просачивались сквозь пальцы, капали на больничную простыню. — Я… я так боялась тебе сказать… — выговаривала она сквозь рыдания, голос срывался, слова путались. — Так долго собиралась… а потом увидела это… и всё сломалось. Просто… рассыпалось. И я… я так тебя люблю, Изуку. Люблю. И это так больно.       Признание, вырвавшееся не от счастья, а от отчаяния, повисло в воздухе, хрупкое и обжигающее. Изуку замер, словно его ударили током. Шок, острая, режущая вина — и затем, пробиваясь сквозь них, безумное, ослепляющее облегчение. Его собственные глаза наполнились влагой. Он видел её — сгорбленную, плачущую, такую ранимую и такую сильную в своей искренности — и всё внутри него перевернулось.       Медленно, почти неверя, он протянул руку. Не решаясь коснуться её лица, он просто положил свою ладонь поверх её сжатых, дрожащих пальцев. Его прикосновение было тёплым и твёрдым. — Очако… — его голос сорвался, в нём слышались слёзы. — Я тоже. Я тоже тебя люблю. Больше всего на свете.       Она вздрогнула, но не отдернула руку. Сквозь пелену слёз она медленно подняла на него взгляд, ища в его глазах правду, а не жалость. И увидела её. Чистую, немудрёную, такую же испуганную и такую же радостную. Любовь.       Пауза, наполненная биением их сердец и тихими всхлипами, казалась вечностью. Облегчение начало растекаться по её груди тёплой волной, смывая острую боль. Но под ним всё ещё шевелилось что-то тёмное и колючее — вопрос, на который нужен был ответ. — Тогда почему… — прошептала она, голос всё ещё дрожал, но теперь в нём слышалась надежда, смешанная с остатками горечи. — Почему ты был с ней? С Уцушими?       Изуку глубоко вздохнул, его рука не отпускала её. Он знал, что сейчас должен быть абсолютно честен. — Это была не Уцушими, Очако, — сказал он твёрдо, глядя прямо в её глаза. — В оружейной в ту ночь была Химико Тога.       Он начал рассказывать. Не торопясь, подбирая слова, объясняя всё с самого начала: тайную встречу со Всемогущим, подозрительный звук, жуткую сцену в оружейной, где «Уцушими» держала в руках священный клинок. — В облике Уцушими? — шокированно прошептала Урарака, её слёзы на мгновение остановились. В памяти всплывали детали: отстранённые взгляды Кэми, её странный вопрос о чувствах Очако к Изуку… Пазл начал складываться.       Деку кивнул. — Да. Всё это время это была она. Тога пробралась на Игры с одной целью — попасть во дворец, чтобы украсть меч Всемогущего.       Он рассказал о столкновении, о её силе, о том, как всё произошло. — Она… когда я попытался остановить её, случилось так, что… она поцеловала меня. Это не было… тем, чем казалось. — Он покраснел, но говорил прямо, без утайки. — Потом прибежала стража. Но ей удалось сбежать. Всемогущий… он попросил сохранить это в тайне. Если люди узнают, что враг проник так глубоко, в самое сердце Хиро, начнётся паника.       Он умолк, давая ей время осмыслить. Урарака сидела совершенно неподвижно. Гора лжи и непонимания, давившая на неё, начинала рассыпаться, уступая место странной, пустой лёгкости и… стыду. Стыду за свои дикие подозрения, за свою ревность. Его рука всё так же лежала поверх её руки, и это прикосновение теперь было якорем в бушующем море эмоций.       Слёзы снова навернулись на её глаза, но теперь они были другими — от облегчения, от стыда, от переполнявшего её хрупкого счастья. Она наконец посмотрела на него — по-настоящему посмотрела — и увидела в его зелёных глазах ту самую нежность и преданность, которые всегда надеялась там найти. Жар разлился по её щекам, и она покраснела, но на этот раз от смущения и робкой радости. Ей захотелось засмеяться и заплакать одновременно, обнять его и спрятаться от собственных эмоций.       