Между шпаргалками и признаниями

Салон такси был тесным, с лёгким запахом дешёвого освежителя воздуха, который пытался заглушить горький аромат табака. На передней панели ярко мигал электронный счётчик отсчитывая километры и копейки, а из динамиков тихо доносилась музыка - глухой фон, который никак не помогал заглушить собственные мысли. Ветровое стекло покрывал тонкий слой пыли, на панели поблёскивали выцветшие игрушки, которые болтались на тряпичных верёвках. Джон откинулся на жёсткое сиденье, чувствуя, как ткань обивки скрипнула под его спиной. Водитель мельком глянул на него в зеркало, но, увидев угрюмое лицо, решил не задавать лишних вопросов. Каждое движение автомобиля - поворот, торможение - отзывалось в нём ещё большим напряжением. Нога нервно постукивала о резиновый коврик, создавая едва уловимый ритм, который становился всё быстрее, отражая беспокойство, которое бурлило внутри. Он заметил, что это не помогает, и с усилием прижал ладонь к своему колену, пытаясь унять внутреннее беспокойство. Пальцы крепко впились в ткань брюк, оставляя на материале едва заметные заломы. Ткань под его рукой казалась тёплой и грубой и каждый сантиметр кожи будто ощущал её шершавость. Мышцы напряглись, он сжимал колено так сильно, что пальцы побелели. Вдавливаясь в ткань, они образовали складки, что едва заметно повторяли контуры его руки, будто пытаясь оставить след на одежде. Казалось, если бы он мог сжать ещё сильнее, то просто растворился бы в этом давлении, как будто это могло как-то помочь, могло разрядить ту бурю, что разгоралась внутри. Шатен тяжело выдохнул, скользнув взглядом по стеклу, за которым медленно исчезает город, рассыпаясь в размытые блики в каплях талого снега. Всё казалось чужим, шумным, ненужным. Собственные мысли звучали громче, чем урчание мотора, чем гул убывающей улицы. Он привык действовать. Привык показывать, а не говорить. Привык, что его понимают без слов. Но сейчас этого было недостаточно. Сейчас он чувствовал, что если не скажет, если не вытащит наружу всё, что рвёт изнутри - он просто утонет в чувствах. Находка в архиве уже спутала ему все карты. Она перевернула всё, что он знал, что принимал за истину. Но в конечном счёте это была лишь деталь в общей картине. Отец ему был омерзителен, а его связь с управляющим общежитием лишь придавала задора. Самое страшное было не в этом. Самое страшное - это признаться. Признаться, что Ло действительно стал для него важнее, чем он когда-либо готов был допустить. Признаться, что вся его решительность, вся уверенность, весь образ наглого и непоколебимого человека рассыпается в прах, стоит ему подумать о упрямом, искреннем и наивном дуралее, который, конечно же, сейчас наверняка сидит под грудой одеял и мучает себя учёбой. Джон стиснул челюсти, ладонь всё ещё крепко вжималась в колено. Он не мог себе позволить трусить. Знал, что слова были ненадёжным инструментом для него, что язык мог предать в самый неподходящий момент, но другого выбора не оставалось. Кинематографический кадр в голове, воспоминание - слишком ясное, слишком осязаемое. Ло, сидящий на лабораторном стуле, сутулый от прохлады, но согретый тяжёлой тканью чужого пальто. Оно было слегка великовато, сползло с его плеч во время гневного размахивания руками, открывая ключицы, и контраст между шероховатой тёмной тканью и бледной кожей был болезненно красивым. А потом - тепло ладоней. Осторожное, бережное прикосновение к лицу наставника, словно Джон был чем-то хрупким, чем-то, что нельзя спугнуть. Он чувствовал пальцы Ло на скулах, у висков, скользящие к подбородку. Чувствовал, как тот отзывался на поцелуй, как позволял себя вести, но не был пассивен - не ломался, не дрожал, а просто принимал это так, будто иначе быть и не могло. Почему именно это всплыло в голове сейчас? Почему его сознание так отчаянно пыталось доказать ему, что он прав, что всё это действительно было чем-то настоящим? Джон выдохнул так резко и громко, будто пытался изгнать из себя демона - или, по крайней мере, сбить поток опошляющих рассудок мыслей. Водитель чуть не дёрнул руль и, не скрывая озадаченности, уставился в зеркало заднего вида. — Живой? — осторожно поинтересовался он, будто везёт не человека, а заклинателя, случайно выпустившего собственную душу. Но шатен лишь моргнул, явно не ожидая такого эффекта от простого выдоха. Он молча кивнул, а затем, поразмыслив, всё-таки добавил: — Просто.. дышу. — Ага, а я думал, роды принимаете. — Водитель покрутил головой, бурча что-то о "странных клиентах" и "вот, ещё инфаркт от пассажира ловить" Джон, чувствуя себя идиотом, вдавился в сиденье и старался дышать потише, но всё равно не был уверен, что не спровоцирует ещё одну несанкционированную атаку на нервы водителя.

