Сезон проливных надежд. Вторая попытка

Кажется, лишь спустя минут десять я будто возвращаюсь в реальность и на смену шоковому состоянию приходит осознание ситуации и отчаяние. Что случилось? Жив ли там Глеб и что вообще делать? — Гринь, что с ним? — дрожащим голосом спрашиваю я. Пальцы перебирают край футболки, и, как бы я не пыталась успокоиться, это не выходит. — Тише, Кир, не накручивай себя заранее. Жив, состояние среднее. В больничке, но к нему никого, кроме родственников пускать не хотят, — спокойно произносит Гриша и я наконец выдыхаю. Жив. Глеб жив, а со всем остальным можно разобраться потом. — В какой он больнице? — резко спрашиваю я, понимая, что иначе поступить не могу. Если не приеду повидаться, а, не дай бог, что-то случится, то я себе этого не прощу никогда. — В третьей. Спроси в справочной, тебе подскажут. Мы на коридоре сидим, если что. Гриша завершает звонок, а я, отложив мобильный, спрыгиваю с подоконника и подхожу к шкафу. Достаю оттуда привычные серые спортивки и такого же цвета зипку, а с вешалки снимаю белый топ. Подпевая любимому треку Джизуса, натягиваю на себя одежду, верчусь перед зеркалом, подкрашиваю губы тинтом. Наряд получается максимально свободный и даже какой-то домашний, но я понимаю – выделываться там не перед кем. Все свои. Собираю все необходимые вещи в сумку, паралельно отчитывая саму себя за то, что никак не могу собрать волю в кулак. Всё-таки давно у меня такого состояния не было. Накидываю наверх бомбер и надеваю капюшон, закрываю квартиру и, за минуту спустившись с помощью лифта, покидаю подъезд. Практически добежав до машины, шустро сажусь и завожу её, выезжаю с парковки, даже не включив музыку, хотя всегда это было обязательным условием для комфортной поездки. Теперь в салоне была непривычная тишина, ужасно давящая на виски. Приопустив стекло, закуриваю и выдыхаю дым в окно. Прекрасно понимаю, что зря начала опять курить, но со стрессом же надо как-то справляться. Ехать мне около двадцати минут, поэтому я буквально молюсь, чтобы по пути не встрять в какую-то пробку, ибо же я большего ожидания не вытерплю. Когда серое, немного пошарпанное здание появляется в поле зрения, я невольно улыбаюсь. Всего какой-то десяток минут и я, скорее всего, встречусь с Глебом. Да, безусловно, мы виделись не так давно, но мне безумно хочется видеть его рядом каждый день, хоть и прекрасно знаю, что это вряд-ли возможно, ведь я по-прежнему боюсь начинать отношения с кем-то; боюсь, что вся боль повторится. — Здравствуйте, подскажите, пожалуйста, в какой палате лежит Глеб Викторов, он сегодня к вам поступил, — подхожу к справочной и, заметив за столом молодую девушку, вероятно, ещё практикантку, пытаюсь сделать страдальческий голосок. — Девушка, к нему нельзя. Пускаем только близких, — цокает блондинка, возвращая взгляд к документам и подписывая верхний из них. — Да я его невеста, мне нужно увидеть Глеба, пожалуйста! — зарождающееся отчаяние заставляет начать разыгрывать драму. Чтож, видимо, в актерское надо идти мне, а не Грише. — Мы на днях заявление в ЗАГС подали, а сегодня я вот это узнаю! Ну пожалуйста, я Вас прошу, поймите чисто по-человечески. — Ладно, проходите в двадцать третью, только тихо, — та привстает и оглядывает коридор; убедившись, что никого постороннего рядом нет, продолжает: — Вам направо и вдоль по коридору. Кратко благодарю её и, вернув былое спокойствие, сворачиваю в указанный коридор. Без труда нахожу нужную палату и, вздохнув, открываю чисто белую, наверняка отмытую дверь. Тихо, стараясь не хлопать, прикрываю её за собой, и, не решаясь пройти дальше, застываю в проходе, с сожалением рассматривая Глеба, лежащего на больничной койке. Кудрявый, услышав щелчок, оборачивается на меня, но особых эмоций его покрытое небольшими ссадинами и царапинами лицо не выражает. — Ебать, вот это я нихуевые галюны ловлю, — усмехается он, а по моей коже пробегают мурашки. Он подумал, что я нереальна и всего лишь последствие наркоза или аварии. — Глеб, это не галлюцинации. Привет... — тихо произношу я и замечаю, как его глаза расширяются от шока. — Господи, Кир, серьёзно... — тот буквально вскакивает с постели и уже через секунду обнимает меня настолько крепко, что, кажется, скоро задушит. Прижимает к себе, левой рукой, а после и носом, зарываясь в мои волосы, оставляя легкий, почти невесомый, поцелуй где-то в области виска. Чувствую, как перебинтованными пальцами он касается моих скул, а после, не глядя, заправляет прядь моих волос за ухо. — Глеб, у тебя капельница! Дурак, что-ли? — фыркаю я, стараясь убрать его руки. Но от всех нежных касаний сердце буквально тает, заставляя почувствовать всё, что только угодно вновь. — Да похуй мне на неё сейчас. Я теперь тебя не отпущу ни на секунду, поняла? — он немного отстраняется, берёт меня за плечи и заглядывает в глаза, но, кажется, смотрит прямо в душу. — Ты не сильно пострадал? — спрашиваю я, оглядывая его. Аккуратно касаюсь одними лишь подушечками пальцев бинта на его голове, но Викторов берет меня за запястье и убирает руку. — Я пальчик сломал, — приопустив голову и поджав нижнюю губу, тот смотрит на меня, и я чувствую, как он держится, чтобы самому не заулыбаться. — Пожалеешь? — Глеб, ты дурак? — рассмеявшись, спрашиваю я, а он всё не сводит с меня своих карих глазок, глядя родным щенячим взглядом, как будто никакой измены не было, будто мы не расходились и сейчас счастливы вместе, а он просто не хочет кушать борщ. — Кирусь, спасибо, что приехала... — шепчет он, глядя на меня, как на какой-то диковинный объект, а я усмехаюсь и, слегка подталкивая вперед, усаживаю, а после и укладываю кудрявого на койку. Нажимаю на кнопку вызова медсестры и уже спустя пару мгновений девушка в белоснежном халате появляется в палате и принимается отчитывать Викторова за халатное отношение к лечению, а меня – за то, что я вообще это допустила. Все слова пропускаю мимо ушей, ведь мне это ни капли не интересно, а когда за ней наконец закрывается дверь, присаживаюсь на край постели. Глеб привстаёт, оперевшись на локоть и аккуратно берёт мою ладонь в свою. Я поворачиваю голову на него, прикусывая губу, а тот вглядывается в мои глаза. В его карих я вижу практически мольбу о том, чтобы я осталась. — Кир, прошу, давай поговорим... Эта ебаная недосказанность между нами невыносима. — Хорошо, Глеб, сейчас я готова тебя выслушать. Кто знает, может, этот разговор что-то изменить?