И в этот миг абсолютного, выстраданного счастья из самой глубины души поднялась холодная, чёрная тень. Пустота. Там, где должно было быть желание поделиться этой новостью, этой радостью с самой близкой подругой, зияла дыра. — Почему вы поссорились с Тацуми? — мягко спросил Изуку, словно угадав её мысли.       Улыбка мгновенно сошла с её лица. Радость отступила, сдавленная тяжестью новой боли. Она отвела взгляд, её палец снова принялся теребить край простыни. — Я… не знаю, как это вышло, — тихо сказала она. — Мы обе… сказали друг другу такие ужасные вещи. Я… я обвиняла её, кричала, что она фальшивая. А она… — Голос Урараки дрогнул. — Она сказала, что я трусиха. И…Камелия была права. В каком-то смысле. И теперь она ушла. Из-за меня. Из-за наших глупых, злых слов. — Ты не виновата, Очако, — твёрдо сказал Изуку, сжимая её руку. — Никто не виноват. Ссоры случаются. Особенно когда на душе тяжело. Вы обе были ранены, и раненые звери… они кусаются. – Он попытался улыбнуться, ободряюще, хотя и его улыбка была грустной. — Капитан уже ищет её. Он найдёт. Мы всё объясним, помиримся. Всё наладится.       Он говорил это с такой искренней верой, что Урараке захотелось ему поверить. Но в её сердце, где только что расцвело одно счастье, теперь поселилась новая, тихая грусть. Облегчение от правды с Изуку было огромным, но оно существовало отдельно. А рядом, в той же душе, лежала тёмная, не заживающая рана — молчание Камелии и горькое эхо их последнего разговора, от которого теперь, в свете этой новой правды, становилось ещё больнее и стыднее. ~~~~~ *вечер, Хиро*       Улочка была тихой. Дома прижались друг к другу, их фасады потемнели от времени и дождей. Воздух пах дымом из печных труб и сыростью от ближайнего канала. Айзава Шота стоял перед одним из таких домов, сверяя номер на потёртой табличке с запиской в своей руке — тот самый адрес, что Камелия написала при регистрации в гильдии. Совпадение было точным.       Он постучал. Звук был глухим, словно поглощённым толстой древесиной и тишиной дома. Ни движения, ни шороха из-за двери. — Тацуми! — его голос, низкий и властный, разрезал вечернюю тишину.       Ответом была только тишина. Он уже собирался постучать снова, более настойчиво, может, даже проверить замок — не в первый же раз приходится извлекать подопечных из неприятностей — когда дверь внезапно отворилась. Но не настежь, а лишь настолько, чтобы в щели показалось лицо.       На пороге стояла не Камелия. Пожилая женщина, лет семидесяти, в простом домотканом платье и клетчатом платке, накинутом на плечи. Её лицо было изборождено морщинами, а глаза, маленькие и проницательные, смотрели на Айзаву с безмолвным вопросом и лёгкой опаской. — Вы кто такой? — её голос был хрипловатым от возраста, но твёрдым. — Что вам нужно в такой час?       Айзава, на мгновение, опешил. Его мозг, привыкший анализировать угрозы и читать ложь, быстро перебрал варианты: родственница? Соседка? — Прошу прощения, — он слегка наклонил голову, стараясь смягчить свой обычно мрачный вид. — Это дом Тацуми Камелии?       Женщина медленно, будто переваривая имя, покачала головой. — Какой ещё Тацуми? — она переспросила, и в её голосе зазвучало искреннее недоумение. — Нет, молодой человек, вы явно ошиблись адресом. Я живу здесь одна уже лет двадцать. — Но… адрес указан именно этот, — Айзава не отступал, показывая ей бумажку. — Она сама его предоставила.       Женщина прищурилась, разглядывая записку, затем снова посмотрела на него. Её взгляд стал чуть жестче, подозрительнее. — Ну, значит, вас обманули, сынок. Или она ошиблась. Никакой Камелии тут нет и не было.       Дверь закрылась перед его носом с мягким, но твёрдым щелчком. Айзава не стал стучать снова. Он отступил на шаг, его глаза прищурились, анализируя ситуацию. Ветер с канала донёс до него запах стоячей воды.       