***

Такси резко притормозило, и дверь тут же открылась, как будто сама система автомобиля решила: "Всё, Харрис, твой выход". Шатен даже не успел до конца осознать, как оказался снаружи, а водитель, недовольно буркнул что-то вроде "удачи с дыхательными практиками" укатил, оставив его одного посреди ноябрьской хляби. Под ногами чавкнула каша из подтаявшего снега, воды и, возможно, чьих-то утраченных надежд. Лужи беспорядочно раскинулись по двору, перемежаясь островками грязного льда, словно кто-то пытался слепить пазл, но запутался в концепции. Туфли моментально вдавились в слякоть, и Джон почувствовал, как холодная влага пробралась сквозь подошву, моментально убивая остатки его терпения. Если бы кто-то наблюдал за ним со стороны, то наверняка решил бы, что Джон только что вышел из военного вертолёта, десантировался в тыл врага и теперь оценивает масштабы бедствия. На самом деле он просто пытался не упасть лицом в грязь - как в буквальном, так и в переносном смысле. Абсурдность ситуации только росла: он сорвался с занятий, влетел в аптеку как одержимый, чуть не довёл до инфаркта таксиста, а теперь стоял тут, в слякоти, как персонаж дешёвого романа, которому осталось только встряхнуть волосы в слоумо. Он поджал губы, втянул носом морозный воздух и, крепче сжав пакет с лекарствами, решительно зашагал к двери общежития, оставляя за собой глубокие мокрые следы. Стоя по щиколотку в жиже из снега, Харрис подозрительно скосил взгляд на окно у двери злополучного мужского корпуса. Его план проникновения сюда не предусматривал стадии "стою и смотрю, как полный идиот", но, тем не менее, вот он, прилипает взглядом к стеклу, словно персонаж шпионского фильма категории "очень плохо" Он медленно наклонился вперёд, всматриваясь в тёмное нутро вахтёрской. Никого. Пусто. Даже характерного скрипа старого кресла не было слышно - та самая бабка-вахтёрша, что обычно сверлила студентов взглядом, видимо, решила устроить себе внеплановый выходной. Но стоило ему чуть сильнее перенести вес, как нога предательски погрузилась в слякоть. Джон судорожно взмахнул руками, пытаясь сохранить баланс, но выглядело это скорее так, будто он не заглядывал в окно, а исполнял неуклюжий танец на обледеневшем козырьке. — Отлично, — выдохнул он, едва удержав равновесие. Теперь он не выглядел как человек, которому кровь из носу нужно в общежитие, а скорее как какой-то нелегальный нарушитель границы, рассчитывающий на амнистию. Не сомневаясь Харрис потянул за ручку двери и уверенно шагнул внутрь. Дверь закрылась за ним мягким, но глухим щелчком, отрезая от внешнего мира. Внутри было.. странно. Не просто тихо, а пугающе беззвучно. Никакого шума, ни звуков шагов на лестнице, даже далёких голосов студентов, которые слонялись по коридорам, прогуливая пары. Только пустота. Хуже всего было отсутствие основного освещения. Обычно лампы в холле горели всегда, пусть даже вполнакала, но сейчас.. только автомат с кофе пёстро сиял в темноте, его дисплей переливался, мигая и заманивая к себе, как единственный живой объект в этом пространстве. Джон нахмурился, сдвинув шарф ближе к шее. Всё это ему не нравилось. Напоминало декорации к какому-то неудачному инди-хоррору, где всё ещё спокойно, но где-то за углом вот-вот что-то произойдёт. Каждый шаг гулко разносился по пустому холлу, будто эхо пыталось заполнить зияющую тишину. Полированный пол под ногами предательски выдавал его присутствие, и чем дальше он продвигался, тем сильнее чувствовал, как эта тишина становится осязаемой. Здесь не было ни шорохов, ни приглушённых голосов из-за стен, ни скрипа дверей - ничего, что обычно сопровождало даже самое ленивое утро в общежитии. Казалось, он попал в пространство, которое было заброшено, но ещё не осознало этого. Свет кофейного автомата отбрасывал на стены причудливые прерывистые блики, придавая пустому помещению ещё большую нереальность. Даже воздух казался другим - застоявшимся, застывшим, как если бы общежитие не дышало. Он шагнул к вахтёрской будке, и этот короткий, незначительный путь растянулся в длину, словно ноги отрывались от пола с задержкой. Джон стиснул зубы, надеясь, что за стеклом сидит хоть кто-то, кто объяснит ему, какого чёрта здесь вообще происходит. Но Джоди Арист там не было. Будка вахтёрши оставалась пустотой, как и всё здание на первый вид. Окно с мутным стеклом отражало лишь его собственное лицо, исказившееся под углом так, что Джон выглядел ещё более напряжённым, чем себя ощущал. На столе валялась раскрытая тетрадь с какими-то записями, но рядом не было ни ручки, ни признаков того, что кто-то недавно здесь находился. Шатен слегка подался вперёд, внимательно всматриваясь внутрь, надеясь заметить хоть какие-то следы присутствия. Может, чашка чая? Оставленный телефон? Но ничего, кроме мерцающего экрана старенького монитора, не выдавало жизни. Он выпрямился, провёл ладонью по затылку и глухо выдохнул. Отлично. Ему ведь это только на руку, да? Пройти незамеченным в 93 комнату, а там - дело за малым - навестить "самого больного в мире человека" Сзади послышался раскатистый, уверенный голос, от которого у Джона на долю секунды похолодело внутри. — Ну и долго же до тебя доходило, Харрис. Он не вздрогнул, но напрягся, медленно развернувшись на каблуках. Лицо оставалось невозмутимым, но пальцы, державшие пакет с лекарствами, чуть сильнее сжали шуршащий целлофан. Мужчина. Широкие плечи. Пронзительный взгляд. Узнаваемый тембр, знакомая манера держаться. Не то чтобы Джон радовался этой встрече, но уж лучше столкнуться с ним, чем продолжать барабанить в закрытую дверь, изображая безнадёжного гостя. Щелчок - и жёлтый, резкий свет вырвал из темноты детали пустого холла. Лампы замигали, несколько раз вспыхнув с едва слышным гулом, прежде чем окончательно залили