Между шпаргалками и признаниями

Сумерки в пригороде Хэнфорта в начале ноября ложились быстро, густым, холодным покрывалом. Небо вытягивалось в долгие полосы серо-синего, с последними отблесками блеклого золота у горизонта, словно день цеплялся за край земли, не желая уходить. Воздух был влажным, с запахом сырой листвы и далёкого дыма - кто-то уже топил камин, согревая дом от раннего холода. На потрескавшейся брусчатке и растрескавшихся плитах тротуаров лежали растрёпанные ворохи листьев - остывшие, выцветшие, впитавшие влагу ноябрьской сырости. Они уже не шуршали под ногами, а лишь тихо слипались, становясь частью осенней земли. Фонари вспыхивали медленно, их тусклый свет дрожал в сырых лужах, растекаясь размытыми бликами. За городом, где редкие дома уступали место полям, темнота наступала ещё быстрее. Вдалеке, за пустыми деревьями, мелькали фары проезжающих машин - редкие, как звёзды в облачном небе. Ветер гнал по шоссе обрывки листвы, и в этом холодном, неподвижном пейзаже чувствовалось что-то неуловимо тягостное - прощание осени перед тем, как зима окончательно вступит в свои права. Харрис утомлённо сидел за своим рабочим столом, склонившись над исписанными листами. Тусклый свет лампы отбрасывал резкие тени на его лицо, подчёркивая усталость во взгляде. На столе царил беспорядок - бумаги, скомканные записи, распечатки, кое-где испачканные следами от кофе. Он лениво провёл пальцами по виску, прежде чем вновь взяться за ручку, машинально выводя буквы.

Саймон Солус.

Ничего примечательного. Обычный управляющий, ставший деканом кафедры экологии и природопользования. Без громких скандалов, без странных связей, без прошлого, цепляющего взгляд. Джон откинулся на спинку кресла и потёр глаза. Вся эта информация казалась ему пустой, лишённой смысла, но он продолжал писать, как будто пытался выжать из этих скучных фактов хоть каплю чего-то важного. За окном сгущались сумерки, и в их серой тишине мерное постукивание ручки по столу звучало неожиданно громко. Молодой человек лениво потёр свою ключицу, кончиками пальцев скользя по тонкой ткани рубашки. Движение было задумчивым, почти машинальным - он даже не осознавал, что делает. Большой палец нащупал край ключицы, надавил, будто проверяя её форму, а затем медленно провёл вдоль кости, ощущая под подушечками пальцев её гладкую, твёрдую поверхность. Тёплая кожа под тканью чуть отозвалась на прикосновение, но Джон не торопился убирать руку. Он лениво помассировал это место - короткими круговыми движениями, несильно, просто чтобы почувствовать под пальцами себя, своё тело, напоминая, что он всё ещё здесь, а не потерялся среди вороха скучных бумаг и бессмысленных записей. Стена перед Харрисом была почти пустой, за исключением небольшой белой доски. Её края слегка затёрлись, а в углах скопилась едва заметная пыль. На гладкой поверхности хаотично красовались короткие отчёты, обрывки мыслей, даты и отдельные имена, написанные быстрым, резким почерком. Чёрный и красный фломастеры пересекались линиями, словно создавая сложную паутину смыслов, но Джон один знал, что в этом бардаке был свой порядок. Фломастеры валялись рядом, на узкой деревянной полке под доской. Колпачок одного из них давно треснул, и теперь держался только за счёт привычки не до конца закрывать его. В нескольких местах на стене вокруг доски виднелись бледные следы от случайных