Она обманула.       Мысль пронеслась в голове с холодной, кристальной ясностью. Не ошиблась в цифрах. Не перепутала улицу. Она намеренно дала ложный адрес. ~~~~~ *Виллиан, два дня спустя, покои Камелии*       Воздух во дворце казался тяжёлым, неподвижным, пропитанным запахом старого камня, влажной земли и чего-то ещё — тлеющей ненависти, что веками копилась в этих залах. Камелия вошла, не зажигая свет.       Она только что вышла из кабинета отца. От той встречи на коже оставался липкий, не смываемый холод, а в ушах — отголосок его голоса. Он улыбался. Всегда улыбался. Но сегодня за этой улыбкой не было даже привычной ледяной игры, насмешливого огонька. Была лишь абсолютная, монолитная уверенность. Бездна, прикрытая белыми зубами. Возможно, всё дело было в том, что он наконец раскрыл карты. План. Ужасающий в своей простоте и жестокости. План, для которого она была не просто пешкой, а ключом.       Конец. Мысль прозвучала в её сознании с тихим, металлическим звоном. Не её личный, маленький конец, который уже случился на террасе в Хиро. А конец всему. Для Хиро с его наивными улыбками, глупыми балами и верой в справедливость. И для Виллиана с его вечным мраком, ненавистью и этим удушающим чувством долга. Оба мира, светлый и тёмный, должны были столкнуться и сгореть. И её отец с улыбкой подбрасывал хворост в костёр.       Она больше никогда не вернётся в Хиро как Тацуми. Эта фамилия теперь была мёртвой. Шкуркой, сброшенной змеёй. От него остались лишь воспоминания, которые копошились в голове, как ядовитые насекомые: испуганные глаза Урараки, её собственные крики, полные ненависти… и его лицо. Кацуки. Его молчание в коридоре, его хриплый голос на террасе, его слова, выжженные кислотой в самой глубине души.       Внутри была пустота. Но не та, лёгкая пустота отрешённости, что была после бала. Это была густая, удушающая пустота, заполненная до краёв тяжёлым, чёрным дымом. Она сжимала горло, давила на грудную клетку, затуманивала зрение. Стены комнаты плыли, расплывались в серой пелене. Единственным ясным чувством, пробивавшимся сквозь этот смог, была всепоглощающая, первобытная потребность — разрушать. Ломать, рвать, уничтожать. Видеть, как рушатся камни, тускнеют краски, гаснет свет. Чувствовать, как чья-то боль отражает её собственную, только в тысячу раз острее.       Она сделала несколько шагов вглубь комнаты, её ноги двигались сами, как у марионетки. А потом силы окончательно оставили её. Колени подкосились, и она осела на холодный каменный пол прямо перед массивной дубовой дверью своих покоев. Спина упала на резные панели, которые не дали ни тепла, ни утешения. Она не рыдала. Слёзы будто высохли, выжженные внутренним пожаром. Она просто закрыла лицо ладонями, вжав пальцы в кожу так, что под ногтями побелело.       Больно.       Одно слово. Не мысль, а физическое ощущение, которое разлилось по всему телу, острое и тупое одновременно. Боль от предательства. Боль от потери себя — той девушки, которая могла бы улыбаться, дружить, влюбляться и верить, что есть выбор. Та девушка была мертва. Осталась лишь эта — с пустотой внутри, с яростью в груди и с ледяной, неумолимой судьбой.       Она сидела так, сгорбившись в темноте, прижатая спиной к двери, за которой лежал целый мир, готовый рухнуть. И внутри неё, в этой удушающей пустоте, медленно, неотвратимо кристаллизовалась решимость. Если это конец, то она сделает его таким, чтобы его запомнили. Чтобы боль, которую она несёт в себе, стала заразной. Чтобы все, кто причинил её — сознательно или нет, — почувствовали на своей шкуре леденящий холод Виллиана и режущий ветер её отчаяния. ~~~~~ *Хиро, общежитие гильдии, вечер следующего дня*       Тишина в общежитии была особого рода — тягучая, принудительная, пронизанная запахом запертых помещений и невысказанных мыслей. Первая команда отбывала своё наказание, и от этого бездействия воздух казался спёртым. Урарака вернулась из медпункта утром — бледная, тихая, с задумчивым и грустным взглядом, который теперь редко покидал её лицо. Её возвращение стало последней точкой в этой замкнутой системе вины и молчания.       