пространство ровным светом. За углом у выключателя, словно материализовавшись из воздуха, стоял человек. Саймон Солус. Он не выглядел ни удивлённым, ни напряжённым - скорее, напротив, держался так, будто давно знал, что Джон появится именно здесь, именно сейчас. Добродушная полуулыбка тронула его губы, в глазах вспыхнул знакомый хитрый огонёк. Он не торопился что-то сказать первым, давая Харрису мгновение осознать ситуацию. Только спустя пару долгих секунд он медленно кивнул в знак приветствия. Солус выглядел так, словно только что сошёл со страниц старого журнала - аккуратный, подтянутый, в своём неизменном элегантном стиле, но с той долей небрежности, которая делала его образ более живым - густой бородой и усами. Розовый пиджак сидел на нём безупречно, подчёркивая широкие плечи и прямую осанку. Под ним - светлая рубашка, расстёгнутая на одну пуговицу, будто бы он нервно поправил её перед встречей. Но самое любопытное - на месте бутоньерки у него на лацкане был приколот миниатюрный декоративный листочек с брошью-оберегом в форме цветка папоротника. Она выглядела старинной, будто передавалась из поколения в поколение. Золотистые линии переплетались в сложный узор, а в центре мерцал крохотный камень - то ли янтарь, то ли тёмный кварц. — Вижу, ты всё так же внимателен к деталям, — произнёс он, перехватив взгляд Харриса, явно остановившийся на брошке. — И всё так же не умеешь скрывать напряжение. Джон не стал говорить. Не сейчас. В голове роилось слишком много вопросов, но у него не было ни малейшего желания их задавать. Не в этот момент. Вместо ответа он лишь слегка приподнял пакет с лекарствами, ненавязчиво, но достаточно заметно, чтобы привлечь внимание управляющего. Саймон склонил голову, на мгновение его глаза задержались на белесой аптечной упаковке, и в них мелькнуло нечто вроде удивления. Молча, он снял с головы свой неизменный цилиндр и покрутил его в руках, явно обдумывая увиденное. Словно представление о прибытии Харриса в его голове вдруг дало трещину. — Так ты не ко мне, Джон? Или для чего тебе нужны медикаменты?.. — наконец, негромко протянул он, чуть приподняв бровь. Они оба на секунду умолкли. Глаза шатена встретились с играющим, изучающим взглядом управляющего. Он почувствовал, как к горлу подкатывает что-то острое, то, что пыталось вырваться наружу, как если бы все вопросы, на которые он не мог найти ответ, вдруг слились воедино. Парень нахмурился, сдержав порыв сказать больше, чем хотел. — Я бы хотел разобраться с тобой, — проговорил он, чувствуя, как слова тяжелы, — но сейчас есть вещи важнее, чем разговоры о прошлом. Саймон, казалось, не ожидал такой прямоты, его глаза вдруг распахнулись так широко, что даже не обрамлялись ресницами. Он задержал взгляд на Харрисе, словно пытаясь понять, не шутит ли тот, но вскоре заметил, как Джон резко шагнул в сторону, готовый подняться наверх. Мужчина выдохнул, и на его губах расплылась усмешка, словно играющая тень, скрывающая что-то более глубокое. Затем, громко хохотнув, он подался вперёд, чуть наклоняя голову. — Ну.. что ж, — сказал он, глядя на уходящего Джона с явным удовлетворением, — если всё уладится, подойди ко мне в кабинет. Первый этаж, последний кабинет в конце коридора. Я буду там, не торопись. Тебе есть о чём подумать. И, не дождавшись ответа, он развернулся, медленно покидая холл, оставив Харриса с ощущением, что это не конец, а скорее начало чего-то гораздо более сложного. Джон нахмурился, отмахнувшись от Саймона, словно тот был навязчивой мухой. Нервно встряхнув плечами, он направился к лестнице, ощущая, как напряжение внутри растёт с каждым движением. Мысли путались, как клубок ниток, не давая сосредоточиться. Он слышал слова Солуса, но они казались ему неуловимыми и странными, как эхом отголоски разговоров, не имеющих смысла. В голове шатена разгоралась настоящая буря, смешиваясь с его предположениями о том, что может скрывать Саймон, с его манерами и этой странной неумолимой загадочностью. "Баталии", — сжав зубы, Джон прокрутил в голове. Именно так он представлял себе встречу с ним. Не радушный приём, не тихий разговор, а что-то более острое и болезненное. Он понимал, что слова Солуса могут быть заготовками для того, чтобы лишить его уверенности. Этот человек умел пробудить в людях сомнения, он был как тень, всегда настигал в нужный момент. Шаги по лестнице стали быстрее, и Джон едва замечал, как его пальцы вжимались в перила, вцепляясь в них с той силой, словно надеялся получить опору, которая поддержала бы его внутренне. Эмоции смешивались с ощущением гнева и тревоги, заставляя его сердце биться быстрее. Всё это было странно, неожиданно, но он не мог позволить себе остановиться - Ло был для него важнее, чем всё остальное. Он искал комнату. Взгляд устремился на таблички с номерами дверей, которые он проходил. Каждая дверь, каждая цифра, казалось, были для него важнее предыдущей. Шум шагов эхом разносился по пустому коридору, отражаясь от холодных стен. Джон чувствовал, как его пульс ускоряется, когда он снова взглянул на номер - снова не тот. Он едва сдерживал нетерпение. Харрис поднимался всё выше, взгляд напряжённый, а дыхание всё более тяжёлое - резко обогнул угол, и вот, наконец, он увидел нужную дверь. Номер 93. Глаза жгло от напряжения, дыхание становилось всё глубже, как будто каждая секунда в этот момент могла определить всё. Он прижал ладонь к холодной поверхности двери, чувствуя, как кожа немного зябко касается древесины, сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он облегченно хохотнул, сравнивая поиски комнаты с длиной в целую жизнь. Сглотнув, Джон почувствовал, как его грудь сжалась - лёгкие начали вздымать её в попытке восстановить дыхание. Слова все куда-то испарились, и вот стоял он перед этой