Lovesick Girl/Страдающая любовью

      Война закончилась.       Королевства начинали восстанавливаться после случившегося. Разрушенные города, сожжённые деревни, тысячи осиротевших семей — всё это требовало времени, сил и решений. Но решения откладывались.       Король Виллиана был мёртв. Зен Шигараки исчез под ударами тех, кого считал своими марионетками.       Король Хиро был тяжело ранен. Тошинори Яги едва выжил после схватки с Зеном, его состояние оставалось критическим, и все важные решения приходилось откладывать до тех пор, пока он не придёт в себя. Временное правительство работало на пределе, но без главного голоса никто не решался брать на себя ответственность за судьбы двух королевств.       Шигараки Томура выжил.       Едва, чудом, на грани — но выжил. Кровь Камелии сделала невозможное, рана от удара Деку медленно затягивалась, но организм был истощён до предела. Его держали под особым наблюдением в отдельной, усиленно охраняемой палате. Он всё ещё был без сознания, и врачи не могли сказать, когда очнётся.       Изуку тоже был без сознания.       Удар, которым он добил Зена, забрал почти всё. Руки были переломаны в нескольких местах, серьёзный удар по голове пришлось оперировать — врачи боролись за него несколько часов. Он лежал в соседнем крыле, бледный, исхудавший, с повязками на голове и руках.       Больницы были заполнены ранеными.       Коридоры гудели от голосов, стонов, плача. Те, кто мог ходить, помогали тем, кто не мог. Врачи и медсёстры работали сутками без перерыва, падая с ног от усталости. Мест не хватало, раненых клали прямо в коридорах, на раскладных койках, даже на полу.       В этом аду каждый боролся за свою жизнь.       Бакуго пришлось дать успокоительное насильно.       Он отказывался ложиться, чтобы его осмотрели. Даже когда врачи говорили, что у него самого внутреннее кровотечение, он рвался к ней. Кричал, что ему плевать, что он должен её видеть.       Медики пытались уговорить — бесполезно. Пытались остановить силой — он отбрасывал их, не замечая ран.       Он сопротивлялся долго. Сильно. Рвался, кричал, пытался встать. Пришлось звать ещё людей, чтобы удержать его.       Только когда ему вкололи успокоительное, он наконец затих. Глаза закрылись, тело обмякло, и он провалился в глубокий, беспамятный сон.       Сейчас он лежал в палате, весь в бинтах и повязках. Правая рука в гипсе, грудь перемотана так, что не видно кожи. Дышал тяжело, но ровно.       Никого рядом не было. Только тишина и мерный писк приборов. ~~~~~       Сознание возвращалось медленно, тягуче, будто сквозь толщу мутной воды.       Первое, что она почувствовала — свет. Он был везде. Яркий, белый, болезненный. Он проникал сквозь опущенные веки, заставляя глаза ныть, давил на виски, выжигал мысли.       Камелия попыталась отвернуться — и не смогла. Тело не слушалось. Оно было тяжёлым, ватным, чужим. Каждая мышца, каждая клетка кричали от усталости, но она даже пошевелиться не могла.       Рядом что-то пищало.       Монотонно, ровно, мерно. Писк, ещё писк, ещё. Будто маленькое механическое сердце отсчитывало время, которого у неё не было. Этот звук въедался в мозг, смешивался с пульсирующей болью в висках.       Она разлепила глаза.       Белый потолок. Белые стены. Белый свет. Всё белое, стерильное, чужое. Ни одной трещинки, ни одного пятнышка — идеальная, давящая чистота.       Рядом с кроватью, на металлической стойке, висел прозрачный пакет с жидкостью. Тонкая трубка тянулась от него куда-то к её руке, в самую вену. Капельница. Холодная жидкость медленно втекала в тело, возвращая силы, которых почти не осталось.       Камелия попыталась пошевелить пальцами. Получилось. С трудом, но получилось. Она попробовала приподнять голову — и тут же замерла, потому что мир поплыл перед глазами, стены качнулись, к горлу подступила тошнота, а в висках застучало с новой силой.       Слишком ярко. Слишком светло. Слишком.       Она закрыла глаза и просто лежала, слушая этот бесконечный писк и своё собственное дыхание. Тихое, слабое, едва уловимое. Каждый вдох давался с трудом, но она дышала. Жила.       Сколько прошло времени — минута, час, день — она не знала. Здесь, в этой белой тишине, время текло иначе. Оно растягивалось, застывало, исчезало.       Дверь открылась.       Шаги. Лёгкие, быстрые. Кто-то подошёл к кровати, замер на секунду, а потом выдохнул: — Очнулась…       Голос женский, незнакомый. Медсестра.       Камелия открыла глаза. Над ней склонилась молодая женщина в белом халате. Светлые волосы убраны под шапочку, глаза усталые, под ними залегли тёмные круги. Видно, что она не спала несколько суток. Но в её взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Как вы себя чувствуете?       Камелия хотела ответить, но горло пересохло. Изо рта вырвался только хрип. — Воды… — прошептала она едва слышно.       Медсестра тут же протянула ей стакан с трубочкой. Камелия сделала глоток. Вода обожгла холодом, но горлу стало легче. Ещё глоток. Ещё. — Лежите, не вставайте, — быстро сказала медсестра. — Я позову врача. Сейчас, только не двигайтесь.       Она выбежала в коридор, и через минуту в палату вошли уже несколько человек. Врач осматривал её долго и тщательно. Светил в глаза фонариком, проверяя реакцию зрачков. Щупал пульс на запястье, потом на шее. Слушал дыхание через стетоскоп. Задавал вопросы — как себя чувствуешь, где болит, помнишь ли, что случилось.       Медсёстры суетились рядом, меняли капельницу, проверяли показатели приборов, записывали что-то.       Камелия отвечала односложно. Да. Нет. Не помню. Голова болит. — Истощение, — констатировал врач наконец. — Сильная кровопотеря. Организм на пределе. Но магия исцеления сделала своё дело. Вы будете жить. — Магия исцеления? — переспросила Камелия. Голос звучал слабо, хрипло.       Врач переглянулся с медсёстрами. — Вам лучше обсудить это с главой гильдии. Он скоро придёт.       Он кивнул и вышел, оставляя её одну.              Камелия смотрела в потолок и ждала. Мысли ворочались медленно, тяжело. Обрывками, картинками, вспышками. Томура, падающий на землю. Деку, заносящий кулак для удара. Бакуго, бегущий к ней сквозь дым и крики. Его глаза. Его руки, подхватывающие её.       Сердце сжималось от неизвестности.       Где он? Что с остальными?              Она не знала. И это было страшнее всего. ~~~~~       Дверь открылась снова.       На пороге стоял Незу. Он вошёл в палату медленно, будто давая ей время привыкнуть к его присутствию. Охрана за его спиной осталась снаружи. Незу подошёл к кровати, остановился, глядя на неё своими умными, всё понимающими глазами. — Камелия, — сказал он тихо. — Рад видеть тебя в сознании.       Она попыталась приподняться на локтях, но сил не хватило. Незу жестом остановил её. — Лежи. Тебе нельзя двигаться. — Сколько… — голос сорвался. Она откашлялась. — Сколько я была без сознания? — Несколько дней. Ты была на грани. — Незу помолчал. — Тебя спасла Луиза. Дочь Эллы Сато.       Камелия замерла. — Луиза? — Да. Оказывается, у неё редкая магия исцеления. Она полукровка — отец из Хиро, мать из Виллиана. Такие дети иногда рождаются с необычными способностями. — Незу помолчал, — Она провела с тобой много часов, переливая свою силу. Без неё бы не вытянули.       Камелия молчала. Она знала. Знала о Луизе. Знала, что девочка особенная. Именно поэтому она так хотела, чтобы Элла и её дочь сбежали из Виллиана. Именно поэтому отдала им кольцо телепортации. — Где она сейчас? — спросила Камелия. — Отдыхает с матерью. Луиза ещё слишком мала, чтобы использовать магию на многих. Она выложилась почти полностью, спасая тебя. Сейчас ей нужен покой.       Камелия кивнула. Чуть-чуть, насколько позволяли силы. — Спасибо, — прошептала она. — Передайте ей… спасибо. — Передам, — кивнул Незу.       Тишина повисла между ними. Тяжёлая, напряжённая. Камелия чувствовала, что это только начало. Что сейчас он скажет что-то важное. — Незу… — начала она. — Томура… он жив?       Незу посмотрел на неё долгим взглядом. — Выжил. Его состояние стабильное. Кровь, которую ты ему перелила, сделала своё дело. Рана затягивается. Он сейчас под охраной, в отдельной камере. Без сознания, но жив.       Камелия выдохнула. Коротко, с облегчением. Глаза защипало, но она сдержала слёзы. — А… Кацуки? — спросила она. Голос дрогнул. — Бакуго? Что с ним?       Незу замер.       Тишина стала другой. Тяжелее. Гуще. Почти осязаемой. — Бакуго… — начал Незу и замолчал.       Камелия смотрела на него, и сердце её замерло. В груди появился холод. Тот самый, который она чувствовала, когда теряла сознание на поле боя. — Что с ним? — выдохнула она. — Он жив, — сказал Незу. — Но… — Что? — Его сердце остановилось на поле боя. Рука Шигараки Томуры прошла сквозь грудь. Он получил рану, когда пытался спасти Мирио.       Камелия застыла.       Перед глазами всплыла картинка. Бакуго, бегущий к ней сквозь дым. Его рука, протянутая к ней. Его глаза, полные отчаяния. Он был ранен. Он был бледен. Он едва держался на ногах.       А она… она думала, что это просто усталость. Что он справится. Что он — Бакуго Кацуки — не может просто так… — Сейчас он без сознания, — продолжал Незу. — Меткий стрелок временно заменяет его сердце, пока своё не заживёт. Ему дали успокоительное насильно — он отказывался ложиться, рвался куда-то. Организм истощён до предела.       Камелия слушала и не верила.              Он рвался куда-то. Он отказывался ложиться. — Я помню, — прошептала она. — Он помогал мне дойти до Томуры. Он был ранен, а я… я даже не спросила. Я думала, он в порядке. Я не знала… — шептала она. — Я не знала, что он…       Она замолчала, пытаясь сдержать слёзы. — Я хочу его увидеть, — сказала Камелия наконец. Голос звучал тихо, но твёрдо. — Пожалуйста. Я должна его увидеть.       Незу покачал головой. — Это невозможно. — Почему? — Ты сейчас не просто пациентка, Камелия. — Незу сложил лапки на коленях. — Ты — принцесса Виллиана. Дочь короля, который развязал войну. Твоё будущее будет решать король и совет. Пока ты считаешься преступницей.              Камелия смотрела на него. В глазах её не было удивления. Только усталость. — Я понимаю. — Тебя охраняют. Выходить из палаты запрещено. Любые контакты с внешним миром — только через меня или уполномоченных лиц. — Я понимаю.       Незу помолчал. — К тому же, — добавил он, — к Бакуго сейчас никого не пускают. Кроме врачей и… его родителей.       Камелия замерла. — Родители? — Они приехали. Узнали, что их сын сражался вместе с Хиро, и сразу отправились сюда. Они не видели его двенадцать лет.              Камелия молчала.       Двенадцать лет. Столько же, сколько её отец держал их в плену. — Они… — начала она и замолкла. — Что? — Ничего.       Незу посмотрел на неё долгим взглядом. — Отдыхай, — сказал он. — Тебе нужно восстанавливаться. Дальнейшее решится позже.       Он развернулся и направился к двери.       Камелия осталась одна. Смотрела в белый потолок, слушала писк приборов и думала о нём.       О том, как он нёс её на руках, истекая кровью. О том, как кричал на медиков, чтобы спасли её. А сам в это время был на грани жизни и смерти.       И она даже не знала. ~~~~~       Он лежал неподвижно.       Белая больничная койка казалась слишком маленькой для него — даже сейчас, когда тело его было расслаблено, когда не было в нём той вечной напряжённости, того готового к бою состояния, в котором он пребывал всегда.       Правая рука в гипсе — тяжёлом, белом. Она покоилась поверх тонкого одеяла, неестественно прямая, неподвижная.       Грудь плотно перемотана бинтами. Они проступали сквозь больничную рубашку, туго обхватывая торс там, где под повязками скрывалась страшная рана. Место, куда вошла рука Томуры. Место, где сердце остановилось.       На правой щеке был большой пластырь. Глаза были закрыты — спокойно, ровно, будто он просто спал.       Лицо его было бледным. Слишком бледным. Исхудавшим. Даже сейчас, во сне, между бровей залегла тонкая морщинка — привычка хмуриться даже в беспамятстве.       Но даже израненный, даже бледный — он был узнаваем. Те же резкие черты, тот же упрямый подбородок, те же красные глаза за закрытыми веками.       Вылитая мать.       Дыхание было ровным, но слишком тихим. Приборы рядом мерно пищали, отслеживая каждый удар сердца.       В палате было тихо. Только писк приборов и дыхание двух людей, стоящих у кровати.              Женщина стояла ближе всех.       Средних лет, с волосами, в которых уже пробивалась седина. Та же форма глаз, тот же разрез, тот же упрямый изгиб губ. Любой, кто увидел бы их рядом, сразу понял — мать и сын.       Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. Лицо её было мокрым от слёз, но она не замечала этого. Двенадцать лет. Двенадцать лет она не видела своего мальчика.       Рядом стоял мужчина. Спокойный, сдержанный. Руки его, сжимавшие спинку кровати, дрожали. Он смотрел на сына и молчал.       Он тоже ждал двенадцать лет.       Женщина протянула руку.       Пальцы дрожали. Она не могла их остановить. Они тянулись к его лицу, к этой бледной, исхудавшей щеке, и она боялась — вдруг он исчезнет? Вдруг это сон?       Тёплая ладонь коснулась его кожи.       Осторожно. Почти невесомо. — Кацуки… — выдохнула она.       Голос сорвался, превратился в хриплый шёпот, в котором тонули двенадцать лет разлуки. — Мой сынок…       Слёзы хлынули.       Она гладила его щеку большим пальцем, осторожно, будто он мог проснуться. Будто он мог исчезнуть. Будто это всё — сон, который сейчас развеется. — Мальчик мой… маленький мой…       Она не могла остановиться. Слова лились сами, перемешиваясь со всхлипами. — Ты так вырос… таким большим стал… а мы даже не знали… не видели…       Она прижалась лбом к его руке, зажмурилась. — Прости нас, — шептала она. — Прости, что не были рядом. Прости, что не защитили. Прости, что оставили тебя одного…       Мужчина шагнул вперёд.       Медленно. Осторожно. Будто боялся спугнуть момент.       Он положил руку на плечо жены — легонько, поддерживая. И посмотрел на сына. — Кацуки, — сказал он.       Голос был тихим. Спокойным. Но в нём дрожало что-то, что он пытался скрыть. — Ты слышишь? Мы здесь.       Он протянул руку и осторожно коснулся его плеча. Чуть выше бинтов, там, где кожа была целой. — Мы вернулись, сынок.       Женщина подняла голову. Посмотрела на мужа, потом снова на сына. — Вылитый я, — прошептала она сквозь слёзы. — Точь-в-точь. Та же внешность. То же упрямство.       Мужчина кивнул. — В тебя, — сказал он тихо. — Весь в тебя.       Она фыркнула — коротко, сквозь слёзы. — Это точно. Ни капли твоего спокойствия.       Он улыбнулся. Чуть-чуть, уголками губ. — Зато характером в тебя. Упрямый, как сто ослов. — Сам такой.       Они стояли рядом. Двое, которые ждали двенадцать лет. Двое, которые наконец нашли своего сына.       Бакуго не двигался.       Но где-то глубоко внутри что-то отозвалось на их голоса. На мамин шёпот. На папино молчание.       Тихо. Слабо. Но отозвалось. ~~~~~       В зале было шумно.       Десятки голосов перебивали друг друга, советники спорили, министры стучали кулаками по столам, охрана у дверей напряжённо переминалась с ноги на ногу. Короля не было — Тошинори Яги всё ещё оставался в тяжёлом состоянии, и временное правительство работало на пределе, пытаясь удержать власть в своих руках.       Незу сидел во главе стола, его маленькие лапки были сложены перед мордочкой. Он молчал. Слушал. Ждал. — Мы не можем больше ждать! — голос прозвучал резко, перекрывая общий гомон. — Король без сознания, а народ требует справедливости!       