Бакуго не мог сидеть на месте. Злость, которую он всегда носил в себе, как доспехи, теперь обратилась внутрь. Она горела в нём тихо и ядовито, без привычных вспышек и взрывов. Он ощущал её физически — как сжатый кулак под рёбрами, как сухость во рту, как постоянный, назойливый стук в висках. Вина. Это чёртово слово, которое он всегда отрицал, теперь грызло его изнутри с яростной настойчивостью, и отрицать её уже не получалось.       Айзава так и ничего не рассказал.       Значит случилось что-то серьёзное. Что-то, связанное с ней. И эта мысль сводила Бакуго с ума.       Он швырнул в стену подушку. Ему нужно было найти её. Этого чёртового, упрямого, безумного Сорняка. Поговорить. И… чёрт. Он даже не знал, что он скажет. Но он должен был её увидеть. Убедиться, что она… что она вообще ещё дышит после всего, что он наговорил.       Он резко поднялся с кровати, натянул накидку и решительно направился к выходу из общежития. Ему было плевать на запрет. Плевать на Айзаву. Плевать на всё.       У самых ворот, где вечерний свет уже начинал сливаться с сумерками, его тень перекрыла другая. Киришима. — Куда? — спросил Эйджиро, и в его голосе не было обычной весёлой беспечности. Была тревога. — С дороги, придурок, — прошипел Бакуго, не замедляя шага и пытаясь обойти его.       Но Киришима сделал шаг в сторону, снова преграждая путь. — Ты не можешь уйти. Айзава тебя в клочья порвёт, а потом и из гильдии вышвырнет. Это бессмысленно! — Я сказал, УЙДИ! — рёв Бакуго прозвучал хрипло и отчаянно. Он рванулся вперёд, попытавшись грубо оттолкнуть друга плечом.       Киришима устоял. Его магия на мгновение сделала его непоколебимым, и он схватил Кацуки за предплечье. — Нет, Бакуго! Стой! Ты не понимаешь!       Между ними завязалась короткая, безмагическая, но отчаянная борьба — больше напоминавшая попытку удержать разъярённого зверя, чем драку. Бакуго вырывался, его дыхание стало прерывистым, а в глазах горела слепая, направленная в никуда ярость. — ОТПУСТИ, БЛЯТЬ! — Это я виноват! — вдруг выкрикнул Киришима, и его голос, полный отчаяния и собственной вины, заставил Бакуго на секунду замереть. — Я! Понимаешь?! Это я всё испортил!       Бакуго перестал вырываться, но его тело оставалось напряжённым, как тетива. Он смотрел на Киришиму, не понимая. — О чём ты… — начал он хрипло. — Я сказал ей! — выпалил Эйджиро, отпуская его руку и отступив на шаг, будто сам испугался своих слов. — В тот день, после… после вашего разговора у двери. Я сказал Камелии, что ты… что ты влюблён в другую. Вот почему она так взбесилась! Она, наверное, догадалась, что это Очако, и поэтому… поэтому так на неё набросилась. Это моя вина. Я пытался помочь, а только всё усугубил.       Воздух вырвался из лёгких Бакуго с таким свистом, будто его ударили в солнечное сплетение. Он замер на месте, его разум, всегда работавший с бешеной скоростью, вдруг остановился, а потом рванулся вперёд, собирая обломки картины в новую, чудовищно ясную мозаику.       Она узнала. — Откуда… — его собственный голос прозвучал чужим, приглушённым. — Откуда ты вообще взял эту… эту хрень?       