дверью, и всё, что могло прозвучать, казалось глупым. Бессмысленным. Но тем не менее, он был здесь. Момент был неотвратим. Молодой человек сжал дверную ручку, чувствуя её холодную поверхность под пальцами. Лёгкое движение, и ручка поддалась без усилия, с бесшумным щелчком, словно сама дверь ждала его. Он не ожидал, что она откроется так просто, как если бы пространство за ней было готово принять его без лишних вопросов. Тишина внутри гостиной была непробиваемой. Впрочем, её нарушали только слабые звуки улицы и редкие скрипы старой мебели. Свет, проливавшийся через окно, тонкой полосой ложился на пол. Стены были украшены постерами, но это был тот самый знакомый беспорядок, который мог бы принадлежать только Ричарду - так думалось Джону. Проходя вглубь взгляд упал в угол. На виду, стояла гитара с изогнутыми струнами, похожая на чуть запущенный инструмент, который не трогали долго. Рядом с ней - несколько проводов, случайно забытые после работы с девайсами. На полу валялись гантели - блестящие, будто их кто начищал перед использованием. Казалось, здесь жили не только вещи, но и сама хаотичная энергия, в которой всё было на грани порядка и бардака. Здесь не было того ощущения чуждости. Наоборот, каждый элемент, даже неухоженные вещи, говорили о людях, которые здесь жили, о их жизни. Взгляд скользнул по узору дальней дверной рамы. Джон медленно поднял руку и, не находя другого выхода, открыл её. Дверь не заскрипела. Он осторожно распахнул её, как будто опасаясь нарушить нечто очень хрупкое. В дверном проёме появился его силуэт, а через него - каштановая шевелюра, что мелькнула на фоне тусклого света с окон гостиной. Джон, почти невольно, прикрыл двери за собой, не желая нарушить тишину, которая царила в комнате. Он шагнул вперёд, чувствуя, как пол под ногами слегка прогибается под его шагами. Ло лежал у окна, укутанный с головой в тёплые одеяла, создавая впечатление маленькой уютной крепости среди холодной, затянувшейся дремоты. Его лицо было спокойно, он спал глубоко, не шевелясь. Румянец на его щеках говорил о температуре, но, несмотря на это, он выглядел умиротворённо. Вьющиеся волосы мягко облегали его лоб и шею, иногда, будто живые, спадали на подушку, придавая ему совсем уж беспомощный, но такой привлекательный вид. Джон стоял неподвижно, его взгляд, не в силах оторваться, скользил по изгибу лица. Ло был настолько близким, настолько желанным в этот момент, что наставнику казалось, что он не в силах удержать это ощущение в себе. На тумбе рядом с кроватью стоял гранённый стакан воды, небольшая вазочка с цветком - оранжевые лепестки слегка покачивались в воздухе от малейшего движения в комнате. Рядом с вазочкой, будто на витрине старого антикварного магазина, красовалась бутылочка с баркасом внутри - крошечный кораблик, заключённый в стеклянные стены, с маленькими парусами, которые никогда не наполнятся ветром. Смятые бумажки были разбросаны тут и там, как следы беспокойных мыслей, которые их создали. Джон смотрел на всё это, и что-то тёплое сжало его грудь. Он опустил взгляд на оранжевый цветок, его яркие лепестки казались почти светящимися в полумраке комнаты. Он ухмыльнулся, осознавая насколько сильно его слова в Сайклрайзе повлияли на юношу. Ло, казалось, чувствовал чужое присутствие - зажмурился в дрёме, распахнул голубые стеклянные глазки и медленно моргнул, едва заметно шевельнувшись под одеялами. Ресницы дрогнули, щека слегка прижалась к подушке, а взгляд был всё ещё затуманен сном. Ло не сразу сфокусировался, скользнув по комнате взором, он задержался на силуэте у кровати. Несколько долгих секунд ушло на осознание, но, как только он понял, кто перед ним, его стеклянные глаза расширились. Он слабо приподнялся, будто хотел что-то сказать, но горло пересохло, и лишь беззвучный выдох сорвался с губ. Взгляд юноши скользнул дальше, к двери, будто проверяя, один ли Джон, не привёл ли с собой кого-то ещё. Но никого больше не было. Только Харрис, с его чуть нахмуренными бровями, с острой, почти неловкой заботой в глазах, с пакетом лекарств в руках. Ло снова моргнул, ещё раз, на этот раз чуть дольше, будто убедившись, что перед ним действительно Джон, а не игра больного сознания. Казалось, он никак не мог поверить, что тот действительно здесь. — ..Ты, — сипло выдохнул он, голос был охрипшим, застрявшим в комке сна и болезни. Джон хмыкнул, чуть приподняв одну бровь. — А кто ещё? — Он покачал в руке пакет с лекарствами. — Санта-Клаус? Ло не рассмеялся, но уголки его губ дрогнули, будто всё же оценил попытку пошутить. — Что ты тут делаешь? — Разве не очевидно? — Джон сел на край кровати, аккуратно поставив пакет рядом. — Ты выглядишь так, будто к тебе заходила смерть, а потом оставила записку "вернусь позже" Харрис медленно поднял руку и, почти неслышно вздохнув, провёл пальцами по спутанным тёплым прядям. Волосы Ло были мягкими, лёгкими, рассыпались под его ладонью, когда он аккуратно убрал их со лба, открывая вспыхнувшую лихорадочным румянцем кожу. Касание было осторожным, тёплым, и Ло чуть дёрнулся от неожиданности. Он застыл, поймав взгляд наставника. В глубине его стеклянно-голубых глаз читалось искреннее изумление, как будто он сомневался - это происходит на самом деле или лишь сонный бред. — Горячий. — Джон лишь приподнял бровь и едва заметно сжал губы, словно оценивая его состояние. — Горячий, как сковородка, — пробормотал он, не убирая руки. — И взгляд такой, будто пытаешься вычислить, настоящий я или очередной глюк. Всё бы ничего, если бы юноша не продолжал смотреть на него так, будто действительно не был уверен в ответе. Студент потушился, заметно краснея. Он и сам не сразу понял, от чего его щёки вспыхнули ещё сильнее - от жара, что лихорадочно бегал по телу, или от осознания, что Джон был рядом.