Говоривший был молод. Лет тридцати, с жёсткими чертами лица и холодными глазами. Он стоял, опираясь руками о стол, и смотрел на Незу с вызовом. — Рэй, — спокойно ответил Незу. — Ты понимаешь, что суд над принцессой Виллиана сейчас, без присутствия короля, без полного расследования… — Я понимаю, что народ устал ждать! — перебил Рэй. — Люди потеряли близких. Их дома разрушены. Они хотят видеть, что виновные понесут наказание. И если мы не дадим им этого… — Что? — тихо спросил Незу. — Они взбунтуются?       Рэй промолчал. Но его молчание было красноречивее любых слов.       Другие советники зашумели, поддерживая его. — Рэй прав! Мы не можем тянуть! — Король бы понял! — Народ на грани! Если мы не проведём суд, будет хуже!       Незу слушал. Его глаза были спокойными, но в них читалась усталость. — Принцесса ещё не оправилась, — сказал он. — Она едва выжила. Провести суд сейчас… — Тем более! — Рэй ударил кулаком по столу. — Пусть все видят, что мы не делаем поблажек даже для раненых! Пусть видят, что правосудие для всех равно! — Правосудие? — переспросил Незу тихо. — Или месть?       Рэй посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Для меня это одно и то же.       Незу молчал.       Ему рассказывали о Рэе. О том, что тот когда-то служил на границе, был влюблён в девушку из небольшого городка. О том, что однажды он вернулся с задания и узнал, что его возлюбленная мертва — убита солдатами Виллиана во время одной из вылазок.       С тех пор он ненавидел Виллиан. Всей душой. Всем сердцем.       И теперь, когда дочь короля оказалась в их руках, он жаждал справедливости. Или мести. — Голосуем, — сказал Рэй, оглядывая зал. — Кто за то, чтобы провести суд над Шигараки Камелией в ближайшие дни?       Руки поднялись одна за другой.       Незу считал.       Десять. Пятнадцать. Двадцать.       Большинство. — Кто против?       Незу поднял лапку. Ещё несколько человек — те, кто сохранял здравый смысл.       Меньшинство. — Решение принято, — Рэй улыбнулся. Жёстко, холодно.       Незу молчал.       Он смотрел на Рэя и думал о том, что движет этим человеком. О том, как ненависть может ослепить.       Но он ничего не сказал. Это было не его дело. Не сейчас.       Сейчас нужно было думать о Камелии. О девушке, которую собирались судить за грехи отца. ~~~~~       Они отошли не сразу.       Мать всё не могла отпустить его руку, всё гладила по щеке, боясь, что если уйдёт — он исчезнет. Она прижималась губами к его пальцам, шептала что-то бессвязное, и слёзы капали на больничную простыню.       Врач был настойчив. — Ему нужен покой. Абсолютный покой. Вы ничем не поможете, сидя здесь. Идите, поешьте, поспите. Завтра вернётесь.       Мать хотела возразить, хотела остаться, но отец мягко, но твёрдо взял её за плечи. — Пойдём, — сказал он тихо. — Он сильный. Наш сын всегда был сильным. Выкарабкается.       Она кивнула. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони. В последний раз посмотрела на сына — на его бледное лицо, на повязку, закрывающую глаз, на гипс, в который была закована его правая рука. — Мы скоро вернёмся, — прошептала она. — Ты только… ты только держись. Слышишь?       Бакуго не отвечал. Только ровное дыхание и писк приборов.       Они вышли в коридор.       Отец обнял жену за плечи, прижимая к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь и беззвучно заплакала — уже не сдерживаясь, давая волю всему, что накопилось за эти часы. — Я думала, мы потеряли его, — шептала она. — Я думала… когда нам сказали… когда мы узнали, что он в самом пекле… — Но он жив, — ответил муж. — Он жив, и это главное.       Они приехали в Хиро, как только узнали.       Их королевство ещё не было полностью освобождено — работы оставалось много. Столицу удалось вернуть, но вокруг ещё шли стычки, ещё прятались остатки вражеских сил. Они могли бы остаться, могли бы дождаться полной победы, могли бы доверить освобождение другим.       Но они услышали про сына.       Услышали, что Кацуки сражался вместе с Хиро. Что он был в самой гуще битвы. Что его имя произносят с уважением и благодарностью.       И всё остальное перестало иметь значение.       Они бросили всё и отправились в путь. Двенадцать лет они не видели его. Двенадцать лет мечтали обнять. И теперь, когда он был так близко, они не могли ждать ни минуты.       Они постояли так несколько минут, а потом направились туда, где держали Искру.       Красный дракон лежал на огромной платформе в соседнем крыле. Огромное помещение было заполнено приборами, провода тянулись от его тела к мониторам, учёные в белых халатах тихо переговаривались в углу.       Искра спал.       Он свернулся в огромный клубок, поджав под себя лапы и обернувшись хвостом. Так спят только те, кто чувствует себя в безопасности — или те, кто слишком слаб, чтобы держать глаза открытыми. Чешуя его, обычно ярко-красная, сейчас потускнела, стала почти серой. Дыхание было ровным, но слишком тихим для такого огромного существа.       Мать остановилась у входа, прижав руки к груди. Глаза её расширились. — Это он… — выдохнула она. ~~~~~       Камелия сбежала из плена ночью.       Тихо, стараясь не шуметь, она выскользнула из палаты, пользуясь тем, что охрана сменилась и новые ещё не до конца освоились на постах. Она не знала, сколько у неё времени. Может, час. Может, меньше. Может, её поймают уже через несколько минут.       Но она должна была его увидеть.       Она шла по коридорам, стараясь держаться теней, пряча лицо за распущенными волосами. На ней была та же больничная одежда — серая, безликая, но в полумраке это даже помогало. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, но она не останавливалась. Каждый шаг отдавался болью в ещё не зажившей ране, но она не чувствовала этого.       Только одно имело значение — дойти.       Нужная палата. Нужная дверь. Место, про которое «случайно» проговорил Незу, когда уходил.       Она остановилась. Перевела дыхание. Прислушалась.       Тишина.       Рука на ручке двери дрожала. Она толкнула дверь и вошла.       В палате было тихо. Только мерный писк приборов и ровное, слишком тихое дыхание.       Он лежал на койке.       Бледный. Исхудавший. Весь в бинтах и гипсе. Рука — та самая, сильная рука, которая когда-то сжимала её, прижимала к себе, несла через поле боя — неподвижно лежала поверх одеяла, бледная, в гипсе.       Камелия замерла на пороге.       Она знала, что он ранен. Знала, что он чуть не умер. Знала, что его сердце останавливалось.       Но видеть это своими глазами…       Ноги подкосились.       Она подошла к кровати. Остановилась. Протянула руку и осторожно коснулась его пальцев.       Холодные.       Слишком холодные.       Она взяла его руку в свои, сжала, пытаясь согреть. Пальцы дрожали, дыхание сбивалось, слёзы уже застилали глаза.       Она опустилась на колени прямо на холодный каменный пол. Прижалась щекой к его ладони.       И заплакала.       Беззвучно, стараясь не разбудить его, не потревожить, но остановиться не могла. Всё, что копилось внутри — страх, боль, облегчение, любовь — вырывалось наружу. Слёзы текли ручьём, заливая его руку, её лицо, колени.       Голос срывался, тонул во всхлипах. — Ты чуть не умер… а я не знала… я думала, ты в порядке… я думала, ты справишься… я думала…       Она замолчала, захлёбываясь слезами. Прижалась губами к его пальцам. — Прости меня, — выдохнула она. — Прости, что не была рядом. Прости, что не знала. Прости…       Она говорила и говорила, шептала что-то бессвязное, не замечая, что слёзы капают на его руку, на простыню, на пол.       Она не слышала, как открылась дверь.       Не видела, как на пороге появились двое.       Мать Бакуго замерла, увидев незнакомую девушку, стоящую на коленях у постели её сына.       Сердце её на мгновение остановилось, а потом в груди вспыхнула паника, смешанная с гневом. — Ты! — выдохнула она, делая шаг вперёд. — Что ты…       Она узнала её.       Та самая девушка. Дочь короля Виллиана. Принцесса, чей отец держал их в плену двенадцать лет. Та, из-за которой… из-за которой…       Мысли путались. Гнев захлестнул её с головой.       Она рванулась вперёд, готовая схватить эту девчонку, вышвырнуть её вон, защитить своего сына любой ценой.       Но рука мужа легла на её плечо.       Крепко. Твёрдо. — Подожди, — сказал он тихо. — Пусти! Ты что, не видишь?! Это она! Дочь того… того монстра! Она может навредить ему! — Посмотри, — сказал он. — Просто посмотри.       Она замерла. Посмотрела.       Девушка не оборачивалась. Она не замечала их. Не слышала их голосов. Весь её мир сейчас сузился до одной точки — до человека, лежащего на этой койке.       Она стояла на коленях, прижимаясь щекой к руке их сына, и плакала.       Так, как плачут только тогда, когда чуть не теряют самое дорогое.       По её щекам текли слёзы — горячие, бесконечные. Всхлипы сотрясали плечи. Она шептала что-то, прижимаясь губами к его пальцам, и слова были неразборчивы, но интонация… интонация была понятна без слов. — Она плачет, — сказал Масару тихо. — Посмотри, как она плачет.       Мать смотрела.       Гнев отступал. Медленно, неохотно, но отступал. На его место приходило что-то другое. — Она любит его, — добавил муж. — По-настоящему. — Но она же… она дочь… — Я знаю. — Он помолчал. — Но ты помнишь, что нам рассказывали? Про красного дракона?       Мать замерла. — Красный дракон… — Она помогла ему сбежать. Рисковала жизнью, предала отца, спасла дракона. Ради него.       Мать смотрела на девушку. На её слёзы. На то, как она сжимает руку её сына. — И Кацуки… — продолжил муж тихо. — Он помог ей. Спас её оттуда. Привёз сюда. Рисковал собой. — Он… он сделал это для неё? — Похоже на то.       Они стояли в дверях и смотрели. На своего сына. На девушку, которая плакала над ним.       Мать чувствовала, как гнев тает, уходит, оставляя после себя только усталость и странное, незнакомое тепло. — Она не враг, — сказал муж. — Посмотри на неё. Разве так выглядит враг?       Мать молчала.       Потом медленно кивнула.       Они не вошли. Не прогнали её. Просто стояли в дверях и смотрели.       А Камелия всё плакала, прижимаясь к руке Бакуго, и не замечала ничего вокруг. ~~~~~ *на следующий день*       Дверь открылась без стука.       На пороге стояли двое солдат в форме Хиро и немолодая женщина в строгом костюме — представительница суда. — Вставайте, — коротко бросила женщина. — Суд назначен на сегодня.       Камелия подняла голову.       Она не спала. Всю ночь смотрела в потолок, слушала писк приборов и думала. О нём. О Томуре. О том, что будет дальше. — Я знаю, — сказала она тихо.       Женщина удивлённо подняла бровь, но ничего не сказала. Только кивнула солдатам.       Солдаты окружили её и повели к выходу. ~~~~~       Улицы были пусты.       Карета, запряжённая лошадьми, медленно катилась по мостовой. Солдаты верхом сопровождали её спереди и сзади. Камелия сидела внутри, глядя в маленькое зарешёченное окно.       Она знала, что это ненадолго.       Чем ближе к центру, тем больше становилось людей. Сначала просто прохожие, останавливающиеся и провожающие карету взглядами. Потом небольшие группы. Потом толпа.       Карета остановилась.       Камелия услышала гул голосов снаружи — нарастающий, злой, нетерпеливый. Дверь открылась. Солдат протянул ей руку, помогая выйти.       Она ступила на землю. Толпа взорвалась. — Вот она! — Принцесса Виллиана! — КАЗНИТЬ ЕЁ!       Камелия выпрямилась. Спина прямая, голова поднята. На лице — ни страха, ни злости, ни сожаления. Только спокойствие. То самое, которому научил её отец — или которое она выработала вопреки ему.       Солдаты окружили её, ещё несколько сдерживали толпу по краям. Но люди напирали.       Первый камень ударил ей в плечо.       Она даже не вздрогнула. — Монстр! — заорала какая-то женщина.       Второй камень попал в спину. — Наглая тварь! Пока наши умирали, она сидела в своём дворце и наслаждалась!       Третий камень ударил в висок.       Голова Камелии дёрнулась в сторону, на виске выступила кровь. Но она даже не повернулась к толпе. Не посмотрела. Не ответила.       Она просто стояла и ждала. — ХВАТИТ! — рявкнул один из солдат, обнажая меч.       Толпа на мгновение затихла. Камни перестали лететь. Но оскорбления — оскорбления стали только хуже. — Шлюха! — Дочка убийцы! — Виллиановская мразь!       Камелия медленно пошла вперёд. Солдаты двинулись следом, закрывая её от особо ретивых.       Каждый шаг давался тяжело. Не физически — морально. Но она держалась.       Она знала, что это будет. Знала и была готова. ~~~~~       Двери распахнулись, и Камелия вошла внутрь.       Зал был большим, светлым, с высокими потолками. В центре возвышалась трибуна, за которой сидели трое судей — пожилые мужчины в мантиях, с суровыми лицами. Рядом, на скамьях, расположились министры и советники.       Но главное было не это.       Главное — зрители.       Вдоль стен, на специальных местах, сидели охотники. Те, кто сражался. Те, кто потерял близких. Те, кто имел право ненавидеть.       Камелия сразу увидела их.       Отряд А сидел отдельно. Иида — прямой, напряжённый. Тодороки — с каменным лицом. Киришима — сжав кулаки. Урарака — бледная, с широко раскрытыми глазами.       Она заметила рану на виске Камелии и побелела ещё сильнее.       Рядом с ними стояла Элла. Она смотрела на неё с болью и тревогой.       Бакуго не было. Мидории не было. Они всё ещё лежали без сознания.       Камелия перевела взгляд на судей и замерла, ожидая. — Шигараки Камелия, — начал главный судья. — Вы обвиняетесь в создании ному, в пособничестве врагу, в преступлениях против Хиро. Что вы можете сказать в свою защиту?       Камелия посмотрела на него.       Спокойно. Пусто. Как смотрела всегда. — Я не буду защищаться, — сказала она. — Делайте что должны.       Тишина в зале была гулкой, почти осязаемой.       Главный судья поправил очки и посмотрел на Камелию поверх стёкол. В его взгляде не было ненависти — только холодное, профессиональное любопытство. — Шигараки Камелия, — продолжил он. — Объясните суду, почему вы, рискуя собственной жизнью, спасли Шигараки Томуру на поле боя? Почему отдали ему свою кровь, когда он умирал?       Камелия подняла голову.       И улыбнулась.       Впервые за долгое время.       Улыбка была холодной. Пустой. Издевательской. Той самой, которую так хорошо знали все, кто видел её отца. — Вы правда хотите знать? — спросила она. — Отвечайте на вопрос.       Она лениво повела плечом. — Я спасла его не потому что он мой брат.       В зале пронёсся шёпот. — Он мне не брат. Никогда им не был. — Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — Тенко Шимура. Так его зовут на самом деле. Мой отец взял его к себе много лет назад. Сломленного, потерянного, готового на всё.       Она усмехнулась. — И знаете что? Он оказался идеальным оружием. Сильным. Послушным. Преданным. Он верил каждому слову отца. Верил, что Хиро — враг. Верил, что сражается за правое дело. — К чему вы ведёте? — нахмурился судья. — К тому, что я спасла его не из любви. Не из жалости. А потому что он нужен Виллиану.       Замолчала. Оглядела зал. Увидела побелевшее лицо Урараки. Напряжённые фигуры отряда А. Недовольный взгляд Незу. — Виллиан не должен был так просто сдаться, — продолжила она. — Наш народ не заслужил поражения. И пока Томура жив — он будет сражаться. Он будет делать то, для чего его создали. — Вы хотите сказать… — начал один из судей. — Я хочу сказать, что он всего лишь оружие. И я вернула оружие в строй.       Тишина стала абсолютной.       А потом зал взорвался. — Она созналась! — Она помогает врагу! — Казнить её!       Судьи застучали молотками, призывая к тишине. Незу нахмурился, но промолчал. Только смотрел на Камелию долгим, тяжёлым взглядом. — Тишина в зале! — рявкнул главный судья. — Обвиняемая, вы понимаете, в чем только что признались? — Понимаю, — спокойно ответила Камелия. — Вы утверждаете, что знали о планах вашего отца? Что помогали ему? — Знала. И помогала.       Новый взрыв эмоций.       