Киришима сжался, его лицо исказилось от стыда. Он провёл рукой по своим волосам, глядя в землю. — Ты сам мне сказал. В тот день, помнишь, мы пошли выпить… ну, ты пил, в основном. И ты… разоткровенничался. Сказал, что долгое время… испытываешь чувства к Очако. Я хотел помочь Тацуми понять, чтобы она перестала мучить себя…       Бакуго слушал, и внутри у него всё замирало. Не от шока, а от леденящего, унизительного прозрения.       Он не забыл ее. Он похоронил это. Засыпал слоями ярости, тренировок, собственного величия. Потому что… Из-за Деку, не так ли? Потом появилась она. Сорняк. Назойливая, дерзкая, с вызовом в глазах и кровью врага в жилах. Она ворвалась в его жизнь не тихой симпатией, а ураганом, требуя внимания, бросая вызов, цепляясь с упрямством, которого он никогда не видел. И где-то глубоко, под всеми этими слоями отрицания, раздражения и борьбы, что-то начало шевелиться. Что-то новое, ещё более непонятное и пугающее, чем то детское, неосознанное влечение к Очако. Что-то, что заставляло его кровь бурлить не только от злости, когда она была рядом, а его взгляд — искать её в толпе даже тогда, когда он этого не хотел.       И он, как всегда, поступил с этим по-бакуговски: отрицал. Яростно, беспощадно. Отталкивал её, оскорблял, пытаясь убить в зародыше эту слабость. А потом, на той террасе, выставил щитом самое болезненное, что у него было — старое, мёртвое чувство. «Виллиановку я никогда не полюблю» — это была правда, вывернутая наизнанку. Правда о его страхе перед ней, перед силой того нового, тлеющего внутри хаоса, который она вызывала. Но Камелия услышала не это. Она услышала подтверждение слов Киришимы. Услышала, что его сердце занято той самой девушкой — её подругой.       Черт. Она всё поняла неправильно.       И из-за этой чудовищной, многослойной лжи она совершила непоправимое. Она увидела в Урараке не просто подругу, а соперницу. Причину своей боли. И обрушила на неё всю ярость отвергнутого, преданного сердца.       Он стоял, и мир вокруг потерял чёткость. Ярость на Киришиму испарилась. Осталась только всепоглощающая, тошнотворная пустота от осознания масштаба катастрофы. Он разрушил всё на своём пути, пытаясь защититься от собственных чувств. Он ранил двух девушек, сжёг мосты и теперь стоял в эпицентре пепелища, которое создал собственными руками.       Его взгляд, остекленевший, медленно поднялся на Киришиму. — Ты… идиот, — выдохнул он, но в голосе не было ни злобы, ни силы. Только глухая усталость. — Полный, безнадёжный идиот.       Он сделал шаг. Твёрдый, решительный. Его взгляд, полный той самой огненной, неумолимой воли, что двигала им всю жизнь, был устремлён в ворота, за пределы гильдии, в мир, который он собирался перевернуть вверх дном, чтобы найти её. Он обыщет весь Хиро, но найдёт. И тогда… тогда он… — Кацуки.       Голос.       Он застыл на месте, словно в него ударила ледяная молния. Сердце, только что яростно отбивавшее ритм решимости, вдруг заколотилось с такой бешеной силой, что стук его оглушительно отдался в висках. Это был не гром, не крик. Это было тихо. До боли знакомо. До боли… мягко. Голос, который он слышал во сне и проклинал наяву. И он не мог пошевелиться. Не мог обернуться. Боялся, что это мираж, который рассыплется от одного его движения.       Рядом с ним Киришима тоже замер. Но не от голоса, а от того, что он увидел. Его глаза, обычно такие открытые и прямые, расширились от чистого, немого изумления, смешанного с тревогой. Он смотрел куда-то за спину Бакуго, и в его взгляде читалось: «Этого не может быть…»       И тогда Кацуки медленно, будто против собственной воли, повернул голову.       Она стояла в нескольких метрах от него, посреди пустого плаца перед общежитием.       И улыбалась.       Но это была не та улыбка, которую он знал. Это была… спокойная улыбка. Почти печальная. Улыбка прощания и полного, абсолютного принятия. В её глазах, которые встретились с его, не было ни вызова, ни боли, ни ненависти. Только глубокая, бездонная тишина. И в этой тишине было что-то настолько чужеродное и душевно разбитое, что у него внутри всё сжалось в ледяной ком.       