Здесь. Сейчас. Близко.

Разум плыл, словно в тёплой, вязкой воде, но даже сквозь туман лихорадки он ощущал каждое движение наставника. Чувствовал, как его пальцы уверенно скользнули со лба, придерживают его затылок, как касаются кожи, чуть холодные и совершенно реальные. Ему не чудилось - Харрис действительно здесь. Мысль об этом ударила по нему новой волной температуры. Он зажмурился, пытаясь справиться с пульсирующим жаром в висках, но стоило снова поднять глаза на Джона, как что-то внутри предательски сжалось. — Ты правда здесь?.. — голос был тихий, хрипловатый, почти потерянный. Наставник лишь улыбнулся, глядя на мятежное выражение лица напротив. Он медленно подвёл руку к краю одеяла, осторожно подцепил плотную ткань и начал отгибать её, словно боялся, что Лололошка рассыплется от одного неосторожного движения. Тот слегка поёжился от амплитуды температур, но, кажется, не нашёл в себе сил возразить - только тихо выдохнул, напряжённо следя за каждым жестом. Харрис скользнул ладонью под его спину, пальцы пробрались под мягкую ткань пижамной рубашки, коснувшись горячей кожи. Почувствовав, как Ло вздрогнул, он сжал челюсти, собираясь с терпением, свободной рукой поддержал за плечо, готовясь осторожно приподнять. — Давай без сопротивления и глупостей, ладно? — пробормотал он шутя, поднимая его вверх. Ло поморщился, едва слышно прокряхтел, но всё же повиновался - пусть и слабо, вялым движением подтянувшись к нему. Мышцы дрожат от слабости, а суставы протестующе ноют, когда он неуклюже пытался помочь себе, вцепившись в предплечье наставника. — Ты весь из болевых точек состоишь? — хохотнул Харрис, но не ослабил хватку, мягко притягивая ослабленное тело к себе. Ло что-то пробормотал, слова утонули в его собственном сиплом дыхании. Он буквально осел на Джона, бессильно уронив голову куда-то в район чужого плеча. Щёки пылали - он чувствовал это сам и от этого хотелось или спрятаться под одеяло, или совсем уж сдаться ощущению, перестав бороться с собственным смущением. Юноша не сразу осознал, что делает. Всё казалось приглушённым, размазанным, как пейзаж за запотевшим стеклом. Голова безвольно склонилась к шее наставника, а губы тронула слабая улыбка - бездумная, бредовая.

Тепло. Надёжно.

Он вздохнул глубже, вбирая в себя запах - что-то прохладное, терпкое, приятное. Чужая кожа была так близко, что тёплый выдох юноши коснулся её напрямую, вызвав едва заметную дрожь в теле Харриса. Ло, кажется, даже не замечал этого - просто отдыхал, просто позволял себе быть слабым. В тот момент наставник застыл, не двигаясь и, казалось, даже не дыша. Мурашки пробежали по затылку, вспыхнули искрами по позвоночнику: собственное бледное лицо предательски окрасилось еле заметным румянцем. Он стиснул зубы, напряжённо выдохнул, но не отстранился. Одной рукой шатен поддерживал подопечного под лопатки, чтобы тот не сполз ниже. Горячее тело тяжело навалилось на него, словно не в силах удержать даже собственный вес. Комнату наполнил тихий, едва слышный шорох - это Джон ловко расправлялся с блистером, ногтем поддевая упаковку, выдавливая таблетку в ладонь. Звук был до нелепости бытовым, привычным, но в этой тишине, среди приглушённого света и лихорадочного жара, казался слишком громким. И тут же его перекрыл короткий смешок. Лололошка. Он захихикал, едва осознавая сам, что делает, вжимаясь лбом в чужую шею так, что Харрис ощутил, как жар Ло только усилился. Температура, словно разросшись, окутывала, проникая в каждую клетку, мешая соображать. Казалось, что даже воздух в комнате был густым, липким, тяжёлым, будто Ло плавился прямо в крепких руках, теряясь в этой сонной, жаркой неразберихе. — Эй-эй-эй, не отрубайся, — негромко предупредил наставник, чуть встряхивая его, но Ло что-то бубнил себе под нос - глухо, растянуто, будто только что проснувшийся ребёнок, вытягиваясь и снова кладя голову на чужие плечи. Губы предательски касались тонкой кожи, задевая её при каждом выдохе горячим воздухом. Ощутимо - достаточно, чтобы мурашки вновь прошлись по затылку. — И не мурчи мне в шею, — Джон в замешательстве отодвинул юнца от себя, придерживая его за плечо одной рукой. — Открой рот, — спокойно попросил он, удерживая в пальцах таблетку. Лололошка подчинился, слишком послушно. Губы чуть приоткрылись, мягкие, тронутые лихорадочным румянцем. В уголках не было напряжения - только ожидание. Глаза полуопущены, ресницы дрожат, дыхание тёплое, короткое, словно он ждал..

..Поцелуй.