Камелия стояла неподвижно, глядя прямо перед собой. Внутри неё всё дрожало, но лицо оставалось спокойным.       Прости, Томура, — думала она. — Но если они убьют тебя, я не переживу. А если убьют меня — ты будешь свободен.       Хиро нужен козёл отпущения. Либо ты, либо я. — Это я внушала ему, что Хиро — враг, — продолжала она. Голос звучал ровно, почти скучающе. — Это я укрепляла в нём ненависть. Это я сделала из него то, чем он стал. — Зачем? — вырвалось у кого-то из зала.       Камелия посмотрела в ту сторону. Увидела молодого охотника с перевязанной рукой, сжавшего кулаки. — Затем, что это моя работа, — ответила она. — Затем, что я — дочь своего отца. Затем, что Виллиан для меня важнее, чем жизнь одного марионетки.       Ложь. Чистая, отчаянная ложь.       Но они поверили. — Вы чудовище! — закричала какая-то женщина. — Возможно, — кивнула Камелия.       Она перевела взгляд на Урараку.       Подруга смотрела на неё с ужасом. С болью. С неверием.       Прости, Очако, — мысленно сказала Камелия. — Прости, что заставляю тебя это видеть. — Достаточно, — сказал главный судья. — Суд удаляется на совещание.       Камелию увели.       Она шла с прямой спиной, не оборачиваясь.       А в зале остались те, кто ненавидел её. И те, кто любил. И те, кто не знал, что думать.       Урарака закрыла лицо руками.       Элла смотрела на дверь, за которой скрылась принцесса, и молчала. — Что ж, — сказал Незу тихо. — Она выбрала свой путь. ~~~~~       Судьи совещались долго. Очень долго.       Камелия стояла на том же месте, с прямой спиной, с запёкшейся кровью на виске. Она не двигалась. Не меняла позы. Только смотрела прямо перед собой, в одну точку, где-то над головами судей.       Минуты тянулись бесконечно.       В зале было душно. Слишком много людей, слишком много дыхания, слишком много ненависти, спрессованной в одном помещении. Кто-то перешёптывался, кто-то нетерпеливо постукивал пальцами по подлокотникам, кто-то просто ждал.       Урарака сидела, вцепившись в край скамьи так, что костяшки побелели. Она не отрывала взгляда от Камелии — от её спины, от её затылка, от её рук в тяжёлых кандалах.       Киришима рядом с ней сжимал и разжимал кулаки. Тодороки сидел неподвижно, но в его разноцветных глазах застыло что-то, похожее на старую, знакомую боль. Иида то и дело поправлял очки — нервный жест, который он не мог контролировать.       Глаза Айзавы внимательно следили за происходящим. Он уже понимал, чем это кончится. Но продолжал надеяться.       Незу сидел среди советников, его маленькие лапки были сложены на столе. Он молчал. Только иногда переводил взгляд на Рэя, который сидел напротив, подавшись вперёд, как хищник, готовый к прыжку.       Рэй не скрывал своего нетерпения. Он то и дело поглядывал на судей, на часы, на Камелию. В его глазах горел холодный, торжествующий огонь. Он ждал. — Сколько можно? — прошептал кто-то из толпы. — Тише, — ответили ему. — Решается судьба.       Наконец судьи поднялись.       Главный из них — пожилой мужчина с седыми волосами и усталыми глазами — держал в руках лист бумаги. Приговор.       В зале воцарилась тишина. — Шигараки Камелия, — начал судья. Голос его звучал ровно, официально, но в нём чувствовалась усталость. — Вы обвиняетесь в создании ному, в пособничестве врагу, в преступлениях против Хиро и его граждан.       Камелия молчала. — Судом были рассмотрены все представленные доказательства. Ваша собственная вина была признана вами в ходе допроса.       Она не шевелилась. — Учитывая тяжесть совершённых преступлений, количество жертв и степень вашего участия в деятельности короля Виллиана…       Урарака зажмурилась. — …суд приговаривает вас к смертной казни.       Зал взорвался.       Кто-то кричал от радости. Кто-то аплодировал. Кто-то просто выл — то ли от восторга, то ли от боли. — Справедливость! — Наконец-то!       Урарака вскочила. — НЕТ! — закричала она. Голос её сорвался, но она продолжала кричать, перекрывая шум. — ЭТО НЕСПРАВЕДЛИВО! ВЫ НЕ МОЖЕТЕ! — Сядьте! — рявкнул кто-то из охраны. — ОНА СПАСЛА ИСКРУ! ОНА РИСКОВАЛА ЖИЗНЬЮ! ОНА… — Я сказал — сядьте!       Киришима рванулся вперёд, готовый защищать её, но Тодороки удержал его за плечо. — Не сейчас, — сказал он тихо. — Не здесь. — Но они… — Я знаю.       Урараку силой усадили обратно. Она плакала, закрыв лицо руками. Плечи её тряслись.       Айзава шагнул вперёд. — Это неправомерное решение, — сказал он громко, перекрывая шум. — Суд прошёл с нарушениями. Обвиняемой не дали возможности представить всех свидетелей.       Рэй вскочил. — Свидетелей? — усмехнулся он. — Каких ещё свидетелей? Она сама призналась! Слышите? САМА! В присутствии всего зала! — Признание могло быть сделано под давлением, — жёстко ответил Айзава. — Обстановка в зале, агрессия толпы… — Под давлением? — Рэй рассмеялся. — Посмотрите на неё! Она стоит и улыбается! Какое давление?       Все посмотрели на Камелию.       Она стояла с прямой спиной. На лице её застыло то самое спокойное, пустое выражение. Только в глазах… в глазах была такая усталость, что Айзава на мгновение забыл, что хотел сказать. — Это не доказательство, — тихо произнёс Незу.       Все обернулись к нему.       Маленький зверёк сидел на своём месте, сложив лапки. Его глаза были серьёзны. — Признание, сделанное в таких условиях, нельзя считать полностью добровольным. Я настаиваю на повторном рассмотрении дела с привлечением дополнительных свидетелей. — Вы настаиваете? — Рэй шагнул к нему. — Вы? Вы, кто всю войну сидел в штабе и руководил? Вы видели, что эта девчонка сделала с нашими людьми? — Я видел, что она сделала для нас, — спокойно ответил Незу. — Она вернула красного дракона. Она помогла нам победить. — Она вернула дракона, потому что хотела спасти своего брата! — заорал Рэй. — Не потому что любит Хиро! Не потому что на нашей стороне! — Это не отменяет факта. — Это ничего не меняет!       Рэй повернулся к судьям. — Вы слышали? Она сама сказала! Она помогала отцу! Она внушала Томуре Шигараки ненависть к Хиро! Она — такая же, как её папаша! — Голосование, — сказал главный судья, перекрывая шум. — Кто за утверждение приговора?       Руки поднялись одна за другой.       Много. Очень много. — Кто против?       Незу поднял лапку. Айзава — руку. Ещё несколько человек.       Меньшинство. — Приговор утверждён, — объявил судья. — Казнь состоится завтра на рассвете.       Урарака закричала. Громко, отчаянно, не сдерживаясь.       Киришима вырвался из рук Тодороки и бросился вперёд, но охрана перекрыла ему путь. — НЕ СМЕЙТЕ! — орал он. — ВЫ НЕ ИМЕЕТЕ ПРАВА! — Уведите его, — приказал судья.       Киришиму схватили, поволокли к выходу. Он вырывался, кричал, но силы были неравны.       Камелия смотрела на это.       Смотрела, как они пытаются её спасти. Как Урарака плачет. Как Киришиму уводят. Как Тодороки стоит, сжав кулаки, и молчит. — Хватит, — сказала она тихо.       Голос её прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. — Хватит, — повторила она. — Не надо.       Она посмотрела на Урараку. Улыбнулась. Тихо, грустно, прощально. — Всё будет хорошо, — прошептала она одними губами.              Повернулась к солдатам. — Я готова.       Её увели. ~~~~~       Сознание возвращалось медленно. Первое, что он почувствовал — боль. Она была везде. В груди, где тугая повязка сдавливала рёбра. В правой руке, закованной в тяжёлый гипс. В голове, где пульсировало что-то тяжёлое и чужое.       Второе — свет. Бледный, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы.       Третье — звук. Монотонный писк приборов, отсчитывающих удары сердца.       Бакуго попытался пошевелиться. Не получилось. Тело было ватным, чужим, не слушалось.       Он открыл глаза.       Всё плыло. Белый потолок расплывался, стены качались, свет резал зрачки. Он моргнул раз, другой, третий — пытаясь сфокусировать зрение.       И вдруг — тепло.       Кто-то держал его за руку.       Пальцы — тёплые, родные, сжимали его ладонь. Крепко. Будто боялись отпустить. Будто держались за него как за единственное, что есть в этом мире.       Бакуго повернул голову. Медленно, с трудом, преодолевая боль в шее.       Рядом с кроватью, на неудобном больничном стуле, сидела женщина.       Она спала. Голова её была опущена, светлые волосы с пробивающейся сединой рассыпались по плечам. Лицо было усталым, измождённым, под глазами залегли глубокие тени. Но даже во сне она не отпускала его руку. Держала так, будто он мог исчезнуть.       Бакуго замер.       Сердце пропустило удар. Он смотрел на неё. На эти знакомые черты. На этот разрез глаз. На этот упрямый подбородок. На эту линию губ.       Всё внутри него остановилось.       Двенадцать лет.       Двенадцать лет он не видел её лица. Двенадцать лет помнил только по обрывкам — подзатыльники, ворчание, редкие улыбки. — Ма… — попытался сказать он.       Голос не вышел. Только хрип. Только воздух.       Женщина не просыпалась. Дышала ровно, устало.       Бакуго смотрел на неё. На её руку, сжимающую его ладонь. На седину в волосах, которой раньше не было. На морщины вокруг глаз.       И вдруг до него дошло.       Это не сон. Не галлюцинация. Не бред раненого сознания.       Это она.       Его мама.       Здесь. Рядом. Живая.       Он открыл рот, чтобы позвать её, но звука не было. Только беззвучный выдох.       Глаза защипало.       Он не плакал. С самого детства. Считал, что — Бакуго Кацуки — выше этого.       Но сейчас… сейчас он не мог сдержаться.       Слеза скатилась по щеке. Одна. Вторая. Третья.       Он лежал неподвижно, глядя на спящую мать, и плакал. Беззвучно, не в силах пошевелиться, не в силах сказать ни слова.       Женщина вздрогнула во сне. Дёрнулась. Открыла глаза.       Секунду она смотрела на него непонимающе — спросонья, не веря.       А потом увидела.       Увидела его открытые глаза. Увидела слёзы, текущие по его щекам. — Ка… Кацуки? — выдохнула она.       Голос сорвался. Она вскочила. Стул с грохотом опрокинулся, но она не заметила. — КАЦУКИ!       Она бросилась к нему. Обняла — крепко, отчаянно, прижимая к себе, забыв о ранах, о гипсе, обо всём. — Сыночек… мой сыночек… ты очнулся… ты жив…       Бакуго не мог говорить.       Только лежал, чувствуя её тепло, её слёзы, капающие на его грудь, и плакал.       Он плакал, не стесняясь. Не пряча. Не сдерживая.       Потому что это была его мама. ~~~~~       Рэй вышел из зала с нечитаемым выражением лица.       Внутри него было пусто.       Он добился того, чего хотел. Приговор вынесен. Казнь назначена. Дочь короля Виллиана умрёт за свои преступления.       Но почему-то легче не становилось.       Он шёл по коридору, глядя прямо перед собой, не замечая ни стен, ни редких прохожих, ни тусклого света магических светильников.       Нет, — подумал он. — Ещё рано. Сначала она должна умереть. Тогда станет легче.       Он почти поверил в это.       Внезапно он поднял взгляд.       Перед ним стояла девушка.       Молодая женщина, лет тридцати, с тёмными волосами и большими глазами. Она замерла, увидев его. В её взгляде было что-то… знакомое. Очень знакомое.       Рэй застыл.       Воспоминания пронеслись в голове мутным вихрем. Другой город. Другая жизнь. Другая улыбка. Девушка, которую он любил. Которую потерял. Которая умерла.       Или нет?       Элла смотрела на него и не верила своим глазам.       Она была на суде. Сидела среди зрителей, сжимая руки, готовая вмешаться, готовая кричать, готовая сделать всё, чтобы спасти принцессу. А потом услышала этот голос. Родной голос, который не слышала двенадцать лет.       Сначала она не поверила.       Человек, стоявший перед судьями, так отличался от того весёлого, жизнерадостного парня, которого она любила. Этот был озлобленным. Жёстким. Почти чужим.       Но лицо… лицо было тем же. Повзрослевшее, с морщинками, которых раньше не было, но то же. — Рэй?.. — прошептала она одними губами.       Он услышал.       Коридор замер между ними. Тишина. Только их дыхание и бешено колотящиеся сердца.       Они смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова. ~~~~~       Белая комната. Белый свет. Белая тишина.       Камелия сидела на узкой кровати, свесив ноги. Кандалы на запястьях холодили кожу — их так и не сняли. Наверное, боялись, что сбежит. Смешно. Куда ей бежать? Сил почти не осталось, магия заблокирована, а за дверью — охрана.       На виске белел пластырь. Тот самый, что наклеили после того, как в неё попали камнем. Какой смысл? Лечить человека, которого завтра казнят?       Она усмехнулась своим мыслям.       Завтра утром её казнят. Странно, но внутри была только пустота. Ни страха. Ни боли. Ни надежды. Только усталость. Такая глубокая, что, казалось, она заполнила всё её существо.       Она устала. Устала от войны. От лжи. От боли. От попыток быть кем-то, кем она не является. От надежды, которая всё равно ни к чему не привела.       Может, так даже лучше, — подумала она. — Всё закончится.       Она закрыла глаза.       И в этот момент за железной дверью послышался грохот.       Крики. Топот. Чьи-то злые голоса. Звуки борьбы.       Камелия вздрогнула, распахнула глаза.       Дверь резко открылась.       На пороге стоял он.       Бакуго.       Сердце Камелии пропустило удар.       Он был здесь. Живой. На ногах. Весь в бинтах — грудь перемотана, правая рука в гипсе, на лице свежие ссадины. Он едва стоял, опираясь на косяк здоровой рукой, тяжело дыша.       Позади него суетились солдаты, пытаясь оттащить его, увести, остановить. Но он сопротивлялся. Рвался. Не слушал. — Пустите! — рявкнул он, отбрасывая чью-то руку. — Я сказал — пустите!       Камелия смотрела на него и не могла пошевелиться.       Он жив. Он очнулся. Он здесь.       Но зачем?       Он пришёл убить её сам?       Мысль обожгла холодом. Конечно. Конечно, он пришёл сам. Чтобы отомстить. Чтобы сделать то, что не успел. Чтобы собственными руками… — Бакуго, — раздался спокойный голос из коридора.       Незу.       Он вышел из-за спин солдат. Посмотрел на Бакуго, потом на Камелию. — Дайте им поговорить, — сказал он тихо. — Но господин Незу, она преступница, приговорена к… — Я знаю. — Незу поднял лапку. — Дайте им пять минут.       Солдаты переглянулись, но спорить не посмели. Отступили.       Незу посмотрел на Камелию долгим взглядом. Потом перевёл его на Бакуго. — Пять минут, — повторил он.       Дверь закрылась.       Они остались одни.       Камелия смотрела на него.       Он стоял в двух шагах, тяжело дыша. Весь в бинтах, едва живой, но здесь. Смотрел на неё своими красными глазами, в которых бушевала буря. — Ты… — выдохнула она. — Ты очнулся…       Он молчал. Только смотрел.       Камелия сглотнула.       Внутри всё сжалось. Вот оно. Сейчас. Он пришёл закончить то, что начал.       Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Медленно, с трудом, превозмогая боль.       Она не двигалась. Смотрела, как он приближается. Как его рука — левая, здоровая — поднимается.       Сейчас задушит, — подумала она. — Как отец маму.       Она задрожала. — Кацуки… — прошептала она.       Голос сорвался. Она закрыла глаза. — Кацуки, пожалуйста… — слова лились сами, она не контролировала их. — Позаботься об Искре. Он тебя любит. Он без тебя не справится. И… и скажи Очако, что я… что она была лучшей подругой, которую я могла пожелать.       Она всхлипнула. — И Томуре… если он выживет… скажи ему, что я… что он был моим братом. Даже если не по крови. Даже если мы ненавидели друг друга.       Тишина.       Она чувствовала его дыхание рядом. Совсем близко. — И знаешь… — голос её дрогнул. — То, что я говорила тогда… на балу… это была не ложь. Я… я люблю тебя, Кацуки. Правда. С самого начала.       Она зажмурилась, готовясь к самому страшному.       И почувствовала, как его рука коснулась её плеча.       Сейчас, — подумала она. — Сейчас.       