мазков - то ли Джон писал наспех, то ли задумчиво постукивал фломастером, не замечая, как оставляет едва различимые отметины. Харрис перевёл взгляд на неё. Имена Саймона и Джодаха были подчёркнуты дважды. Напротив них - знак вопроса. Веки тяжело опустились. В голове продолжали вспыхивать обрывки раздумий. Их связь была неоспорима, но доказать её - совсем другая история. Всё указывало на то, что Солус пришёл на место Ави не просто так, но Джон не мог вспомнить ни одного момента, когда видел бы их вместе. Они не общались на людях. Ни разговоров, ни жестов, ни даже случайных взглядов. Казалось, будто их дороги никогда не пересекались. Конечно, возможно, Джон просто был занят своими делами и не обращал внимания. В те времена у него хватало забот, и следить за стареющим деканом и тихим управляющим не входило в его планы. Но чем больше он размышлял, тем отчётливее понимал: дело не только в его невнимательности. Их будто бы намеренно разводили в пространстве, оставляя рядом только невидимые нити. Если бы он не знал точно, что Солус пришёл на место Ави, он бы и не подумал связывать их. Джон открыл глаза и тяжело вздохнул. Это было не просто подозрительно. Это было слишком чисто. Ничего. Пустота. Будто кто-то намеренно вымел за Саймоном все следы, оставив лишь сухие, ничем не примечательные сведенья. Харрису, привыкшему разбираться в людях, видеть за поверхностью больше, чем видят остальные, эта пустота казалась почти насмешкой. Управляющий знал его. Без сомнений. Джон никогда не был тенью в толпе. Напыщенный, с дерзкой манерой речи, он выделялся среди учащихся не только своим умом, но и тем, как умел им пользоваться. Надменность, холодный расчёт - его репутация всегда шла впереди него, вызывая восхищение одних и раздражение других. Этот человек-цилиндр казался ему скользкой загадкой, что до ужаса бесило. Ощущение, что он должен был что-то помнить, что-то подмечать раньше, но не делал этого, оставалось навязчивым, как комариный укус. Не в силах больше терзать себя мыслями о Саймоне студент слегка привстал, потянувшись к ящику стола. Движения были быстрыми, точными, словно он уже заранее знал, куда именно потянется рука. Деревянная поверхность скрипнула, когда он отодвинул ящик, пальцы тут же нащупали небольшой предмет среди груды бумажного хлама. Он вытащил его - маленький фиолетовый брелок с гелиотропом. Цветок поблёскивал в тусклом свете, глубокий, насыщенный, будто внутри него застыла капля густых сумерек. Джон провёл подушечками пальцев по холодной поверхности, задержался на мгновение, вглядываясь в оттенки. Это было не просто украшение. Это было напоминание. Маленький, ощутимый кусочек памяти, связанный с человеком, который, сам того не зная, успел оставить в его жизни куда более глубокий след.

Ло.

Джон усмехнулся, едва заметно, почти для самого себя. В груди разлилось знакомое тёплое ощущение, такое редкое среди его будничной сосредоточенности. Он молча смотрел на эмаль, ощущая прохладную поверхность сувенира. Гелиотроп был тяжёлым, массивным для такой мелочи, и всё же казался невесомым в его ладони. Харрис провёл большим пальцем по краю точеного цветка, задержавшись у серебряного крепления. В голове вспыхнуло воспоминание - случайная сцена, отрывок чего-то почти незначительного: Ло, изучающий полки сувенирной лавки, склонив голову в задумчивости. Тогда он даже не