Это не могло не показаться Джону забавным. Он замер, поймав этот невольный порыв - искренний, почти невинный в своей доверчивости. Глухой, смущённый смешок сорвался с его губ, но он тут же подавил его. Осторожно, нежно, Джон завёл ладонь под затылок подопечного, касаясь разгоряченной кожи, и вложил таблетку в рот. Затем, без суеты, взял стакан с тумбочки и плавно поднёс его к губам юноши. Ло пил медленно, кончиками пальцев едва касаясь его запястья, а Джон, сам того не замечая, задержал дыхание. Это не могло в какой-то степени.. умилять? Как только таблетка скользнула в горло, Ло резко поморщился, а затем безудержно, возмущённо фыркнул, да так недовольно, что Харрис едва не рассмеялся - тот не просто протестовал, он выражал своё негодование совершенно бесстыдно, не скрывая эмоций. Лихорадка, кажется, делала его более раскрепощённым, стирала привычные границы. Ло не пытался сдерживаться, не задумывался о том, как выглядит со стороны. Было в этом состоянии что-то.. живое. Тёплое. Совершенно неподдельное. Чуть покачав головой, и, придерживая юнца за затылок, наставник мягко опустил его обратно на постель. Под головой Ло перина сомкнулась, будто податливое облако, принимая его вес с лёгким, едва слышным шорохом. Ткань простыни натянулась, обнимая очертания тела, а пуховая подушка мягко прогнулась под затылком, подстраиваясь, убаюкивая. Лололошка всё ещё выглядел надутым, но веки его заметно дрогнули, тяжелея от усталости. Ладонь наставника задержалась на чужом затылке на мгновение дольше, чем следовало бы, прежде чем осторожно убрать её, наблюдая, как Ло, словно недовольный кот, чуть глубже зарывается в тепло постели.

***

В тишине комнаты мягко и размеренно отсчитывали время настенные часы. Каждое тихое тик растворялось в воздухе, уступая место следующему так, создавая неспешный, почти убаюкивающий ритм. Звук был негромким, но неизбежным, словно спокойное дыхание пространства. Стрелки не спешили, уверенно двигаясь по кругу, и этот мерный ход наполнял комнату особым уютом - тёплым, как мягкий свет ночника или догорающие угли в камине. Пальцы осторожно скользнули по мягким волнам волос, пробираясь сквозь тёплые, чуть спутанные пряди. Кончики локонов подрагивали от движения, послушно огибая подушечки пальцев, отзываясь на прикосновение. Волосы оказались шелковистыми, мягкими, с тонкой упругостью, как будто впитав в себя тепло сновидений. Ладонь медленно прошлась по ним, разглаживая, перебирая, задерживаясь на чуть более густых завитках, а затем вновь плавно отступила, оставив после себя едва заметное, согревающее движение. Ло дышал ровно, мягко, с лёгким сопением, которое становилось чуть глубже на вдохе и затихало на выдохе. Его губы приоткрылись, дыхание тёплой волной касалось подушки, а ресницы остались недвижимы, даже когда пальцы осторожно проходились по его густой шевелюре. Джон гладил его так долго, что любое, даже самое лёгкое прикосновение должно было бы разбудить, но юноша не реагировал. Не вздрогнул, не повёл головой, не нахмурился - податливый, доверчивый, полностью растворённый во сне. Каждый новый вздох был таким же мирным, как и предыдущий, и, казалось, ничто не могло вывести его из этого безмятежного состояния. Тонкие пряди волос чуть шевелились под движением ладони, позволяя прикосновениям оставаться естественной частью своего отдыха. Джон невольно улыбнулся, разглядывая безмятежное выражение лица. В этом сне было что-то трогательное, что-то, что заставляло Джона задерживать взгляд дольше. Время от времени он осторожно касался лба, наощупь проверяя температуру. Кожа всё ещё оставалась тёплой, но уже не так обжигала, как раньше. Лекарство подействовало. Харрис медленно выдохнул, ощущая, как напряжение, которое он даже не осознавал, наконец отступает. Это не могло не радовать. Лёгкая улыбка задержалась на его губах, а пальцы, почти машинально, ещё раз провели по голове спящего. На тумбочке валялись смятые клочки бумаги - некогда аккуратные стикеры для заметок, теперь свернутые в хаотичные комки. Их было удивительно много, словно кто-то снова и снова пытался подобрать нужные слова, но каждый раз оставался недоволен результатом. Некоторые бумажки были смяты небрежно, в спешке, другие - тщательно скручены, словно их создатель до последнего раздумывал, прежде чем отбросить. Чернильные следы проступали сквозь складки, кое-где виднелись неразборчивые обрывки фраз. Внушительное количество этих бумажных неудач говорило само за себя: тот, кто их оставил, долго подбирал слова, но так и не смог найти те самые - правильные. Наставник медлил, прежде чем убрать руку, но всё же отстранился. Почти сразу юноша заметно поморщился, словно что-то потерял во сне, неосознанно выражая недовольство. Казалось, он не желал, чтобы убаюкивающее, приятное прикосновение прекращалось. Но Джон уже не смотрел на него. Его внимание привлекли смятые "комки чего-то". Любопытство взяло верх. Он медленно потянулся, взял несколько скомканных стикеров и осторожно начал их разглаживать, стараясь не порвать хрупкую бумагу. Чернила ручки на ней чуть расплылись от небрежного давления, но слова всё ещё можно было разобрать.. Джон аккуратно разглаживал одну из смятых бумажек, и, как только взгляд упал на написанное, его губы невольно растянулись в улыбке. Он осознал, что Ло, видимо, готовился к защите на научном фестивале, тщательно записывая шпаргалки, как если бы боялся забыть что-то важное. Каждая строка была помечена с усердием, в спешке, как если бы юноша переживал, что не сможет донести до всех те мысли, которые были ему важны. Это не были простые заметки - это были отчётливо структурированные напоминания, всё важное зафиксировано, словно он пытался запомнить каждое слово, каждое требование. Ло, похоже, очень волновался из-за предстоящего выступления.