Но пальцы не сжались на горле. Они легли на плечо — осторожно, почти невесомо. А потом он притянул её к себе.       Левая рука обхватила её за спину, прижимая к его груди. Осторожно, стараясь не задеть раны, но крепко. Намертво.       Камелия замерла.       Она не понимала. Не верила. Думала, что это сон. — Ка… Кацуки? — выдохнула она.       Он молчал. Только прижимал её к себе, спрятав лицо в её волосах.       И вдруг она почувствовала.       Он дрожал. Всё его тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. А на плечо капало что-то тёплое и мокрое.       Он плакал.       Бакуго Кацуки, который никогда не показывал слабость, который всегда был сильным, который ненавидел слёзы — он стоял и плакал, прижимая её к себе.       Она не понимала.       Совсем.       Его рука на её плече. Его грудь, к которой он прижимал её. Его дыхание — горячее, прерывистое — где-то над её макушкой.       Это не укладывалось в голове.       Он обнимал её. Бакуго Кацуки, который ненавидел её. Который отверг её тогда, на террасе. Который должен был желать её смерти.       Он обнимал её.       И плакал.       Камелия чувствовала, как его плечи вздрагивают. Как слёзы капают на её волосы, на плечо, на больничную рубашку. Тёплые. Живые. — Ка… Кацуки? — выдохнула она. Голос дрожал, срывался.       Он не ответил. Только прижал её крепче, будто боялся, что она исчезнет. — Ты… — начал он наконец.       Голос был хриплым, сорванным, чужим. — Ты совсем идиотка?       Она замерла. — Что?       Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. Глаза его были красными от слёз. Мокрые дорожки на щеках. Но в них горела ярость. Самая настоящая, бешеная ярость. — Ты какого чёрта творишь?! — рявкнул он. Голос сорвался, но он не остановился. — Я там валяюсь без сознания, а ты тут… ты тут решила себя убить?! — Я… я не… — ЗАТКНИСЬ!       Он сжал её плечо — здоровой рукой, левой, но сильно. Больно. — Ты призналась! Слышишь?! Сама призналась во всём! Назвала себя чудовищем! Сказала, что помогала этому ублюдку! Что внушала Томуре ненависть! — Я… — Тебе что, жить надоело?!       Камелия смотрела на него, не веря.       Он злился. Не на неё — за неё. Он переживал. Он… он не хотел, чтобы её казнили. — Кацуки… — прошептала она. — Ты… ты не хочешь меня убить?       Он замер.       Посмотрел на неё так, будто она сказала величайшую глупость в мире. — Чего? — Ты пришёл… я думала… ты пришёл убить меня сам.       Тишина.       Бакуго смотрел на неё. На её лицо, на котором застыло это дурацкое, неверящее выражение. На слёзы, которые уже текли по её щекам. На дрожащие губы. — Идиотка, — выдохнул он. — Самая большая идиотка, которую я встречал.       Он снова притянул её к себе. — Я не убийца, — прошептал он ей в волосы. — Не твой убийца. Никогда. — Но ты… ты же ненавидел меня… — Ненавидел. — И теперь?       Он молчал. Очень долго. — Не знаю, — сказал он наконец. — Но я не хочу, чтобы ты умирала. Поняла?       Она всхлипнула. — Поняла. — И не смей больше так делать. Никогда. Слышишь? — Слышу.       Он держал её. А она дрожала в его руках, пытаясь осознать.       Он не убил её.       Он обнимал её.       Мир перевернулся. ~~~~~ *утро следующего дня*       Сознание возвращалось с трудом — обрывками света, звуков, боли.       Томура открыл глаза.       Первое, что он увидел — белый потолок. Второе — провода. Тонкие, разноцветные нити тянулись от его груди, рук, головы к пищащим приборам, мерно отсчитывающим удары сердца.       Всё тело ломило. Каждая мышца, каждая кость напоминали о себе тупой, ноющей болью. Он попытался пошевелиться — и тут же почувствовал холод на запястьях. Кандалы. Тяжёлые, магические, блокирующие силу. Он дёрнул рукой — бесполезно. Только вспышка боли и слабость.       Вокруг суетились люди в белых халатах. Врачи. Много. Они что-то проверяли, смотрели в глаза, щупали пульс, переговаривались между собой тихими, встревоженными голосами.       Томура не слушал их.       Он смотрел на дверь.       Не зная почему. Не понимая. Просто смотрел.       И дверь открылась.       Сначала он увидел силуэт. Женский. Знакомый.       Она шагнула внутрь.       Блондинка. Волосы светлые, почти белые, рассыпались по плечам. Лиловые глаза — редкие, запоминающиеся — смотрели прямо на него. В них не было страха. Не было вражды. Только спокойствие и что-то ещё… что-то, чему он не мог дать названия.       Томура замер.       Воздух застыл в лёгких. — Ты… — выдохнул он одними губами.       Она улыбнулась и кивнула. ~~~~~       Солнце стояло в зените, заливая площадь жёлтым, почти летним светом. Странно. Для казни больше подошла бы пасмурная погода — серая, тяжёлая, как сама смерть. Но солнце светило. Оно отражалось от лезвия топора, от стали мечей солдат, от тысяч глаз, устремлённых на эшафот.       Камелию вывели из тюремной кареты под конвоем.       Четверо солдат окружили её, ещё двое шли впереди, расчищая путь. Толпа напирала, сдерживаемая оцеплением. Воздух был густым от криков, запаха пота и чего-то ещё — предвкушения? Ненависти?       Она шла с прямой спиной.       Серая тюремная одежда висела на её исхудавшем теле мешком, скрывая худобу, но не скрывая слабости. Кандалы на запястьях тяжёлым холодом сковывали руки, при каждом шаге издавая тихий, жалобный звон. Пластырь на виске уже отклеился, открывая запёкшуюся рану — след от камня, которым в неё кинули вчера. Кровь засохла тёмной коркой, стягивая кожу.       Волосы, когда-то ухоженные, теперь висели безжизненными прядями, кое-где спутанные. Но глаза… глаза были пустыми.       Такими же пустыми, как в Виллиане. Как тогда, когда отец запирал её в тёмных комнатах.       Толпа ревела. — СМЕРТЬ! — УБИТЬ ЕЁ! — ВИЛЛИАНОВСКАЯ ТВАРЬ!       Она не слышала криков. Смотрела прямо перед собой, на эшафот, на палача, на этот короткий путь к смерти.       Сегодня всё закончится. ~~~~~       Рэй сидел среди советников на трибуне.       Его место было в первом ряду — как одного из инициаторов этого суда. Он должен был чувствовать удовлетворение. Должен был радоваться.       Но руки его дрожали.       Буквально вчера он узнал, что его возлюбленная все эти тринадцать лет была жива. И… у него все это время была дочь. Фонтес был безумно счастлив, сердце колотилось где-то в горле. Он хотел увидеть свою дочь, но… Сато отказала. Смотрела на него чужими холодными глазами, полными разочарования.       Он смотрел на девушку, которую вели к эшафоту, и не мог отвести взгляд. Та самая. Которая спасла Эллу. Которая отправила её с дочерью в Хиро.       А он… он добился её казни.       Мысли в голове путались, сталкивались, разбивались вдребезги.       Что я наделал? ~~~~~       Камелию грубо усадили на колени.       Деревянный помост был холодным, шершавым. Сквозь тонкую ткань тюремной одежды она чувствовала каждую щепку, каждую неровность. Доски пахли старой кровью — здесь казнили не впервые.       Палач стоял рядом.       Массивная фигура в чёрном балахоне, скрывающем лицо. В руках он держал топор — тяжёлый, широкий, с длинной рукоятью. Лезвие поблёскивало на солнце, наводя ужас на всех, кто на него смотрел.       Он наклонился к ней. — Последние слова? — спросил он.       Голос был глухим, безразличным. Он делал свою работу.       Камелия открыла рот, чтобы ответить…       ГРОХОТ.       Звук был такой силы, что, казалось, земля под ногами дрогнула. Толпа замерла. Все головы повернулись в сторону, откуда донёсся шум.       Пыль взметнулась столбом у входа на площадь.       Из пыли начали появляться фигуры.       Они прорывались сквозь оцепление, не обращая внимания на солдат, пытающихся их остановить. Крики, звон оружия, вспышки магии — всё смешалось в одну сплошную кашу.       Бакуго был первым.       Он вырвался из толпы солдат, отбросив двоих взрывом, и рванул вперёд. Весь в бинтах, правая рука в гипсе беспомощно висела вдоль тела, но левой он сжимал саблю. Лицо его было бледным, перекошенным от боли и ярости, глаза горели бешеным огнём. Он едва стоял на ногах — каждый шаг давался с трудом, но он рвался вперёд.       А за ним — все, кто мог стоять на ногах. Отряд А.       Они все были здесь.       Солдаты метались, пытаясь их остановить. Крики, звон оружия, магия — всё смешалось. — СТОЯТЬ! — орал какой-то судья с трибуны, размахивая руками. — НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЬ! — НЕ ПРЕКРАТИМ! — заорал Киришима в ответ, отбрасывая очередного солдата. — Это незаконно! — крикнул Иида, поправляя очки. — Суд проведён без расследований! Без показаний свидетелей! Без учёта смягчающих обстоятельств! — МОНСТРА ВИДНО ИЗДАЛЕКА! — заорал кто-то из толпы. — И БЕЗ ВСЯКИХ СВИДЕТЕЛЕЙ! — ЗАТКНИСЬ! — рявкнул Бакуго так, что тот замолчал.       Толпа на мгновение затихла, но потом взорвалась с новой силой. — Она убивала наших! — СМЕРТЬ! — УБЕЙТЕ ЕЕ!       Камни полетели снова. Один ударил Киришиму в плечо, но он даже не заметил. Другой попал в Урараку, оставив ссадину на щеке. Она вздрогнула, но не остановилась.       Бакуго пробивался вперёд, не обращая внимания на камни. Один ударил его в спину, другой — в плечо. Он даже не взглянул в ту сторону. — КАМЕЛИЯ! — заорал он.       Камелия смотрела на это с эшафота. Сердце её колотилось где-то в горле. Она не верила своим глазам.       Они здесь. Все. Ради неё. — Казнить ее! — приказал главный судья палачу.       Палач поднял топор.       Лезвие взлетело вверх, поймав солнечный свет. Оно блеснуло ослепительной вспышкой.       Бакуго рванулся вперёд, отбрасывая последних солдат взрывом. Он упал на колено, но тут же встал. — КАМЕЛИЯ!       Она смотрела на него.       На его лицо, искажённое страхом и ужасом. На его глаза, в которых горело что-то такое… такое, от чего у неё сердце пропустило удар. Таким она его никогда не видела. Таким испуганным. Таким отчаянным.       Почему? Почему они пытаются спасти меня? Своего врага?       В груди вспыхнуло то тёплое чувство. Надежда.       Топор замер в верхней точке.       Камелия зажмурилась.       ГРОХОТ.       Ещё один. Сильнее первого.       Земля дрогнула так, что люди пошатнулись. Толпа ахнула. Камелия открыла глаза.       Прямо перед эшафотом, в нескольких метрах от неё, в землю был воткнут огромный меч. Он вошёл в каменные плиты, и от него во все стороны расходились глубокие трещины.       А рядом стоял он. Всемогущий. Тошинори Яги, король Хиро.       Он был бледен, как мел. Весь в бинтах, едва стоящий на ногах. Его грудь тяжело вздымалась, на лбу выступила испарина, руки дрожали. Он должен был лежать в постели, не в силах пошевелиться. Должен был умирать.       Но он стоял здесь.       Абсолютная, мёртвая, невыносимая тишина. Даже ветер, казалось, замер. — Всемогущий… — выдохнул кто-то в толпе.       Имя прокатилось над площадью, как волна.       Король обвёл взглядом площадь. Судей. Солдат. Толпу. Охотников, израненных, но не сдавшихся. Потом перевёл взгляд на Камелию, сидящую на коленях на эшафоте. — Что здесь происходит? — спросил он.       Голос его был тихим, но в этой тишине его услышали все.       Никто не отвечал. — Я спрашиваю, — повторил он громче, и в голосе появилась сталь. — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?       Все вздрогнули. — К-казнь, Ваше Величество… — пролепетал один из министров, поднимаясь с места. — Принцесса Виллиана приговорена к смертной казни за преступления против Хиро. — Кто вам приказал это сделать? — король повернулся к нему. — Без моего одобрения? Без моего присутствия?       Министр побледнел. — Мы… совет принял решение… народ требовал… — Народ? — Всемогущий обвёл взглядом толпу. — Этот народ? Который кидает камни в безоружную девушку?       Толпа затихла. Кто-то опустил глаза, кто-то отвернулся. — Отпустите их, — приказал король, кивнув на отряд А.       Солдаты, окружавшие ребят, замялись, но приказ есть приказ. Они расступились.       Бакуго рванул к эшафоту.       Он бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Правая рука в гипсе болталась, причиняя боль, но он не замечал. Левая сжимала саблю, готовую к бою, но врагов больше не было.       Он добежал до эшафота, вскочил на помост, упал на колени рядом с ней. — Жива, — выдохнул он, хватая её за плечи. — Жива…       Камелия смотрела на него, не веря.       За ним на эшафот взобралась Урарака. Она упала на колени с другой стороны и обняла Камелию, прижимая к себе. — Очако… — только и смогла выдохнуть Камелия.       Киришима, Тодороки, Иида, Яойорозу, Асуи, Джиро и остальные — все они столпились вокруг эшафота, не в силах подняться, но здесь. С ними.       Камелия смотрела на них. На всех.       И чувствовала, как стена, которую она строила годами, рушится.       А король тем временем повернулся к своему народу. — Война закончилась, — сказал он. Громко, чтобы слышали все. — Неужели вы хотите новой? — Нет! — закричали из толпы. — Мы не хотим войны! Мы хотим, чтобы она больше не начиналась! — Избавиться от принцессы зла! — крикнул кто-то из задних рядов. — И войны больше не будет! Пока она жива, Виллиан будет помнить! — Избавиться от неё — и всё!       Всемогущий покачал головой. — Вы ошибаетесь, — сказал он. — Именно это — злость, ненависть, желание «избавиться от зла» — и привело к войне.       Толпа затихла. — Я расскажу вам, что произошло на самом деле, — продолжил король. — Почему началась эта война. Почему люди Виллиана стали такими, какими стали.       Он говорил долго.       О дискриминации. О страхе. О том, как людей делили на «нормальных» и «опасных». О том, как предки Хиро сами создали монстров, которых теперь ненавидят. О том, как мальчик, родившийся с силой, которую не мог контролировать, потерял всех, кого любил, и стал тем, кем стал. — Я не оправдываю то, что сделал король Виллиана, — сказал он. — Я не оправдываю убийства и разрушения. Но я понимаю, почему это произошло. И если вы сейчас сделаете то же самое — убьёте невиновную девушку только за то, чья она дочь — вы повторите их ошибку. И война начнётся снова.       Тишина.       Половина толпы молчала, опустив глаза. Кто-то задумчиво смотрел в землю. Кто-то кусал губы.       Но остальные всё ещё не сдавались. — И что? — заорали из задних рядов. — Красивые слова! А что делать с ней? Оставить в живых? Эту принцессу, из-за которой погибли наши близкие? — Я сам проведу суд, — твёрдо ответил Всемогущий. — Честный суд. Не полагаясь только на мнение толпы. Не полагаясь только на то, что она — Шигараки Камелия. С участием свидетелей. С учётом всех обстоятельств.       Он обвёл взглядом площадь. — Этого достаточно? Или вы хотите продолжить? Убивать дальше? Начинать новую войну?       Никто не ответил.       Король кивнул. — Тогда отведите принцессу обратно в камеру. Суд состоится, когда я буду готов. И он будет справедливым.       Солдаты не двигались. Они смотрели на толпу, на судей, на короля — и не знали, что делать. — Я сказал — отведите.       Камелию подняли.       Солдаты взяли её под руки, но осторожно, почти бережно. Повели обратно, сквозь расступившуюся толпу.       Она обернулась.       Бакуго стоял на эшафоте. Весь в бинтах, едва живой, но здесь. Смотрел на неё.       В его глазах было то, чему она боялась дать название.       Но теперь она знала.       Это была надежда.       Её уже вели обратно, когда крик разорвал воздух. — В-ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО…!!! ШИГАРАКИ ТОМУРА СБЕЖАЛ!!!       Голос принадлежал запыхавшемуся солдату, который вбежал на площадь с противоположной стороны. Он был бледен, форма изорвана, на лице — полосы грязи и крови.       Повисла тишина.       А потом площадь взорвалась криками. Солдаты хватались за оружие, советники вскакивали с мест, толпа загудела, как растревоженный улей. — НАСЛЕДНЫЙ ПРИНЦ?! — ОН СБЕЖАЛ?! — КАК?! — ЛОВИТЕ ЕГО!       Камелия застыла.       Сердце её пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, бешено, отчаянно.       Она обернулась.       