заметил, как Джон обратил внимание на его выбор. Наставник медленно выдохнул и зажал брелок в кулаке, чуть сильнее, чем нужно было. Глупо. Смешно. Обычная безделушка, не стоящая того, чтобы он так пристально её разглядывал. Но почему-то он не мог заставить себя просто убрать её обратно. Он встал, глядя в одну точку перед собой, и наконец разжал ладонь. Джон хмыкнул - тихо, с чем-то почти обречённым в голосе. — Идиотизм, — пробормотал он себе под нос. Юноша устало выдохнул и без лишних раздумий плюхнулся на кровать, даже не потрудившись снять рубашку. Матрас едва пружинил под его весом, а подушка лишь слегка смялась, когда он запрокинул голову назад. Брелок всё ещё оставался в его руке, холодный, гранённый, цепляющийся за ладонь. Шатен поднял его над собой, разглядывая в полутёмном свете комнаты. Камень сиял приглушённо, будто вбирал в себя темноту комнаты, оставляя лишь тонкие всполохи искр. Он был красив в своей сдержанности, в этой глубокой, завораживающей простоте. — Точно так же, как.. Джон невольно усмехнулся. Это была тихая капитуляция перед собственными мыслями. Он знал, что загнал себя в этот угол, что позволил себе слишком глубоко увязнуть в том, что не должен был чувствовать. Чем дольше он смотрел, тем больше ему казалось, что он смотрит в глубину чьих-то глаз. Пальцы крепче сжали безделушку, как будто она могла ускользнуть, раствориться в воздухе вместе со всем тем беспорядком, что творился в его голове. Джон глубоко вдохнул, чувствуя, как усталость и тяжесть дня наконец-то начинают накатывать, но вместо того, чтобы позволить себе расслабиться, он лишь закрыл глаза, продолжая прижимать этот маленький кусочек чего-то слишком личного к своей груди. Комната окутала его тишиной - вязкой, плотной, почти удушающей. Ни звука снаружи, ни скрипа половиц, ни шума дома - только ровное, размеренное дыхание и глухое биение собственного сердца. Лёгкий полумрак сливался с этим безмолвием, делая пространство вокруг особенно камерным, замкнутым, будто он находился в отдельном мире, где не существовало ничего, кроме этих мыслей. Взгляд Харриса слегка помутнел. Он даже не заметил, как его дыхание стало глубже.

Ло.

Это имя звучало в его голове приглушённым эхом, вплетаясь в череду образов, которые, будь он в ясном уме, он бы тут же прогнал. Но сейчас он не мог. Вспышками перед глазами мелькали сцены, которых не было. Полуприкрытые веки, тёплый выдох, ладони, задевающие чужую поясницу. Знакомый голос - дрожащий, немного срывающийся, сказанный в тишине, прямо в ухо.. Джон резко моргнул, отгоняя очередное видение, но чувство не отпускало. Оно разливалось по телу, пробегая жаром по позвоночнику, застывая в груди каким-то невыносимым ожиданием. Он тяжело выдохнул, запрокидывая голову глубже в подушку. Цветок из эмали в пальцах казался ледяным, и он вдруг подумал, что, возможно, ему стоит разжать руку. Возможно, стоит выкинуть его вообще. Но вместо этого он продолжал теснить его ещё крепче, позволяя своему сознанию утопать в слишком интимных, слишком реальных фантазиях, от которых давно следовало избавиться. Джон раздражённо провёл ладонью по лицу, стирая с себя эти образы, но они, словно тени, продолжали цепляться за его мысли. Это становилось смешным. Жалким. Унизительным. Он ведь взрослый человек, чёрт возьми, а ведёт себя так, будто Ло - это какая-то неразрешимая загадка, сводящая его с