"Эффективен при лечении простудных заболеваний. Высокое содержание эфирных масел."

"Используется в народной медицине для улучшения сна и расслабления."

"Растёт в умеренных и субтропических климатах. Не рекомендуется употреблять в больших дозах."

На одной из последних разглаженных бумажек Джон наткнулся на нечто совершенно иное. Это не была шпаргалка для научного фестиваля. Ло писал признание. Чистыми, искренними словами, которые не могли оставить равнодушным никого, кто их прочтёт. "Спасибо, что веришь в меня", - было написано на первой из строчек. Почерк Ло, не такой аккуратный, как на шпорах, но зато более личный, тронутый какой-то внутренней теплотой, складывал слова и каждое было вложено с заботой и вниманием. На другом листке он писал:

"Ты мне нравишься. Когда я теряюсь, ты оказываешься рядом и это придаёт мне уверенности, Джон.

В оранжевом львином зеве, я нашел отблеск твоих карих глаз.

Когда ты смотришь на меня, я будто растворяюсь.."

Слова как бы плавно перетекали друг в друга, почти наивно, но настолько чисто, что каждое слово стало ощущаться как признание в неведомой, но очень глубокой привязанности. Ло написал о том, как и что чувствовал. Но вот последний, самый трогательный отрывок, заставил Джона обомлеть.

"Я.. не знаю, как сказать это, но я просто хочу поблагодарить тебя.

Ты всегда был рядом, когда я больше всего в этом нуждался.

Ты не обещал ничего, но твоя незримая поддержка значила больше, чем слова.

Ты всегда знал, что сказать, когда я не знал, как поступить.

Ты говорил то, что мне нужно было услышать - не как наставник,

а как человек, который заботится. И я знаю, что это не просто слова.

Я чувствую это.

Ты не обязан был быть таким добрыми снисходительным со мной.

Ты мог бы просто пройти мимо, но остался.

Ты остался и помогал мне, даже когда я не просил.

Харрис, ты много для меня значишь.

Ты сделал мою жизнь легче, просто потому что был рядом.

Я никогда не забуду этого. Правда, никогда.

Спасибо тебе, Джон. Ты не безразличен мне. Ты мне нравишься."

Раньше Харрис не знал, как реагировать, и, честно говоря, он не был тем человеком, кто бы мог понять или оценить подобные слова. Но это было до встречи с Ло.

Всё изменилось.