И в этот момент главные ворота площади с грохотом распахнулись.       Их не открыли. Их выбили.       Удар был такой силы, что створки слетели с петель и рухнули на землю, подняв тучу пыли.       Из этой пыли выбежал Томура.       Босиком.       Он бежал, спотыкаясь, едва не падая. На запястьях всё ещё висели тяжёлые кандалы — магические, блокирующие силу.       Он споткнулся о камень, чуть не упал, взмахнул руками, удержал равновесие и снова побежал.       Лицо его было белым, как мел. Глаза — широко раскрытые, полные ужаса. Дыхание вырывалось хриплыми, рваными всхлипами. Волосы, которые уже снова синели, растрепались, на лбу выступила испарина, губы потрескались.       Он искал кого-то взглядом. Метался глазами по толпе, по эшафоту, по трибунам.       И вдруг увидел ее.       Камелия стояла в окружении солдат, в двадцати метрах от него. Её тоже вели — обратно в камеру. Но она остановилась. Замерла.       Их взгляды встретились.       Казалось, они простояли так вечность.       Время остановилось. Исчезли крики толпы, звон оружия, топот солдат. Исчезло всё.       Был только он. И она.       Он был жив.       Он стоял здесь. Босиком, с кандалами на руках, едва дыша после побега — но живой.       У неё подкосились ноги. Солдаты поддержали её под руки, не давая упасть. — Томура… — выдохнула она одними губами.       Он рванул к ней.       Солдаты бросились наперерез, но он проскочил между ними, увернулся, оттолкнул одного плечом.       Он добежал. Схватил её за плечи своими скованными руками. Посмотрел в глаза.       Секунду они смотрели друг на друга.       А потом он прижал её к себе.       Крепко. Изо всех сил. Так, будто она могла исчезнуть. Будто боялся, что это сон.       Принц не мог говорить.       Слова застревали в горле, душили, не давали дышать. Он просто стоял посреди площади, прижимая к себе сестру, и не мог произнести ни звука.       Она была жива.       Она была здесь, в его руках, тёплая, дрожащая, настоящая.       А ведь могло быть иначе. Ещё минута — и он бы не успел. Ещё минута — и она была бы…       Он зажмурился, прогоняя эту мысль.       Внутри него всё дрожало. Не от холода — от того, что он чувствовал. От того, что не мог выразить словами.       Я больше не хочу никого терять.       Мысль пришла неожиданно, но легла в душу, как камень на дно — тяжело, но правильно.       Маму. Папу. Хану. Всех, кого я любил… я потерял их. Думал, что потеряю и её.       Он прижал Камелию крепче, чувствуя, как её плечи вздрагивают.       Но она жива… Моя маленькая, упрямая, безумная сестрёнка.       Впервые в жизни он назвал её так. Впервые позволил себе это слово. — Томура… — прошептала она куда-то в его плечо. — Ты… ты как…       Он не дал ей договорить. Только сильнее прижал к себе.       Кандалы на его запястьях больно давили, но он не замечал. Магические, блокирующие силу. Бесполезные сейчас.       Солдаты окружили их плотным кольцом, но никто не решался подойти. Десятки стволов, мечей, копий были направлены на беглого принца, но он даже не смотрел в их сторону. — Разнять их! — рявкнул какой-то министр с трибуны. — Немедленно разнять! Он опасен!       Солдаты переглянулись, готовясь выполнить приказ. — Не трогать.       Голос Всемогущего прозвучал тихо, но в нём было столько силы, что все замерли.       Король стоял в центре площади, опираясь на свой огромный меч. Бледный, едва живой, но с глазами, полными стали. — Не трогать их, — повторил он. — Дайте им минуту. — Но Ваше Величество, он преступник, он сбежал из-под стражи, он… — Я сказал — не трогать.       Министр замолчал.       Солдаты опустили оружие.       Бакуго стоял в стороне. Его лицо было мрачным, брови нахмурены, челюсти сжаты. Он смотрел на Томуру с плохо скрываемой неприязнью.       Этот придурок чуть не убил его. Этот придурок держал руку в его груди. Этот придурок…       Бакуго отвёл взгляд.       Не сейчас.       Томура и Камелия сидели на холодных камнях площади, обнявшись. Сил не осталось ни у кого из них. Он осел на землю, увлекая её за собой, и она не сопротивлялась. Просто позволила себе упасть в его объятия.       Он гладил её по голове свободной рукой, чувствуя, как дрожит её тело. Как она пытается сдержать слёзы — и не может. — Ты… сошла с ума, — выдохнул он наконец. Голос был хриплым, сорванным, — Неудачница. — Сам такой, — попыталась огрызнуться она, но голос сорвался. — Ты зачем всё на себя взяла? — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. — Зачем сказала, что это ты меня настраивала? — А что мне оставалось? — всхлипнула она. — Чтобы они тебя убили? Чтобы ты умер из-за меня? — Из-за тебя?! — Из-за меня, из-за отца, из-за всего этого кошмара! — Она всхлипнула и уткнулась лицом ему в грудь. — Я думала… я думала, что если я умру, они оставят тебя в покое… — Идиотка.       Он обхватил её голову ладонью, прижимая к себе. Чувствовал, как её слёзы пропитывают его больничную рубашку. Чувствовал, как дрожит её тело. Чувствовал, как она впервые за долгое время позволяет себе быть слабой. — Не смей больше так делать, — прошептал он. — Слышишь? Никогда. — А ты? — выдохнула она. — Ты узнал, что отец тебя использовал… я думала, ты возненавидишь меня. Думала, ты решишь, что я тоже часть этого… — Заткнись.       Она замерла. — Ты — моя сестра, — сказал он. Впервые. Вслух. Чётко. — Поняла? Не по крови. Не по рождению. Просто… просто моя сестра. Маленькая, упрямая, сумасшедшая сестрёнка.       Камелия застыла в его руках.       А потом разрыдалась.       В голос. Не сдерживаясь. Не прячась.       Она уткнулась лицом ему в грудь, спряталась за его плечами, за его руками, за его волосами, которые упали на лицо, скрывая её от всего мира. И плакала. Плакала так, как не плакала никогда — даже в детстве, когда отец запирал её в тёмных комнатах.       Томура молчал.       Только гладил её по голове. По спине. По спутанным волосам.       И держал.       Крепко. Надёжно. Как брат, который наконец нашёл сестру.       Вокруг них замер целый мир. Солдаты, толпа, советники, король — всё перестало существовать.       Были только они двое. — Я никогда больше не дам тебя в обиду, — прошептал он ей в волосы. — Никому. Поняла?       Она кивнула, не в силах говорить.       И впервые за долгое время ей не нужно было притворяться сильной. ~~~~~       Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене.       Слёзы наконец высохли. Глаза опухли, веки покраснели, на щеках остались мокрые дорожки. Она не вытирала их. Просто сидела и пыталась прийти в себя.       Что вообще произошло?       В груди было странное чувство. Тепло и напряжение одновременно. Какая-то смесь страха, облегчения и чего-то ещё, чему она не могла дать названия.       Он назвал её сестрой.       Томура. Тот, кто должен был ненавидеть её. Тот, кого отец использовал всю жизнь. Тот, кто узнал, что был марионеткой.       Он назвал её сестрой.       И обнимал так, будто она была самым дорогим, что у него есть.       Камелия прижала руку к груди, чувствуя, как бьётся сердце.       Неужели… неужели я не одна?       Впервые за столько лет. Впервые с тех пор, как мама…       Она зажмурилась, прогоняя воспоминания.       Дверь открылась. Камелия вздрогнула, подняла голову. Наверное, врач. Или солдат с новостями. Или… — Камелия…       Урарака.       Она стояла на пороге, чуть ссутулившись, с подносом в руках. На ней тоже были бинты — рука перевязана, на лбу пластырь. Но она держалась. Улыбалась. Тепло. Осторожно. — Можно? — спросила она тихо.       Камелия кивнула. Не потому что разрешала — просто не могла отказать.       Очако вошла, прикрыла дверь ногой. Подошла к кровати, поставила поднос на тумбочку. Села рядом. На самый край, осторожно, будто боялась спугнуть.       Тишина.       Камелия смотрела на свои руки. На кандалы. На бледную кожу.       Урарака смотрела на неё. — Почему? — спросила Камелия.       Голос был хриплым, чужим.       Очако склонила голову. — Почему — что? — Почему ты здесь? Почему вы все… — Камелия сглотнула. — Почему вы спасали меня? Я же… я же враг. Я предательница. Я… — Ты наша подруга, — перебила Урарака. Тихо, но твёрдо.       Камелия замерла. — Даже если я предала вас? — Ты не предавала. — Я работала на отца. Я следила за вами. Я… — Ты делала то, что тебе говорил король Виллиана. — Урарака покачала головой. — Это не одно и то же. — Это одно и то же. — Нет. — Очако подалась вперёд, заглядывая ей в глаза. — У тебя не было выбора. Тебя с детства заставляли. Ты боялась. Ты выживала.       Камелия молчала. — И даже если бы у тебя был выбор… — продолжила Урарака. — Ты потом вернула Искру. Ты рисковала жизнью. Ты пошла спасать брата, хотя могла остаться в стороне. — Я… — Если бы ты была как твой отец, ты бы показала это на войне. Ты бы убивала. Ты бы радовалась. — Очако сжала её руку. — А ты просто хотела спасти того, кого любишь.       Камелия смотрела на неё. В глазах снова защипало. — Поешь, — мягко сказала Урарака, протягивая ей миску с супом.       Камелия взяла ложку. Руки дрожали. — П-прости, — выдохнула она.       Урарака замерла. — Что? — Прости… — Камелия всхлипнула, пытаясь вытереть слёзы свободной рукой. — Что я тогда… на тренировочной площадке… назвала тебя слабачкой. — Камелия… — Я не это имела в виду! — Слёзы текли по щекам, падали в суп, но она не замечала. — Я-я… была ужасной. На самом деле я… я завидовала тебе. — Завидовала? — удивилась Урарака.       Камелия кивнула, захлёбываясь слезами. — Ты… ты такая сильная. Не магией — душой. Хотя и это тоже… Ты несмотря на всё… на трудности… продолжаешь быть доброй. Искренней. Ты веришь в людей. Ты… ты настоящая. — Камелия… — А я… — она всхлипнула. — Я просто трусиха! При первой же возможности предала! Из-за меня чуть не умер Искра. Потому что просто боялась отца. Потому что не могла сказать «нет».       Урарака замерла с подносом в руках.       Потом отложила его на тумбочку. Повернулась к Камелии.       И крепко обняла. — Ты не трусиха, — сказала она твёрдо. — Слышишь? Ты не трусиха. Ты выживала. Ты делала то, что должна была. А когда появился шанс всё исправить — ты это сделала. Не раздумывая. — Но я… — Никаких «но». — Очако отстранилась, вытерла её слёзы ладонью. — Ты — моя подруга. Была и останешься. И я не дам тебе так говорить о себе.       Камелия смотрела на неё сквозь мокрые ресницы. — Почему ты такая добрая? — прошептала она. — Почему ты не злишься? — А смысл злиться? — Урарака улыбнулась. — Злость ничего не исправит. А любовь — может.       Камелия всхлипнула и уткнулась лицом ей в плечо.       Они сидели так несколько минут. Очако гладила её по голове, шептала что-то успокаивающее, а Камелия просто позволяла себе быть слабой.       Наконец слёзы высохли. — Знаешь, — сказала Урарака, когда Камелия немного успокоилась. — Много всего произошло за эти дни. Я должна тебе всё рассказать!       Камелия подняла голову. Шмыгнула носом. — Что случилось? — Если ты умрёшь, я никогда тебе не расскажу! — Очако улыбнулась. — Так что ты просто обязана выжить. Поняла? — Очако… — Серьёзно! — Урарака схватила её за плечи. — Там такое… такое… ты не поверишь!       Камелия шмыгнула носом. Сквозь слёзы проступило слабое любопытство. — Что? Что случилось?       Очако сделала паузу. Набрала воздуха. — Я призналась Деку в чувствах!       Камелия замерла. Слёзы остановились. — ЧТО?! — Да! — Урарака засмеялась. — Представляешь? Я ему сказала! — Ч-чего?! — Камелия вытаращила глаза. — Ты… ты серьёзно?! — Абсолютно! — И что? И что он сказал?! — Он сказал, что тоже меня любит! — Очако сияла. — Ещё с самого начала! Представляешь?       Камелия смотрела на неё, забыв о своих слезах. — Вот это да… — выдохнула она. — А то! — Урарака довольно кивнула. — Так что ты не имеешь права умирать, поняла? Ты должна всё узнать! У меня куча новостей!       Камелия всхлипнула в последний раз.       И улыбнулась. — А как же Химико Тога? — вдруг спросила Камелия.       Урарака замерла. Улыбка на её лице стала чуть грустнее, но в глазах появилось то самое тепло, с которым говорят о близких. — Она жива, — ответила Очако. — С ней всё будет хорошо.       Камелия вздрогнула. — На войне… — начала она. — Вы вроде должны были сражаться… — Да, — кивнула Урарака. — Она пыталась использовать твою кровь.       Принцесса побледнела. — Но её тело не выдержало, — продолжила Очако. — Магия крови… она просто уничтожала её изнутри. Врачи сказали, что твоя кровь несовместима с обычными людьми. Она… слишком другая.       Камелия смотрела на неё, не веря. — Она могла умереть? — Да. — Урарака вздохнула. — И умирала. Прямо на моих глазах. — Но ты сказала, она жива… — Я отдала ей свою кровь.       Тишина.       Камелия застыла, глядя на подругу широко раскрытыми глазами. — Что? — выдохнула она. — Я отдала ей свою кровь, — пожала плечами Очако, будто речь шла о чём-то обыденном. — Врачи сказали, что если не перелить кровь, она умрёт. А я… я не могла позволить ей умереть. — Но она же… она враг! Она пыталась тебя убить! — Было дело, — согласилась Урарака. — Но она также… она тоже человек. Она тоже хотела жить. Любить. Дружить. Просто её никто этому не научил.       Камелия молчала.       Смотрела на Очако и не могла поверить.       Эта девушка, которую она когда-то назвала слабачкой, эта девушка, которая плакала из-за предательства Деку, эта девушка, которая сейчас сидела перед ней в бинтах — она отдала свою кровь врагу. Просто потому что не могла смотреть, как кто-то умирает. — Ты… — начала Камелия и замолчала. — Что? — Ты невероятная, — выдохнула она. — Ты правда… ты такая… — Дура? — усмехнулась Очако. — Ты уже говорила. — Нет. — Камелия покачала головой. — Самая лучшая дура, которую я встречала.       Они рассмеялись.       Тихо, устало, но искренне. — С ней всё хорошо, — сказала Урарака, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Она в больнице. Под присмотром. Восстанавливается. Врачи говорят, что через пару недель будет в порядке. — Ты её навещаешь? — Иногда. — Очако улыбнулась. — Мы кстати с ней теперь тоже подруги!       Камелия покачала головой. — Ты удивительная, Очако. — Ну, — Урарака пожала плечами, — кто-то же должен быть удивительным. Ты вон тоже не промах — сбежала из плена, чтобы спасти брата. И это после того, как чуть не умерла. — Это другое. — Это такое же.       Они посмотрели друг на друга.       И улыбнулись.       Впервые за долгое время — просто, тепло, по-настоящему. ~~~~~ *два дня спустя*       Солнце пробивалось сквозь высокие стрельчатые окна, заливая зал золотистым светом. Тысячи пылинок танцевали в воздухе, делая атмосферу почти торжественной. Почти — потому что в воздухе висело такое напряжение, что его можно было резать ножом.       Сегодня здесь было тесно. Гораздо теснее, чем в прошлый раз.       Охотники, которые наконец пришли в себя после войны, заполнили все скамьи для зрителей. Кто в гипсе, кто с перевязанной головой, кто на костылях, кто в инвалидном кресле — но все здесь. Все хотели видеть справедливый суд. Все хотели знать, чем закончится эта история.       Первый ряд был занят отрядом А.       В центре, чуть выдвинувшись вперёд, сидел Мидория Изуку.       Он выглядел… странно. Если бы ситуация не была такой серьёзной, Камелия, наверное, улыбнулась бы. Часть его волос была удалена — следствие сложной операции на голове. Торчащие в разные стороны зелёные прядки придавали ему почти комичный вид, совершенно не сочетающийся с серьёзным выражением лица. Почти всё его тело было в гипсе — правая рука полностью, левая до локтя, правая нога, даже несколько пальцев на левой руке были замотаны. Он напоминал мумию, которая каким-то чудом научилась сидеть прямо.       Но глаза… глаза горели всё той же решимостью, что и всегда. Они смотрели на Камелию с такой поддержкой, с такой верой, что у неё на мгновение перехватило дыхание.       