А позади неё, нарушая самую ткань реальности, зиял портал.       Он был до жути знаком. Вибрация тёмной магии, исходившая от него, заставляла волосы на руках встать дыбом. Темно-фиолетовая, почти чёрная спираль энергии. Портал Курогири.       Кацуки даже не успел понять.       Воздух вокруг загудел, застонал. Словно в ответ на первый, рядом с ним, за ним, над крышами общежития — начали разрываться другие. Десятки. Сотни. Темно-фиолетовые вспышки, как язвы на лице самого неба, заполонили двор, улицы, небо над гильдией. И из них, как демоны из преисподней, начали выходить силуэты.       Виллиановцы.       Они возникали из мрака — лица их были искажены боевой яростью или холодной, безэмоциональной жестокостью. Их было слишком много. Они заполняли пространство, строясь в ряды, и от их совокупного присутствия вечерний воздух наполнился запахом чистой ненависти.       И в центре этого надвигающегося кошмара, из самого большого портала позади Камелии, сделал шаг вперёд он.       Томура Шигараки. Наследный принц Виллиана. Он стоял, слегка ссутулившись. Из-под пальцев той отрубленной, мертвенно-бледной руки на Бакуго, на всю гильдию, смотрел взгляд. Полный такого леденящего, всеобъемлющего презрения, что казалось, он одним лишь этим взглядом может обратить в прах и камни, и души.       Порталы будто живая стена окружили общежитие отряда А, отрезав его от остальной гильдии. И из них, безостановочно, как из разверзшейся адской пасти, продолжали выливаться десятки солдат. Их тяжёлые шаги теперь отдавались единым, зловещим гулом. Внезапно воцарившаяся тишина — та тишина, что бывает перед ударом молнии — была оглушительнее любого рёва.       И её оборвал не крик, не взрыв, а голос. — Тацуми… что…?       Голос Киришимы прозвучал приглушённо, сдавленно, полный такой детской, растерянной боли, что она резанула по нервам острее любого клинка. Он пришёл в себя первым, потому что его мир был проще. Друг в беде, враг у ворот — всё ясно. Но эта девушка… эта девушка, которая только что улыбалась им печально, теперь стояла в сердце вражеского строя.       Его слова будто сбросили последние оковы с реальности. Улыбка на лице Камелии дрогнула. Не исчезла. Она преобразилась. Мягкие, печальные изгибы губ застыли, а потом растянулись в нечто иное — холодное, отточенное, бездушное. В уголках глаз собрались лучики невесёлой насмешки, а взгляд, прежде пустой, наполнился ледяным, высокомерным сиянием. Она смотрела на них уже не как на бывших товарищей, а как на насекомых под ногой. Как на часть пейзажа, который предстоит выжечь.       Бакуго всё ещё не двигался. Его мозг, обычно сверхзвуковой реактивный двигатель, теперь буксовал, отказываясь обрабатывать данные. Он видел порталы. Видел армию. Видел этого урода с рукой на лице. Но его взгляд был прикован к ней. К этому знакомому, и такому чужому выражению. Он искал в нём хоть намёк на фальшь, на игру, на ту боль, которую он видел на террасе. Её не было. Была только безупречная, ледяная маска.       Отрицание — вот что бушевало в нём. Глухое, яростное, животное. Нет. Не может быть. Она не могла. Это ловушка. Её похитили. Её контролируют. Всё что угодно, только не это. Не эта связь, этот немой диалог между её высокомерной позой и расслабленной, уверенной стойкой принца рядом с ней. Она не просто «как-то связана». Она была частью этого. Сердцем этого кошмара.       И это отрицание было последним бастионом, рушившимся под тяжестью неоспоримых фактов. Каждый её вздох, каждая черта её лица сейчас кричали об одной правде: она здесь по своей воле.