ума. Почему-то у него мелькнула дурацкая мысль, что если бы Ло был цветком, то, возможно, именно таким - тёмным, завораживающим, с переливами, которые можно разглядеть только если смотреть слишком долго. Харрис хотел встать, сбросить с себя это состояние, но тело будто отказывалось слушаться. Всё напоминало липкий, затягивающий сон - тот, в котором хочется двигаться, но ты не можешь. В конце концов, он разжал пальцы и уронил брелок рядом на кровать. Посмотрел на него ещё несколько секунд, прежде чем наконец отвести взгляд в потолок. "Это пройдёт..", — подумал он, без особой веры в собственные слова. Джон медленно проваливался в сон, будто утопая в тёплой, но вязкой тьме. Веки наливались тяжестью, а дыхание становилось ровнее. Тело постепенно расслаблялось, утопая в матрасе, но сознание ещё цеплялось за реальность, упрямо перебирая обрывки мыслей. Он чувствовал, как тишина комнаты окутывает его, убаюкивает, а приглушённый свет уличных фонарей расплывается по стенам размытыми бликами. Мир растворялся, оставляя место чему-то более глубокому - воспоминаниям, чувствам, тем снам, от которых невозможно было отмахнуться. Сознание окончательно уступило темноте. Лето. Жаркое, ленивое, тянущееся, как расплавленный мёд. Воздух дрожал над раскалёнными улицами, а где-то в стороне слышался приглушённый смех. Они стояли на террасе - он и Саймон. — Не смотри на меня так, — голос был лёгким, почти насмешливым, но в нём сквозило что-то ещё. — Как? — Джон прищурился, но ответ прекрасно знал. Саймон фыркнул, делая вид, что не придаёт словам значения. Он откинулся назад на стул, вытягивая ноги, снимая цилиндр и разглядывая тёмное небо. — Словно ты хочешь меня разгадать, — лениво бросил он. Джон не сразу ответил. Он просто смотрел. В тот момент Саймон казался чем-то неуловимым - смесью полутонов, теней и света. Летняя ночь делала его мягче, чем он был обычно, но это не значило, что он позволял приблизиться. — Может, — наконец ответил Джон, чуть склонив голову. — Но ты сам усложняешь задачу. Саймон усмехнулся, но в его глазах промелькнула тень - на миг, на секунду. — Ты уверен, что тебе нужно это знать? Харрис лишь кивнул. Сон дрогнул, словно кто-то смахнул пыль со старого кадра плёнки. Но даже сквозь зыбкость юноша ощущал этот момент слишком ясно. Как будто именно он был отправной точкой всего, что случилось дальше. Внутри сновидения что-то резко переменилось. Как если бы кадр фильма вдруг вспыхнул, и мир вокруг изменился. Всё поглотила яркая вспышка, которая обрушилась на глаза и ослепила, заставляя на секунду забыться. Мгновение - и картинка меняется, сцена трансформируется, всё теряет контуры и снова обретает их. Сейчас Джон ощутил, как его сознание выкристаллизовывает воспоминание, как огонь, вспыхивающий с новой силой. Картина прошлого - будто из холодной тьмы, мгновенно заполнившая всё его восприятие - всколыхнула чувства и детали, в которых не было ни напряжения, ни усталости. Они двигались как живые, почти осязаемые, наполняя пространство. Заскрежетал звук, похожий на шорох бумаги, когда кадры менялись, влекли за собой движение, дыхание - всё стремительно и уже неумолимо. Тот вечер был на удивление тёплым, но напряжение, витавшее в воздухе, делало его прохладнее. Саймон, в своём неизменно выдержанном тоне, пытался привлечь внимание к проблеме, а Джон в ответ едва ли скрывал раздражение.