Рядом с ним, чуть позади, сидела Урарака.       Она тоже была в бинтах. Но она улыбалась. Улыбалась Камелии. Тихо, ободряюще, одними уголками губ. И в этой улыбке было столько тепла, что Камелия почувствовала, как к горлу подступает ком.       Дальше по ряду сидел Тодороки.       Голова его была перевязана бинтами, скрывающими половину лица. На разноцветных глазах — тени усталости и недосыпа. Он сидел неподвижно, как статуя, но его взгляд был прикован к судьям. Он следил за каждым их движением.       Иида сидел прямо, как струна, несмотря на гипс, покрывающий всю левую ногу. Его очки поблёскивали в свете солнца, а глаза за ними внимательно сканировали зал.       Все они были здесь.       А рядом с Бакуго…       Камелия вздрогнула, когда её взгляд упал на эту часть зала.       Женщина. Точь-в-точь копия Кацуки.       Те же резкие черты лица, тот же упрямый подбородок, те же красные глаза, горящие внутренним огнём. Только старше. С морщинками у глаз. Она сидела с прямой спиной, сложив руки на коленях.       Повелительница драконов. Мать Кацуки. Та, которую её отец держал в плену двенадцать лет. Та, чью жизнь он разрушил. Та, кто имела полное право ненавидеть всех, кто носит фамилию Шигараки.       Женщина перевела взгляд на Камелию.       Смотрела чуть нахмурившись. Не зло — скорее изучающе. Оценивающе. Как смотрят на того, кто может стать частью семьи. Или на того, кого нужно держать на расстоянии. В её глазах не было ненависти — только любопытство и, кажется, лёгкое беспокойство.       Камелия отвела взгляд. Сердце её колотилось где-то в горле.       Судьи сидели на тех же местах, что и в прошлый раз, но лица были другими. Тех, кто так легко подписал смертный приговор, здесь не было. Новые люди. Новые мантии. Новые надежды? Или просто новые марионетки?       В центре зала, на отдельном возвышении, восседал король Хиро.       Тошинори Яги выглядел ужасно. Бледный, как мел. Исхудавший так, что скулы выпирали, а глаза провалились в тёмные круги. Он должен был лежать в постели, подключённый к капельницам, а не сидеть здесь. Но он сидел. С прямой спиной. С твёрдым взглядом.       Его огромное тело, когда-то внушавшее ужас врагам, сейчас казалось почти жалким. Но взгляд… взгляд был всё тем же. Взглядом человека, который не сдаётся.       Рядом с ним, на маленьком стульчике, специально принесённом для него, примостился Незу. Его лапки были сложены на коленях. Он смотрел на происходящее с умным, спокойным выражением. — Введите обвиняемых, — объявил судья, и его голос эхом прокатился под высокими сводами.       Первым вошёл Томура.       На нём была та же серая тюремная одежда, что и два дня назад. Кандалы на запястьях — тяжёлые, магические, блокирующие силу. Он шёл медленно. Глаза его обвели зал, остановились на Камелии на долю секунды, и он едва заметно кивнул.       За ним ввели Камелию.       Те же кандалы. Та же серая одежда. Только пластырь на виске сменился аккуратной повязкой, и рана под ней уже затягивалась.       Они встретились взглядами. Всего на секунду. — Не смей лгать, — бросил он ей, проходя мимо. — Ты тоже, идиот, — буркнула она, направляясь к своему месту.       Солдаты подвели их к барьерам. Томуру — к одному, Камелию — к другому. Они встали, глядя прямо перед собой.       Камелия подняла голову, чтобы посмотреть на судей…       И замерла.       Напротив неё, за столом защиты, стоял он.       Тот самый человек, который громче всех кричал о её казни. Который продавил приговор через совет. Который, казалось, ненавидел её всей душой.       Он стоял здесь. В мантии адвоката. С бледным лицом и дрожащими руками.       Камелия уставилась на него, не веря своим глазам. — Да ладно, — выдохнула она. Голос её был полон сарказма и горечи. — Неужели решили добить меня лично? Довести дело до конца? Мало вам было прошлого раза?       Рэй дёрнулся, будто от пощёчины. — Я… — начал он. Голос его дрожал, срывался. — Я не хотел. Я ошибался.       Камелия смотрела на него с нескрываемым скепсисом. Брови её взлетели вверх, губы сжались в тонкую линию. Она скрестила руки на груди — насколько позволяли кандалы. — Ошибался? — переспросила она. — Вы, который кричал громче всех? Вы, который не дал слова свидетелям? Это называется «ошибался»?       Рэй побледнел ещё сильнее. На лбу выступила испарина. — Я тогда разгорячился и потерял голову! — выпалил он. — Думал, что мщу за… за тех, кого потерял. Думал, что это справедливость. Думал, что… — И что изменилось?       Он посмотрел на неё. Долго. Тяжело. В его глазах было столько боли, что Камелия на мгновение растерялась. — Я узнал правду, — сказал он тихо. — О том, кого ты спасла. О том, что ты сделала для… для моей семьи.       Камелия замерла. — Вашей семьи? — переспросила она.       Рэй открыл рот, чтобы ответить… — Тишина в зале! — рявкнул судья, изо всех сил стуча молотком. — Суд начинается!       В зале повисла тишина. Тысячи глаз смотрели на неё. Кто-то с ненавистью, кто-то с надеждой, кто-то с любопытством.       Она стояла перед ними — дочь тирана, сестра убийцы, источник ному. И смотрела прямо перед собой.       С таким адвокатом она не была уверена, что что-то пойдёт ей на пользу.       Но выбора не было.       Судья постучал молотком, призывая к тишине. — Слово предоставляется защите. Адвокат Рэй Фонтес будет представлять интересы Шигараки Камелии. Адвокат Шинджи Сайто будет представлять интересы Шигараки Томуры.       Со скамьи защиты поднялся пожилой мужчина в строгом костюме. Седой, с аккуратной бородкой и внимательными глазами. Он поклонился судьям и занял место за трибуной.       Рэй тем временем вышел вперёд.       Камелия смотрела на него и не могла отделаться от странного чувства. Где-то она уже видела это лицо. Эти черты. Этот разрез глаз.       Но где? В Виллиане? Нет. Среди слуг? Тоже нет.       Мысль ускользала, не даваясь в руки.       Рэй начал говорить. Его голос звучал увереннее, чем в прошлый раз. — Ваша честь, уважаемые присяжные. Я буду краток. Моя подзащитная, Шигараки Камелия, не отрицает своей вины в том, что её кровь использовалась для создания ному. Но я прошу вас обратить внимание на обстоятельства её жизни.       Он развернул перед собой бумаги. — Я опросил десятки людей. Слуг, работавших во дворце Виллиана. Охотников, которые сталкивались с ней. Даже тех, кто когда-то был её врагами.       Камелия удивлённо приподняла брови.       Откуда он… когда он успел? — Элла Сато, бывшая личная служанка принцессы, — продолжил Рэй, и при этих словах его голос дрогнул. Он бросил быстрый взгляд в сторону зрительских рядов. — Она рассказала, что Камелия с детства была пленницей в собственном дворце. Её заставляли улыбаться и благодарить за подарки, которые были насмешкой.       Камелия проследила за его взглядом.       Элла.       Она сидела в третьем ряду. Лицо её было спокойным, но брови нахмурены. Она смотрела на Рэя с каким-то странным выражением — смесью надежды и осуждения. — Йоараши Инаса, охотник гильдии Шикецу, — продолжал Рэй. — Подтвердил, что Камелия могла убить его и его товарищей, но не сделала этого. Она просто обездвижила их и полетела дальше.       В зале пронёсся шёпот. — Мидория Изуку, охотник гильдии UA, рассказал, что Камелия умоляла его не убивать Томуру. Что она была готова на всё, чтобы спасти брата. Даже ценой собственной жизни.       Камелия смотрела на Рэя, и удивление её росло с каждой секундой.       Откуда он всё это знает? Он что, обошёл всех? Всех, кто хоть как-то был связан с ней? — Бакуго Кацуки, — продолжал Рэй, — подтвердил, что Камелия спасла красного дракона. Рисковала жизнью, предала отца, прошла через пытки — и вернула дракона обратно.       Он повернулся к судьям. — Эта девушка не чудовище. Она жертва обстоятельств. Жертва тирана, который использовал её с детства. И когда у неё появился шанс сделать правильный выбор — она его сделала.       Прокурор вскочил. — Ваша честь, это всё эмоции! Факты говорят о другом! Она призналась, что помогала отцу! Что внушала принцу ненависть к Хиро! — Призналась под давлением, — парировал Рэй. — После того, как в неё кидали камни. После того, как ей угрожали смертью. Это не признание — это крик отчаяния.       Судья постучал молотком. — Адвокат Фонтес, у меня есть вопрос, — сказал один из судей. — Всего пару дней назад вы были самым ярым сторонником казни. Вы кричали громче всех. Вы требовали смерти. А теперь вы её защищаете. Объяснитесь.       Тишина.       Все взгляды устремились на Рэя.       Он побледнел. На лбу выступила испарина. Он бросил быстрый взгляд в сторону зрительских рядов — туда, где сидела Элла.       Она сидела, нахмурившись, скрестив руки на груди. Молчала. Ждала. — Я… — начал Рэй. Голос его дрогнул. Он сглотнул, собрался с силами. — Я поступил опрометчиво. Я был ослеплён гневом и жаждой мести. Я не хотел разбираться — я хотел крови.       Он сделал паузу. — Но потом я узнал правду. Узнал, кого на самом деле собирался убить. Узнал, что эта девушка… — он запнулся, — что она спасла людей, которые мне дороги. Что она рисковала жизнью ради них. И я понял, что был несправедлив. Что моя ненависть застила мне глаза.       Камелия смотрела на него.       Люди, которые ему дороги? О ком он? — Я прошу суд дать мне шанс исправить свою ошибку, — закончил Рэй. — И дать шанс этой девушке.       Судья посмотрел на прокурора. — У обвинения есть вопросы к адвокату? — Есть, — холодно ответил прокурор. — Господин Рэй, вы утверждаете, что узнали правду. От кого? Кто эти «люди, которые вам дороги»?              Рэй замер.       Элла смотрела на него в упор. — Это… — начал он. — Это личное. — В зале суда нет личного, — отрезал прокурор. — Отвечайте.       Тишина.       Напряжение в зале достигло предела. — Это моя… — начал Рэй и замолчал.       Элла покачала головой. Едва заметно. — Это мои информаторы, — выдохнул Рэй. — Люди, которым я доверяю.       Прокурор хмыкнул, но настаивать не стал. — У меня всё, — сказал он.       Судья кивнул. — Продолжим. Слово предоставляется адвокату Сайто для защиты Шигараки Томуры.       Камелия перевела взгляд на брата. Тот стоял, не шелохнувшись.       Она снова посмотрела на Рэя.       Кто он? Почему его лицо кажется таким знакомым?       И почему он смотрит на Эллу так, будто от неё зависит его жизнь?       Мысль ускользала. Но где-то глубоко в подсознании уже зарождалась догадка.       Со скамьи защиты поднялся мужчина лет пятидесяти. Среднего роста, с аккуратно зачёсанными седыми волосами и внимательными глазами. На нём был строгий чёрный костюм, безупречно сидящий по фигуре. В руках он держал толстую папку с документами.       Адвокат Сайто вышел вперёд, поклонился судьям, затем повернулся к Томуре. — Подсудимый, — начал он спокойным, ровным голосом. — Вы признаёте себя виновным в убийствах, совершённых вами во время войны?       Томура посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на судей. — Признаю, — сказал он. Голос его был тихим, но в тишине зала его услышали все.       Зал зашумел. — ТИШИНА! — рявкнул судья, стуча молотком. — Продолжайте, адвокат Сайто.       Сайто кивнул. — Вы признаёте, что верили королю Виллиана? Что считали его своим отцом и выполняли все его приказы? — Да, — ответил Томура. — Я слепо верил ему. Думал, что он спас меня. Думал, что он дал мне дом и семью.       Его взгляд скользнул в сторону зрительских рядов. Туда, где сидел Мидория Изуку.       Деку смотрел на него. В его глазах не было ненависти. Только поддержка. Только понимание. Он чуть заметно кивнул.       Томура отвёл взгляд. — Вы знали, что король Виллиана использовал вас? — продолжил Сайто. — Знали, что он планировал переселить свою душу в ваше тело? — Не знал. — Томура сжал кулаки. Кандалы звякнули. — Узнал только во время войны. — И что вы почувствовали?       Прокурор вскочил. — Возражаю! Чувства подсудимого не имеют отношения к делу! — Имеют, — возразил Сайто. — Они показывают, что подсудимый сам был жертвой обмана.       Судья задумался. Потом кивнул. — Вопрос допустим. Отвечайте.       Томура помолчал. — Я почувствовал… пустоту, — сказал он наконец. — Всё, во что я верил, оказалось ложью. Я был марионеткой. Игрушкой. Инструментом.       В зале повисла тишина. — Но теперь вы знаете правду, — сказал Сайто. — Знаете, кем были на самом деле. Знаете, что у вас была другая семья. Другая жизнь. — Да. — И что вы чувствуете сейчас?       Томура посмотрел на свои руки. На кандалы. На шрамы. — Я чувствую… что должен ответить за то, что сделал, — сказал он. — Я убивал. Я разрушал. Я причинял боль. И я готов понести наказание.       Прокурор усмехнулся. — Красивые слова. Но слова ничего не меняют. — Согласен, — неожиданно ответил Томура. — Слова ничего не меняют. Поэтому я не прошу прощения. Я просто говорю правду.       Сайто кивнул. — У меня всё, ваша честь. Но я прошу разрешения вызвать свидетелей, которые могут подтвердить, что подсудимый сам был жертвой обстоятельств.       Судья посмотрел на прокурора. — Возражения? — Никаких, — процедил прокурор. — Пусть вызывает. Всё равно это ничего не изменит. — Суд вызывает первого свидетеля защиты, — объявил судья.       Сайто повернулся к залу. — Защита вызывает первого свидетеля, — объявил адвокат Сайто, и его голос эхом прокатился под высокими сводами зала. — Курогири.       Двери распахнулись. Тишина стала абсолютной.       В зал ввели фигуру. Курогири — бесшумный, невозмутимый, всегда появляющийся из тени, как призрак. Сейчас он был в кандалах — тяжёлых, магических, блокирующих его способности.       Томура вздрогнул. Он не ожидал. Совсем.       Курогири — единственный, кто был с ним всё это время. Единственный, кто никогда не предавал. Единственный, кто оставался рядом, когда весь мир рушился.       Они встретились взглядами. В бесплотном лице Курогири не читалось ничего — как всегда. Но Томура знал. Знал, что он сделает всё, чтобы помочь. — Свидетель, — начал прокурор, подходя ближе. Его голос был ровным, профессиональным, но в нём чувствовалось напряжение. — Расскажите суду, кто вы и как связаны с подсудимым.       Курогири повернулся к судьям. — Я был создан королём Виллиана, — ответил он своим ровным, бесплотным голосом, от которого у многих побежали мурашки. — Моя задача заключалась в защите Шигараки Томуры. Следить за его безопасностью, выполнять его приказы, быть рядом. Всегда. — Вы знали о планах короля переселить свою душу в тело Томуры? — спросил адвокат Сайто, подаваясь вперёд.       Курогири помолчал. — Нет, — ответил он наконец. — Король не посвящал меня в свои истинные намерения. Я узнал об этом только когда… когда ритуал пошёл не по плану. — Вы врёте! — вскочил прокурор, ударив кулаком по столу. — Вы его слуга! Вы его тень! Вы сделаете всё, чтобы спасти своего хозяина! — Я говорю правду, — спокойно ответил Курогири, даже не повышая голоса. — Моя функция — защита. Но защита от внешних угроз. Я не могу читать мысли. Не могу знать то, что король скрывал. Я не всеведущ.       Прокурор открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов.       Судья постучал молотком. — Свидетель, у обвинения есть ещё вопросы? — Есть, — процедил прокурор сквозь зубы. — Вы утверждаете, что принц не знал о планах короля? Ничего не подозревал? — Не знал, — твёрдо ответил Курогири. — Он верил королю. Как сын верит отцу. Как солдат верит командиру. Он не мог даже представить… — Достаточно, — оборвал прокурор. — Уведите.       Курогири увели. Томура проводил его взглядом. В груди что-то сжалось. — Защита вызывает второго свидетеля, — объявил Сайто, и в его голосе появились металлические нотки. — Эйдзи Фурина.       Двери снова распахнулись.       В зал вошёл молодой человек. Бледный, как мел. Под глазами — тёмные круги, такие глубокие, что казалось, он не спал неделю. На запястьях — кандалы, такие же тяжёлые, как у всех. Одежда была тюремной, серой, безликой, но держался он с достоинством.       