Эти простые, искренние фразы, полные благодарности пробудили в нём давно спящего наивного, неподдельного Джона. Он почувствовал, как смиренные щёки потеплели. Это было не от стыда - скорее, от неожиданного волнения, которое он пытался подавить. В груди возникло тепло - будто в его душе наступала оттепель, медленно и осторожно таяли какие-то старые барьеры. Харрис никогда не думал, что станет тем, кто будет тронут такими словами. Что-то аккуратно коснулась плеча Джона, неуверенно, как если бы только что проснувшийся Ло сам не знал, как правильно это сделать. Лицо юноши дрогнуло в сонливости - в нём было что-то на грани уязвимости. Джон почувствовал лёгкое прикосновение, и его сердце немного замерло от неожиданности. Он поднял взгляд и встретился с растерянными глазами Ло, которые были полны замешательства и лёгкого страха - юноша боялся, что им написанные слова могут вызвать не ту реакцию, не тот отклик. Боялся, что его действия могут быть восприняты не так, как он надеялся. Рука мягко сняла ладонь с плеча, как бы аккуратно, словно боясь причинить дискомфорт. Шатен осторожно сжал её и пальцы замерли на мягкой коже, ощущая деликатность этого прикосновения. Лицо расплылось в лёгкой, тёплой улыбке. Она выражала благодарность за момент близости, который они сейчас разделяли. С каким-то внутренним порывом, почти инстинктивно, Джон подтянул Ло к себе, его движения были мягкими, ободряющими. Харрис обнял подопечного, руки уверенно и нежно охватили юношу, притягивая к себе, пытаясь укрыть от всего мира. Чуткий, мягкий контакт, без спешки и напряжения, лишь тишина и близость. Ло сначала замер, а затем, почувствовав эту защиту и тепло, не удержался и ответил тем же, прижимая руки к чужой спине. Это было как невидимое соглашение между ними - признание в том, что они здесь друг для друга. — Ты мне нравишься, дуралей, — послышался довольный, совершенно спокойный голос шатена. Ладонь размашисто оглаживала набивной каштановый затылок, кутаясь в шелковистые пряди волос. Ло отстранился от него, будто не веря, что слышит, его взгляд был полон растерянности. Он смотрел на Джона с мокрыми глазами, переполненный чувствами, которые не мог выразить сейчас словами, как если бы осипшее от простуды горло дало о себе знать только сейчас, но нет. Мысли спутывались в битки, в непослушные клубки - ими сейчас игрался непослушный котёнок. На лице было такое выражение что он готов был расплакаться с улыбкой, не зная, как справиться с этим наплывом приятных эмоций. Голубые глаза наполнились слезами, он не смог их сдержать - они искренне катились, не ожидая этого, словно его душа, наконец, приняла признание, о котором он в самом деле.. мог только мечтать? Юноша счастливо всхлипнул, как будто всё, что сдерживал в себе так долго, наконец вырвалось наружу. Он, не выдержав напряжения, резко бросился в объятья с такой неожиданностью и напором, что свалился вместе с Джоном на мягкий матрас. Казалось, он сам был удивлён своим поступком: нависая над довольно выглядевшим Харрисом, дыхание юноши было прерывистым. Джон, несмотря на неожиданный момент, не мог сдержать мягкого смеха, потому что находил ситуацию милой и забавной. Он рассмеялся тихо, сдержанно, но с теплотой в голосе. — Ты мне нравишься, Джон! Нравишься! Ты мне нравишься! — С порывистостью залепетал Ло, зарываясь куда-то в чужую шею, как бы прячась от собственных слов и смущения. — Ну ты даёшь, дуралей.. — сказал шатен, явно затейливо улыбаясь, выпалил в качестве шутки: — Я-то думал ты собрался мне вручить записку с признанием, как в глупеньких романтических фильмах.. А ты, вон, что выпалил! Ло не знал, как реагировать. Его лицо сразу покраснело от смущения, и, не выдержав, он зарывался в шею Джона с новым порывом, скрывая своё лицо от него. Тихие всхлипы, которые не прекращались, смешивались с приглушённым смехом, и Ло, в тот момент, не мог понять, что происходит с ним. Он стеснялся своих слёз, но в то же время не мог остановиться смеяться с самого себя. День растянулся словно невидимая тянущаяся нить, неведомо и почти незаметно. Время теряло свою привычную форму, растекалось как жидкость, не поддаваясь измерению. Минуты становились часами, а часы - целой вечностью, когда их не торопила суета. Все происходило как в медленном, мягком тумане, где каждое мгновение словно просачивалось в следующее, создавая ощущение, что время замирает и никак не может найти своего привычного ритма. Джон мягко оттянул больного от своей шеи, осторожно, с нежностью, чтобы тот не чувствовал себя отстранённым. Его ладонь скользнула по плечу парня, а потом аккуратно взяла его за подбородок, чтобы тот встретился с ним взглядом. Наставник улыбался - до одури мягко, успокаивающе. Их глаза - полны нежности, искренности и какой-то глубокой, трогающей неуверенности. В них читалась не просто привязанность, а что-то более тонкое и цепкое, невидимое для других со стороны, но такое ясное для того, кто смотрел в них. Комната дышала тишиной, мягким полумраком, размытым светом, льющимся сквозь занавески. Воздух был насыщен чем-то неуловимым - напряжённым ожиданием, неловкостью, дрожащей на кончиках пальцев. Джон чувствовал, как сердце отдаётся глухими ударами в груди, словно предвосхищая что-то неизбежное. Его взгляд скользил по лицу собеседника - чуть вздрагивающие ресницы, заметный румянец, губы, поджатые в бессознательной попытке скрыть волнение. Они были так близко, что дыхание одного смешивалось с дыханием другого, но всё ещё медлили. Неловкость застыла между ними, но в ней не было страха - только эта несмелая, завораживающая зыбкость момента. Наставник несмело приподнялся, и подопечный не отстранился. Их губы колебались в миллиметре друг от друга, будто пробуя терпение, ещё не решаясь пересечь тонкую грань. Поцелуй начался мягко, словно нежный ветер, но с каждым мгновением становился всё более уверенным и напористым. Они не торопились, давая себе время ощутить всё, что происходило между ними. Губы соприкоснулись осторожно, с такой лёгкостью, как будто оба боялись, что этот момент может исчезнуть. Поцелуй продолжался в тишине прерываемой только до жути опошляющими звуками мокрых губ, словно сами движения становились частью их общения, больше, чем слова. Джон, чувствуя, как подопечный отзывается на каждый его жест, с особой нежностью начал водить пальцами по его щеке, осторожно и мягко стремился передать свою заботу. Его рука скользнула ниже, на шею, аккуратно оглаживая кожу, ощущая её тепло, пытаясь запомнить каждый сантиметр наощупь, каждую деталь, которая делала его по-настоящему близким. Он осторожно проводил пальцами по вихревому затылку, рука скользила по волосам, собрав их в лёгкий захват, приподнимая голову подопечного. Касания были плавными, медленными, и по нарастающей он чувствовал, как между ними возникает связь, в которой каждое движение становилось всё более значимым. Ло не был пассивен. Сам того не замечая собственные пальцы нежно поглаживали торс и грудь наставника, невольно скользя по ткани рубашки. В его руках было что-то трепетное и нежное, он инстинктивно хотел прикоснуться к Джону как можно больше, как будто каждое касание помогало ему ещё глубже проникнуться происходящим. Дрожащие руки двигались аккуратно, не зная, можно ли вообще трогать спутника. Размашистым движением ладонь скользнула вверх, к зияющему пёстрому галстуку, отодвигая в сторону и нетерпеливо ощупывая пуговицы, что так сильно мешали сейчас насладиться в полной мере видом. Джон чуть наклонился вперёд, перебирая львиную долю инициативы в свои руки. Губы плавно соскользнули - сначала к подбородку, а затем немного ниже, на шею. Мокрый поцелуй прильнул к тонкой коже, оставляя за собой тёплый след, заставляя подопечного зажмурился, не в силах сдержать лёгкий всхлип. Он стал более интимным, как если бы Харрис хотел почувствовать каждый изгиб, каждое движение, которое выражало всё то, что они не могли сказать друг другу. Ло, не в силах удержать ни чувств, ни приглушённого стона, выдохнул. Голос был тихим, почти нечаянным, в нём звучала искренность. — Нравишься.. ты мне нравишься.. Воистину признание, не требующее ответа. Джон почувствовал, как его собственные чувства становятся ярче. Он не мог не ответить на это, не мог не продолжить, всё больше погружаясь в момент.