— Какое мне дело до истории какого-то дуралея, Саймон? — сквозь зубы бросил Харрис, скрещивая руки на груди. — Какая мне от этого выгода? Я не хочу этим заниматься. Солус лишь усмехнулся. Он знал, что такие вещи Джон говорил скорее по привычке, чем по убеждению. — Ох-хо, юный Джон, — в голосе Саймона скользнуло что-то игриво-ироничное. — Ло - очень усердный малый, раз уж сама верхушка за него ручается.. Пожалуйста, подумай над предложением. Воспоминание затухало, оставляя после себя странное послевкусие. Джон видел всё это, словно снова переживал, но теперь - с запоздалым осознанием. В тот момент он понятия не имел, насколько глубоко увязнет в этом решении. Пазлы в голове начали складываться медленно и постепенно, будто он собирал сложную мозаику из отрывочных фрагментов. Всё начинало принимать форму, и в тот момент осознание пришло с тяжёлым и почти болезненным чувством, как будто что-то глубоко оскорбляло его. "Джодах - верхушка, что ручается.." — его мысли перекликались, и каждая из этих фигур стала частью картины, которая формировалась перед глазами. Вспышка вернула его к тому моменту, когда Саймон поручил ему вести факультатив, и что-то внутри Харриса буквально схватило его за горло. "Племянник Ави.. Поручение в наставничестве.. Ло." Этот непростой студент, который становился всё более и более важной частью его жизни. Но почему он должен был столкнуться с этим? С поручением вести его занятия? Почему именно он, почему Джон, а не кто-то другой? Это было явно предназначено, чтобы затруднить его существование. Бывший наставник не знал ни жалости, ни сострадания. В его глазах было только желание доминировать, подтолкнуть, унизить Харриса и показать, как его место - лишь инструмент для выполнения чужих прихотей. "Какой наглый, холодный расчёт.." — осознание этого чувства вызвало волну шока, которая так сильно сжала грудь Джона, что на мгновение ему стало трудно дышать. Всё это было устроено так, чтобы снова поставить шатена в низкое положение, снова использовать его для исполнения чужих задач, с тем, кто был ему чертовски дорог. С тем, кого хотел отчаянно защитить. Но что больше всего ранило, так это то, что Ло оказался в центре всей этой игры заведомо, до того, как Харрис узнал кем Джодах приходиться юноше, до того, как осознал свои чувства. До того, как.. Ави решил попытать судьбу-злодейку: сшить два несовместимых лоскута воедино; завязать нити в крепкие, удушающие петли, просунув в них два лица - племянника и бывшего подопечного. Джодах ничего не знал о сложной и опасной динамике, которая завязалась между двумя юношами, что делало понимание ситуации травмирующей. Джон открыл глаза, сквозь туман воспоминаний. Всё ещё тяжело дыша, он стремился к столу, словно это единственное, что могло помочь ему взять себя в руки. С трудом он поднялся с кровати, ощущая, как ком в горле не даёт спокойно говорить. Усевшись и взяв ручку, он принялся быстро записывать всё, что всплыло в памяти - мелкие детали, которые должны были остаться в его сознании. Руки немного дрожали, но он всё равно писал. Саймон.. Джодах.. Ло.. Слова выводились с нажимом, с каждым завитком Джон чувствовал, как напряжение растёт внутри. Он понимал, что не должен забыть об этом наутро - как бы ни было тяжело. Всё, что с ним произошло, и всё, что привело его к этой точке, требовало осознания. Хотелось сделать что-то резкое, что-то, что могло бы дать хоть какое-то облегчение. Харрис продолжал записывать, его движения становились всё более механическими, слова сливались, не задерживаясь в голове, будто они сами шли по листу бумаги. Он знал, что разговор с Саймоном нельзя было бы миновать, но почему-то ощущение безысходности всё глубже охватывало его. С каждой буквой, с каждой фразой, которую он вывел - мысли ускользали, растекались, как вода сквозь пальцы. Чувство, что всё это происходит и не могло быть иначе - становилось всё сильнее. Рука с ручкой казалась неподъёмной. Он был слишком измотан, чтобы осознавать, что мысли давно скатились в пучину. Шатен чувствовал, как голова становилась тяжелой, а глаза слипались. Ноги не слушались, а дыхание становилось всё более поверхностным, как если бы он был на грани между сном и реальностью. Не заметив, как это произошло, Джон оказался уже на столе. Ручка выпала из его ослабевшей руки, и он с какой-то странной безразличностью смотрел, как она катится по столу и падает на пол. Тишина в комнате казалась ненормальной, он всё ещё ощущал этот невыносимый груз в груди. Слишком много мыслей, слишком много разочарований. И даже сейчас, когда его сознание уже дремало, Джон не мог выкинуть из головы весь этот сумбур в его жизни. Он лежал, закрыв глаза, не желая продолжать, но не в силах остановиться.