Он шёл, не глядя по сторонам. Но когда его взгляд упал на Томуру, в нём мелькнуло что-то страшное.       Пустота.       Абсолютная, мёртвая пустота.       Эйдзи остановился перед судьями. Поднял голову. В свете, падающем из окон, стало видно, как дрожат его руки. — Свидетель, — начал прокурор, подходя ближе, — вы были советником короля Виллиана? — Да, — тихо ответил Эйдзи. Голос его звучал глухо, будто издалека. — Вы знаете подсудимого? — Знаю. — Что вы можете рассказать о нём?       Эйдзи помолчал.       Долго. Очень долго.       Потом медленно повернул голову и посмотрел на Томуру. В глаза. Прямо. — Он убил мою мать, — сказал он.       Зал взорвался.       Крики, шум, гам — всё смешалось в одну сплошную какофонию. — ТИШИНА! — застучал молотком судья, но его голос тонул в общем гуле. — ТИШИНА В ЗАЛЕ! — рявкнул Всемогущий, и его голос перекрыл шум.       Все замерли.       Томура молчал. Смотрел прямо перед собой. Ни одна мышца не дрогнула на его лице. — Когда я вернулся во дворец, — продолжал Эйдзи, и голос его дрожал, срывался, — я увидел только… только остатки. Пыль. Кровь. Всё, что от неё осталось. Её больше не было. Совсем.       Он замолчал. Сглотнул. — И вы считаете, что он заслуживает снисхождения? — усмехнулся прокурор, но в его усмешке не было радости. — Я считаю, — Эйдзи поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то странное, — что Шигараки Томура знал.       Зал замер. — Знал что? — Знал, что король использует принцессу. Знал, что её кровь идёт на создание ному. Знал — и ничего не делал.       Томура молчал. Не оправдывался. Не отрицал. — Но, — продолжил Эйдзи, и голос его дрогнул по-другому, — Шигараки Камелия… у неё не было выбора. Её использовали как сырьё. Как вещь. Как ресурс. Она была такой же жертвой, как и все. Может, даже большей.       Камелия смотрела на него с удивлением. — Это всё, что я хотел сказать, — закончил Эйдзи.       Его увели. Кандалы звенели. Толпа провожала его взглядами.       Прокурор повернулся к судьям. На его лице застыло мрачное удовлетворение. — Ваша честь, мы представили свидетеля, который подтверждает, что подсудимый не был невинной овечкой. Он знал. И молчал. Это не оправдание. — Защита вызывает следующего свидетеля, — не сдавался Сайто. В его голосе звучала сталь. — Того, чьё королевство было захвачено Виллианом.       Двери открылись.       В зал вошла девушка.       Блондинка с лиловыми глазами. Лёгкая походка, распущенные волосы, на губах — едва заметная, загадочная улыбка. Форма охотницы сидела на ней идеально, но что-то в её облике выдавало другое. Не хировское. — Леди Гора?! — выдохнул кто-то из охотников в первых рядах. — Что она здесь делает? — прошептала Полночь, подаваясь вперёд.       Зал зашумел. Охотники переглядывались, перешёптывались. Кто-то вскочил с места, пытаясь разглядеть её получше. — Ты чего, с ума сошла?! — прошипел один из охотников S-класса, сидевший неподалёку. — Сейчас не время для твоих игр! — Я выступаю как свидетель, — пожала плечами Леди Гора, проходя к трибуне. Голос её звучал легко, почти беззаботно.       Она остановилась в центре зала, обвела взглядом судей, прокуроров, зрителей. Посмотрела на Томуру. Задержалась на нём чуть дольше, чем на остальных.       Тот смотрел на неё со странным выражением — смесью удивления и чего-то ещё. — Свидетель, — начал прокурор, явно сбитый с толку таким поворотом, — какое отношение вы имеете к подсудимому?       Леди Гора улыбнулась. — Самое прямое, — ответила она.       И медленно, очень медленно, отодвинула воротник своей рубашки, открывая шею.       На бледной коже, чуть ниже ключицы, проступила лиловая метка. Маленькая, но отчётливая. Та самая, которую носят все уроженцы Южного королевства. Та самая, которой нет ни у кого другого.       Тишина.       Абсолютная, мёртвая, невыносимая тишина.       Король Хиро подался вперёд, забыв о своей ране. Глаза его расширились. — Это… это же… — Я, — громко сказала Леди Гора, поворачиваясь к залу, — принцесса Южного королевства.       Зал взорвался.       Крики, шум, гам — всё смешалось в одну сплошную какофонию. Люди вскакивали с мест, размахивали руками, кричали. Судья стучал молотком, но его никто не слышал.       Камелия застыла.       Южное королевство. То самое, чьей принцессой она притворялась в самом начале. Та самая легенда, которую она использовала, чтобы попасть в UA.       А она — настоящая. — ТИШИНА! — рявкнул Всемогущий, его голос перекрыл шум.       Все замерли. — Леди Гора, — сказал король, глядя на неё в упор. — Объяснись.       Она пожала плечами. В этом жесте не было вызова — только спокойная уверенность. — А что тут объяснять? Всё просто. Несколько месяцев назад Шигараки Томура с войском Виллиана захватил моё королевство.       Новый вздох пронёсся по залу. — Я была дочерью бывшего короля, — продолжала Леди Гора. — После его смерти трон захватил мой дядя. Я была слишком мала, чтобы править. Он обещал вернуть власть, когда вырасту.       Она усмехнулась. Горько. — Не вернул. Ему нужны были только деньги и власть. Народ голодал. Люди работали как рабы, с утра до ночи, за кусок хлеба. А я была пустым местом. Никому не нужная принцесса без трона. Меня прятали, чтобы не мешала.       Тишина. — А потом пришёл Виллиан. — Леди Гора посмотрела на Томуру. В её взгляде было что-то странное. Не ненависть. Не благодарность. Что-то среднее. — Они захватили королевство. Шигараки Томура убил моего дядю.       Прокурор оживился, почуяв возможность. — Вот видите! Он убийца! Он… — Дай договорить, — перебила его Леди Гора, даже не повышая голоса. Прокурор поперхнулся и замолчал. — Да, он убил дядю. И знаете что? Никто по нему не плакал. Ни одна мать, ни одна вдова, ни один ребёнок. Потому что он был тираном, который заслужил смерть. А потом…       Она сделала паузу. — Потом он начал править. И королевство расцвело. Люди перестали голодать. Появилась власть, которая работала. Система, которая помогала. Он сделал то, что не смог сделать мой дядя за десять лет. — Вы хотите сказать, — медленно произнёс прокурор, и в его голосе появились нотки недоверия, — что защищаете виллиановца? Того, кто убил вашего родственника? — Я хочу сказать, — Леди Гора посмотрела ему прямо в глаза, и в её лиловых глазах мелькнуло что-то жёсткое, — что король Виллиана был мразью. Это правда. Он разрушал жизни, мучил людей, создавал монстров. Но Шигараки Томура… другой.       Она повернулась к судьям. — Я знаю, что он убивал. Я знаю, что он разрушал. Я знаю, что его руки в крови. Но я также знаю, что он не монстр. Он человек, которого использовали. Который делал ужасные вещи, потому что не знал другого пути. Потому что ему с детства внушали, что это правильно.       Зал молчал. — Он готов на всё ради своего народа, — закончила Леди Гора. — Как любой справедливый правитель. Я видела это своими глазами.       Она повернулась и пошла к выходу.       Дверь закрылась.       Тишина.       Камелия смотрела на брата.       Тот смотрел прямо перед собой. Лицо его было каменным. — Ты… — начала она шёпотом. — Потом, — буркнул он, не поворачивая головы. — Сейчас суд.       Судья ударил молотком три раза. — Слово предоставляется обвинению, — объявил он. — Прокурор Хаяси, вы можете задавать вопросы подсудимой.       Прокурор поднялся. Он поправил мантию, одёрнул рукава и медленно вышел в центр зала. Остановился напротив Камелии, разделяемый только невысоким барьером.       В зале стало тихо. Так тихо, что было слышно, как где-то далеко за окнами чирикают птицы.       Камелия стояла с прямой спиной. Серая тюремная одежда висела на её исхудавшем теле мешком. Кандалы на запястьях холодили кожу. Она смотрела прямо перед собой, на стену за спиной прокурора. — Шигараки Камелия, — начал прокурор. Голос его звучал ровно, профессионально, без эмоций. — Вы обвиняетесь в создании ному. В том, что ваша кровь использовалась для производства этих монстров. Вы признаёте это? — Признаю, — ответила Камелия.       Голос её был тихим, но в тишине зала его услышали все. Каждое слово. — Вы знали, что ваша кровь идёт на создание ному? — Знала. — И вы не пытались этому помешать?       Камелия подняла на него глаза. Впервые за всё время. — Пыталась, — сказала она. — Вначале.       Прокурор поднял бровь. — Вначале? — Когда отец впервые пришёл ко мне с Гараки, мне было шесть лет. — Камелия смотрела прямо на него. В её глазах не было слёз. Только пустота. Та самая, которую все так хорошо знали. — Я не хотела. Я кричала. Я плакала. Я просила его не трогать меня.       В зале пронёсся шёпот. — И что он сделал? — спросил прокурор.       Камелия помолчала. — Он запер меня в комнате матери, — сказала она наконец. — Там, где она умерла. Там было темно. Холодно. Я сидела там три дня без еды и воды. А когда он выпустил меня, спросил: «Будешь ещё сопротивляться?»       Тишина.       Урарака закрыла рот руками. Киришима сжал кулаки так, что костяшки побелели. Бакуго смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря. — И вы перестали сопротивляться? — спросил прокурор. Голос его чуть дрогнул. — Да, — ответила Камелия. — Я перестала. Потому что поняла: если я буду сопротивляться, он будет запирать меня снова и снова. А я не хотела больше туда возвращаться.       Она сглотнула. — Никогда. — Вы могли обратиться за помощью, — сказал прокурор. — К кому-то из слуг, к советникам… — К кому? — Камелия усмехнулась. Горько, безрадостно. — Все, кто пытался мне помочь, исчезали. Отец убивал их. Или превращал в ному. — Но вы могли… — Могла что? — перебила она. Впервые за всё время в её голосе появились эмоции. — Сбежать? Куда? К вам? В Хиро? Чтобы вы меня убили как дочь врага? Или отправили обратно?       Прокурор замолчал. — Я была в клетке, — тихо сказала Камелия. — В золотой, красивой, но клетке. И единственный способ выжить — это делать то, что он говорит. Я не горжусь этим. Но я не могла иначе.       Она перевела дыхание. — Я не внушала Томуре ненависть к Хиро. Мне не нужно было. Её внушил ему отец. С детства. Я просто… молчала. Не говорила, что всё может быть иначе. Потому что сама в это не верила. — Но вы признались, что помогали отцу, — напомнил прокурор. — Я призналась, что знала, — поправила Камелия. — И что не сопротивлялась. Это не помощь. Это выживание.       Она посмотрела на судей. — Я не прошу прощения. Я знаю, что моя кровь убивала людей. Я знаю, что вы имеете право меня ненавидеть. Но я хочу, чтобы вы знали: я не выбирала эту жизнь. Меня в ней просто… не спросили.       Тишина.       Прокурор открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но судья поднял руку. — Достаточно, — сказал он. — У обвинения есть ещё вопросы?       Прокурор помолчал. Посмотрел на Камелию. Потом покачал головой. — Нет, ваша честь. У меня всё. — У защиты есть вопросы?       Рэй поднялся. Он выглядел бледным, но в глазах его горела решимость. — Нет, ваша честь. Моя подзащитная сказала всё, что нужно.       Судья кивнул. — Суд удаляется на совещание, — объявил он. — Перерыв три часа.       Он ударил молотком.       Зал зашумел. Люди задвигались, заговорили, заспорили.       Камелию увели.       Она шла с прямой спиной, не оборачиваясь.       Но перед тем как скрыться за дверью, она бросила быстрый взгляд туда, где сидел Бакуго.       Он смотрел на неё.       Дверь закрылась. ~~~~~       Тяжёлые дубовые двери распахнулись.       Звук удара створок о стены прокатился под высокими сводами, заставив вздрогнуть даже тех, кто сидел в последних рядах. В зал вошли судьи. Медленно, торжественно, с каменными лицами, на которых невозможно было прочитать ни единой эмоции.       С ними шёл король Хиро.       Тошинори Яги выглядел ужасно. Бледный, как полотно. Исхудавший так, что скулы выпирали, а глаза провалились в тёмные круги. Каждый шаг давался ему с огромным трудом — он опирался на массивный посох, которого раньше никто никогда не видел в его руках. Но спина оставалась прямой. Взгляд — твёрдым. — Встать! — объявил глашатай, и его голос эхом разнёсся под сводами.       Все поднялись.       Тысячи человек — охотники, советники, зрители, солдаты — замерли в напряжённом молчании. Слышно было только, как где-то за высокими окнами шумит ветер, да тихо поскрипывают старые половицы под ногами короля.       Король подошёл к своему месту. Опустился в кресло медленно, осторожно, стараясь не показать слабости. Судьи заняли свои места. — Садитесь, — сказал король.       Гул от тысяч людей, опускающихся на скамьи, прокатился по залу.       Тишина.       Главный судья развернул свиток. Бумага зашуршала громко, почти оглушительно в этой тишине. — По делу Шигараки Томуры, он же Тенко Шимура, — начал он. Голос его звучал ровно, официально, без тени эмоций. — Суд, рассмотрев все обстоятельства, показания свидетелей, степень вины подсудимого, а также факты принуждения и манипуляции со стороны короля Виллиана, постановляет…       Он сделал паузу.       Томура стоял за барьером, не шелохнувшись. Лицо его было спокойным, почти безразличным. Только желваки на скулах чуть заметно двигались. — Признать Шигараки Томуру виновным в совершённых преступлениях. Однако, учитывая, что он сам являлся жертвой обмана и насилия с раннего детства, а также принимая во внимание его содействие в уничтожении Зена Шигараки, суд приговаривает его к тюремному заключению сроком на два года с содержанием в специальном учреждении под магическим контролем. По истечении срока дело будет пересмотрено.       Зал взорвался. — Слишком мягко! — заорали из задних рядов. — Он убивал наших! — Смерть ему! — ТИШИНА В ЗАЛЕ! — рявкнул судья, изо всех сил стуча молотком. — Ещё одно слово — и я велю очистить зал!       Шум стих.       Судья развернул второй свиток. — По делу Шигараки Камелии, обвиняемой в создании ному и пособничестве врагу.       Камелия затаила дыхание.       Она стояла с прямой спиной, глядя прямо перед собой. Лицо её было спокойным — той самой пустотой, которую она носила как доспех столько лет. Только пальцы, сжимающие барьер, побелели от напряжения. — Суд, рассмотрев все обстоятельства, показания свидетелей, а также учитывая отсутствие свободы воли и систематическое принуждение со стороны короля Виллиана, начиная с шестилетнего возраста, постановляет…       Секунда. Две. Три. — Признать Шигараки Камелию невиновной в создании ному по причине отсутствия свободы воли. Освободить из-под стражи немедленно.       Камелия замерла.       Она не шевелилась. Не дышала. Просто стояла, пытаясь осознать услышанное. — Однако, — продолжил судья, и она внутренне сжалась, — в связи с необходимостью восстановления Виллиана и отсутствием законного правителя, суд постановляет назначить Шигараки Камелию правителем Виллиана с обязательным присутствием наблюдателей от Хиро. Любое нарушение условий приведёт к немедленному пересмотру дела. — Что? — вырвалось у неё.       Голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали многие. — Я не могу, — сказала она громче. — Я не… я не хочу. Пусть Томура. Он лучше справится. Я могу сесть в тюрьму вместо него. Поменяйте нас. — Это невозможно, — покачал головой судья. — Приговор утверждён и обжалованию не подлежит. — Почему?! Почему именно я?! — Потому что ты — дочь короля, — тихо сказал Всемогущий.       Все обернулись к нему.       Король Хиро смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Народ Виллиана примет тебя. Ты носишь их кровь. Ты знаешь их обычаи. А Томура… он слишком долго был для них символом войны. Символом разрушения. Ему нужно время, чтобы люди перестали видеть в нём монстра. — Но я… — Ты не одна, — перебил Всемогущий. — У тебя будут помощники. Наблюдатели. Виллиан не восстановится за день. У тебя будет время учиться.       Камелия молчала. Смотрела на него. На судей. На зал, полный людей, которые ещё недавно желали ей смерти. — Я не хочу, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я не просила об этом. — Никто не просит, — ответил Всемогущий. — Но иногда приходится делать то, чего не хочешь.       Солдаты подошли к Томуре, чтобы увести его.       Кандалы звякнули. — Подождите, — сказал он.       Солдаты замерли, глядя на судью. Тот кивнул.       Томура повернулся к Камелии. Они встретились взглядами. — Ты должна это сделать, — сказал он. — Нет. — Камелия. — Я сказала — нет. Пусть они меня посадят. Пусть казнят. Я не сяду на трон, пока ты в тюрьме. — Ты сядешь.       Она посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то — не боль, не страх. Упрямство. — Не указывай мне. — Я не указываю. Я прошу.       Она замерла. Томура смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Я доверяю Виллиан только тебе, — сказал он.       Тишина. — Ты слышишь? Только тебе. Не советникам. Не наблюдателям. Не этому… — он кивнул в сторону зала, — этому всему. Тебе.       Камелия молчала. — Если не ты, то кто? — спросил он. — Кто будет защищать наших людей? Кто будет следить, чтобы их не сожрали заново? Кто?       Она не отвечала. — Я отсижу свой срок, — продолжал он. — А когда выйду… я хочу вернуться в Виллиан. Не в руины. Не в пепелище. Домой.       Он сделал шаг к ней. Остановился в шаге. — Защити наш дом, сестрёнка.       Камелия смотрела на него очень долго. Потом медленно, очень медленно кивнула. — Два года, — сказала она. — Ровно два года. — Договорились. — И чтобы ты писал. Раз в неделю. Или я приду и устрою там такой разнос… — Угрожаешь? — Предупреждаю.       Он усмехнулся. Коротко, без веселья. — Договорились.       Солдаты взяли его под руки. Повели к выходу.       У самой двери он остановился. Обернулся. — Камелия. — Что? — Береги себя.       И вышел.       Дверь закрылась.       Тишина.       Камелия стояла, глядя на дверь. Спина прямая. Лицо спокойное. Только пальцы, сжимающие барьер, побелели от напряжения. Она просто стояла и смотрела.       А в груди, там, где всегда была пустота, вдруг появилось что-то тёплое. ~~~~~       Камелия вышла из зала и остановилась, прислонившись к холодной каменной стене.       В голове гудело. Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком.       Я буду править Виллианом.       Мысль не укладывалась. Не влезала в голову. Она пыталась представить себя на троне — и не могла. Вместо этого перед глазами стояло другое: Томура, уходящий, его взгляд перед тем, как дверь закрылась.       Она закрыла глаза. Прижалась затылком к стене. Попыталась выровнять дыхание. — Ваше Высочество.       Голос. Тихий, дрожащий. До боли знакомый.       Камелия открыла глаза. Перед ней стояла Элла.       Бывшая служанка, мать Луизы. Она была бледна, под глазами залегли тени, но на лице застыло выражение, которого Камелия никогда раньше не видел.       Гордость? Облегчение? Всё вместе.       А чуть поодаль, в тени, застыла ещё одна фигура. Рэй Фонтес. Он выглядел потерянным — мантия адвоката висела на нём мешком, руки нервно теребили край одежды, взгляд метался между Камелией и Эллой, не решаясь остановиться. — Элла… — выдохнула Камелия. — Ваше Высочество, — повторила Элла и вдруг опустилась на колени прямо на холодный каменный пол. — Что ты делаешь?! Встань сейчас же! — Нет, — покачала головой Элла. — Позвольте мне. Я должна была сделать это давно.       Камелия смотрела на неё сверху вниз, не зная, что делать. Руки её дрожали. — Спасибо вам, — сказала Элла. Голос её дрожал, срывался. — За всё. За то, что дали нам шанс. За то, что… за то, что вы есть. — Элла…       Камелия смотрела на неё.       Она медленно опустилась на колени рядом с ней. Каменный пол был холодным, но она не замечала. — Вставай. — Нет. — Вставай, я сказала.       Элла подняла голову. — Я знаю про него, — сказала Камелия, кивнув в сторону Рэя.       Элла замерла. — Про то, что он отец Луизы.       Тишина.       Рэй, стоявший в тени, дёрнулся, будто его ударили. Сделал шаг вперёд, потом ещё один. Остановился, не решаясь подойти ближе. — Я видела его лицо, когда он на тебя смотрел, — продолжала Камелия. — И твоё, когда ты смотрела на него. Это было нетрудно сложить. — Он не знал, — быстро сказала Элла. — Про Луизу. Про меня. Ему сказали, что я мертва. — Я уже поняла. — Он пытался помочь. Всё это время. Когда узнал правду, он… он сделал всё, чтобы спасти вас. Собирал свидетелей, искал информацию, уговаривал советников.       Камелия посмотрела на Рэя.       Тот стоял, вжав голову в плечи, и не поднимал глаз. Руки его дрожали так сильно, что это было заметно даже в полумраке коридора. — Я знаю, — повторила Камелия.       Она перевела взгляд на Эллу. — Ты готова служить мне? — Всегда, — твёрдо ответила Элла.       Камелия кивнула. Помолчала. — Хорошо. Тогда мой последний приказ тебе, Сато.       Элла замерла. В глазах её мелькнуло беспокойство. — Ты останешься в Хиро. — Что?.. — С ним. — Камелия кивнула на Рэя. — И с Луизой. — Но Ваше Высочество… — Это не обсуждается. — Голос Камелии стал твёрдым, почти жёстким. — Ты заслужила семью. Вы оба заслужили. А я… я справлюсь.       Элла смотрела на неё снизу вверх. — Ваше Высочество… — Живи в Хиро, Элла. Расти дочь. Будь счастлива. — Камелия отвернулась. — Ты достаточно сделала для меня. И твоя дочь. Передай ей спасибо за то, что вылечила меня. — Но кто будет заботиться о вас? Кто будет рядом? — Я как-нибудь справлюсь. — Камелия усмехнулась. — Я принцесса или где? — Спасибо, — прошептала Сато. — Спасибо вам за всё. За всё. — Не за что.       Камелия поднялась. Отряхнула колени. Посмотрела на них двоих — на Эллу, стоящую на коленях, и на Рэя, застывшего в тени. — Эй, — сказала она Рэю. — Подойди.       Он подошёл. Медленно, неуверенно, будто боялся, что его прогонят. — Будешь за ними присматривать, — сказала Камелия. — За ней и за Луизой. Если с ними что-то случится… — Я понял, — быстро сказал Рэй. Голос его дрожал. — Я понял. Клянусь. — Смотри у меня.       Камелия развернулась и пошла по коридору. Не оборачиваясь.       Элла смотрела ей вслед, слезы впервые за долгое время застыли на её глазах.       Рэй подошёл к ней. Осторожно, боязливо коснулся плеча. — Прости меня, — прошептал он. — За всё.       Она не ответила. Но и не отстранилась. ~~~~~ *на следующий день*       Солнце только начинало подниматься над горизонтом, заливая комнату мягким золотистым светом. Лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложились тёплыми полосами на пол, на стены, на кровать, где сидела Камелия.       Она не спала.       Всю ночь просидела, глядя в окно. Мысли путались, цеплялись друг за друга, разбегались. Слишком много всего произошло за последние дни. Слишком много.       Сегодня она уезжает. В Виллиан. В то, что осталось от дома.       На ней была уже не тюремная одежда — кто-то из персонала принёс чистую, простую, но опрятную.       Она сидела на кровати, сложив руки на коленях, и смотрела в окно.       Дверь открылась без стука.       Камелия даже не вздрогнула. Она уже привыкла.       В комнату вошли они.       Урарака — первая, с влажными глазами, но улыбающаяся. На ней тоже были бинты — рука перевязана, на щеке пластырь. Но держалась она прямо. Тодороки — с тенью улыбки на обычно каменном лице. Голова его всё ещё была перевязана, но глаза смотрели ясно. Иида — прямой, как струна, с влажными глазами за стёклами очков. На ноге гипс, но он держался. — Вы… — начала Камелия. — Мы решили, что не можем отпустить тебя без нормального прощания, — сказала Урарака, подходя ближе.       Она села на край кровати. Остальные расселись кто где — на стульях, на подоконнике, даже на полу. — Ты уезжаешь сегодня? — спросил Киришима. — Да. — Надолго? — Наверное, навсегда.       Тишина. — Виллиан в хаосе, — добавила Камелия. — Половина дворца разрушена. Народ напуган. Люди не знают, что будет дальше. Мне придётся разбираться со всем этим. — Ты справишься, — твёрдо сказал Иида. — Откуда такая уверенность? — Потому что ты сильная. Мы видели.       Камелия посмотрела на него. Потом на остальных. — Спасибо, — сказала она тихо. — За всё. За то, что пришли. За то, что спасали. За то, что верили.       Урарака взяла её за руку. — Мы всегда будем рядом. Если что — Виллиан не так далеко. День пути — и мы там. — Я буду писать, — пообещала Камелия. — Не знаю, как часто, но буду. — Договорились.       Они сидели так ещё долго. Говорили о всякой ерунде. Смеялись. Вспоминали.       Потом, один за другим, они начали прощаться.       Объятия. Короткие фразы. Обещания писать.       Урарака ушла последней. В дверях обернулась. — Береги себя, Камелия. — Ты тоже.       Дверь закрылась.       Камелия осталась одна. ~~~~~       Через несколько минут дверь открылась снова.       На пороге стояла Мицуки.       Мать Бакуго вошла в комнату без приглашения, но в этом не было вызова — просто привычка человека, который давно никого не спрашивает. За ней, чуть позади, застыл Бакуго. Он не входил — просто стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку.       Мицуки остановилась в двух шагах от кровати и посмотрела на Камелию долгим, изучающим взглядом.       Камелия замерла.       Мицуки была похожа на сына. Те же резкие черты, тот же упрямый подбородок, те же красные глаза. Только старше, с морщинками у глаз. — Ты — Камелия Шигараки, — сказала женщина. Это был не вопрос. — Да. — Я — мать Кацуки. Мицуки Бакуго.       Она села на стул, стоявший у стены. Сложила руки на коленях. Смотрела прямо, не отводила взгляда. — Мой сын много о тебе рассказывал.       Камелия не знала, что ответить. Просто смотрела в ответ. — Не словами, — продолжила Мицуки. — Взглядами. Поведением. Тем, как он срывался, когда речь заходила о тебе. Я своего сына знаю. — Я… не знала. — Конечно, не знала. Он же Кацуки. Он скорее умрёт, чем скажет что-то вслух.       Мицуки усмехнулась. Коротко, без веселья. — Твой отец был подонком, — сказала она прямо. — Он разрушил мою семью. Уничтожил моё королевство. Я двенадцать лет не видела своего ребёнка.       Камелия сглотнула. Горло пересохло. — Я знаю. И я… — Но ты — не он, — перебила Мицуки. — Я видела, как ты плакала над моим сыном. Видела, как ты рисковала жизнью ради брата. Ты не чудовище. — Митсуки помолчала. — Но знай: я буду за тобой следить. Если ты сделаешь моему сыну больно… — Я понимаю. — И ещё. — Мицуки вдруг усмехнулась. — Виллиан должен выплатить компенсацию за двенадцать лет. За моё королевство, за мою семью, за всё.       Камелия кивнула. — Я знаю. Я заплачу. — Хорошо.       Мицуки поднялась. Направилась к двери. Но на полпути остановилась. — И ещё кое-что, — бросила она через плечо. — Твой отец был полным идиотом. Но от общих внуков я бы, пожалуй, не отказалась. Под вопросом.       Камелия замерла. — Что?       Женщина уже вышла, но дверь осталась открытой.       В проёме стоял Бакуго.       Судя по его лицу, он слышал последнюю фразу матери. Уши его горели красным, на лбу выступила испарина, кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. — Старуха… — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы Камелия услышала.       Она смотрела на него. Он смотрел на неё. — Заходи уже, — сказала она тихо. — Не стой там.       Он вошёл. Дверь за ним закрылась с тихим стуком.       Несколько секунд они просто стояли, глядя друг на друга.       Утренний свет падал на его лицо, высвечивая бинты, ссадины, тёмные круги под глазами. Правая рука висела на перевязи — чёрная ткань, поддерживающая гипс. Левая, здоровая, была сжата в кулак, но сейчас медленно разжалась, повисла вдоль тела.       Он выглядел уставшим. Измотанным. Почти таким, каким она никогда его не видела.       На нём была простая рубашка, тёмные штаны. Волосы растрепались, падали на лоб. Он не пытался их убрать.       Камелия стояла у кровати. На ней была та одежда, в которой она собиралась уезжать. Ветер из приоткрытого окна шевелил волосы, бросал пряди на лицо.       Они молчали. Очень долго. — Значит, теперь ты королева, — сказал он наконец.       Голос его был хриплым, низким, чуть севшим. — После коронации, — ответила она. — Сначала надо разобраться с тем, что осталось от дворца. Половина разрушена. Народ в панике. Надзиратель от Хиро приедет с минуты на минуту. Виллиан сейчас в полном хаосе.       Он кивнул. Молчал. Смотрел. — Моё королевство тоже восстанавливать надо, — сказал он после долгой паузы. — Мать сказала. Там работы — на годы.       Она посмотрела на него. — Ты уезжаешь.       Это был не вопрос. — Да. В королевство Укротителей драконов.       Тишина.       Камелия опустила глаза. Смотрела на свои руки. На пальцы, которые ещё помнили тепло его ладони той ночью в камере. — Искра будет рад, — сказала она тихо. — Там много драконов. — Наверное.       Он смотрел на неё. Что-то в его взгляде изменилось. Стало тяжелее. Напряжённее. — Сорняк.       Она подняла голову. Он молчал. Долго. — Тогда… тогда в камере… — начал он с трудом. Слова давались ему тяжело, будто он вытаскивал их из себя силой, будто каждое слово причиняло боль. — Ты говорила правду?       Она замерла. — О чём? — Ты знаешь о чём. — Он сжал челюсть. Желваки заходили под кожей. — О своих… о том, что говорила.       Камелия почувствовала, как щёки заливает краской. Жар поднялся откуда-то изнутри, разлился по лицу, по шее, по рукам. — Это была… — она запнулась, сглотнула, — н-не ложь.       Он расширил глаза. Смотрел на неё. Не отрываясь.       Уши его горели огнём — даже в утреннем свете было видно. Руки дрожали. Левая особенно. Он сжал её в кулак, потом разжал. Снова сжал.       Камелия отвела взгляд. Не могла больше смотреть. — Позаботься об Искре, — сказала она тихо. Голос дрожал. — Он тебя любит. Он без тебя не справится.       Он кивнул. Раз. Другой.       И вдруг: — Я вернусь.       Она замерла. Подняла голову. Посмотрела на него. — Что? — Я вернусь, — повторил он. Голос его звучал твёрже, хотя в нём всё ещё чувствовалась дрожь. — К тебе. После того как восстановлю королевство.       Она смотрела на него, не веря. — Ты… — Так что не расслабляйся, — перебил он. — Я всё равно приеду. Буду лично следить, чтобы ты не натворила глупостей. И этот идиот Искра уже ноет, хочет тебя увидеть. Так что ты пожизненно под моим надзором.       Она молчала. Смотрела на него широко раскрытыми глазами.       В груди разливалось тепло. Такое сильное, такое неожиданное, что у неё перехватило дыхание. — Зачем? — спросила она тихо. — Зачем тебе возвращаться? В Виллиан. Ко мне?       Он замер. Смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Затем. — Это не ответ. — Другого нет.       Она хотела спросить ещё. Открыла рот.       Но он вдруг шагнул ближе. Остановился в шаге. — Ты правда не понимаешь? — спросил он. Голос его звучал хрипло, низко, и в нём было что-то, от чего у неё сердце остановилось.       Она замерла. — Что?       Он молчал. Смотрел на неё так, будто пытался передать взглядом то, что не мог сказать словами.       Потом резко развернулся и пошёл к двери. — Кацуки!       Он остановился. Не обернулся. — Не вздумай там умереть, — бросил он через плечо. — Я сказал — вернусь. Значит, вернусь. И если узнаю, что ты опять в какую-нибудь передрягу влезла…       Он не договорил. Сжал челюсть. И вышел.       Дверь закрылась.       Тишина.       Камелия осталась одна.       Стояла посреди комнаты, глядя на дверь. Прижала руку к груди — туда, где бешено колотилось сердце.       В голове было пусто. Только одно билось в груди:       Зачем? Зачем он возвращается?       Она не знала.       Но сердце почему-то колотилось так, будто знало ответ.       За окном светило солнце. Новый день начинался.       Она улыбнулась.       Спокойно. Тихо. Искренне.

~~~~~

…but we're still looking for love.

Lovesick Girls, BLACKPINK