Между шпаргалками и признаниями

***

В детстве Джон был удивительно смышлёным ребёнком. Не по годам умным, внимательным и.. слишком взрослым для своего возраста. После ухода отца он будто взял на себя несуществующую обязанность - делать маму счастливой. Он приходил к ней с книжками, садился рядом и, распахнув их на нужной странице, читал вслух. Его голосок звучал звонко, срывался от волнения, когда он особенно сильно хотел, чтобы ей понравилось. Иногда он даже придумывал свои собственные истории, смешные, нелепые, но искренние. Он рассказывал их с таким воодушевлением, что невозможно было не улыбнуться. — Мам, а знаешь, что пчёлы видят ультрафиолет? Они как супергерои! — говорил он однажды, сверкая глазами, держа в руках детскую энциклопедию. Она улыбалась. Всегда. Тепло, мягко. Но глаза.. Они оставались пустыми. Джон приносил ей свои чертежи, построенные из деталей конструктора, показывал, как он склеил модель самолёта, как понял что-то новое в биологии. Он жаждал её восхищения, её живого отклика, того самого огонька, который когда-то был в её глазах. — Мам, смотри! Это ДНК! Ну, почти.. Я сделал его из проволоки и бусин. Круто, да? Она гладила его по голове, благодарно кивала, но этот момент длился недолго. Женщина снова погружалась в молчаливую пустоту. И тогда Джон пробовал ещё. Он был упрямым. Он рассказывал анекдоты, бегал по комнате, изображая смешные сценки, пытался рассмешить её так, как только мог. Иногда у него даже получалось - она коротко хихикала, но смех был таким тихим, таким уставшим.. Будто она смеялась только для него. И даже тогда, когда он, выбившись из сил, утыкался в её колени, пытаясь просто побыть рядом, он чувствовал, как её пальцы осторожно касаются его волос. Как она всё ещё любит его, но..

Она была далеко.

В своих мыслях, в своей боли.

Джон не понимал, почему.

Почему этого было недостаточно, чтобы вернуть её обратно.

Последние дни были слишком хорошими, чтобы быть правдой.

Джон был ребёнком, но он не был глуп. Он видел, как мать ходила по дому словно тень - не разговаривала лишний раз, не смеялась, не замечала, как он растёт. Она сидела у окна, закутанная в плед, с пустым взглядом, в котором отражались только серые улицы за стеклом. Но потом что-то изменилось. Она вдруг ожила. — Ты стал совсем взрослым, Джон, — сказала она однажды, когда он пришёл к ней с книжкой. Её голос был другим. Не таким тусклым, как раньше. Мальчик тогда растерялся - что-то ответил, но слова потерялись где-то в глубине сознания, потому что он смотрел на неё, не понимая, что произошло. На следующий день она приготовила ему и сестре завтрак. Настоящий, тёплый, с горячими тостами и какао. — Как дела в школе? — спросила она, как ни в чём не бывало. Ему показалось, что он ослышался. — ..Нормально? — Ну-ка, расскажи, — улыбнулась мама, осторожно тронув его руку. Её пальцы были тёплыми.

Тёплыми.

Джон рассказывал обо всём подряд - как они собирали скелет лягушки на биологии, как он смастерил новый механизм, как выиграл спор с одноклассником, как Саша забрала его со школы на днях. Она слушала. Смотрела на него. Смеялась. Ему было так.. так хорошо. Он подумал, что всё снова стало как раньше. Может, она просто болела? Может, ей стало лучше?

Так легко было поверить.

Но потом наступило утро.

***

Джон смотрел на Саймона в полном непонимании. Его слова звучали абсурдно, неправдоподобно, они противоречили всему, что он знал. — Что?.. — вырвалось у него прежде, чем он осознал, что произнёс это вслух. Он ждал пояснений, но Саймон лишь молча смотрел на него, давая время осмыслить сказанное. — Нет.. — голос Харриса дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Это.. это не может быть правдой. Он помнил всё слишком чётко: неживой взгляд, как она тонула в своих мыслях, как сидела у окна, не замечая ни времени, ни Саши, ни его самого. Как могла она знать, где был его отец, и при этом оставаться такой сломленной? Но в глубине души зародилось тревожное, неприятное чувство. Словно его мир только что треснул, и трещина с каждым мгновением становилась всё шире. Солус провёл ладонью по лицу, стирая усталость, которая только что врезалась в его черты. Взор на миг потяжелел, стал глубже, как у человека, который уже слишком долго носит на плечах груз чужих историй, чужих судеб. — Джон.. — выдохнул он глядя сквозь него, в прошлое, в то, что они оба никогда не смогут изменить. Голос был сдержанным, но в нём сквозило нечто большее, чем просто усталость - сожаление. Настоящее, глубокое, такое, что, казалось, оно поселилось в нём навсегда. — Мне тоже нелегко говорить об этом. Думаешь, я не понимаю, каково это - ненавидеть и не знать? Управляющий чуть покачал головой, сложив руки перед собой. Его пальцы дрогнули, словно он на мгновение потерял контроль над эмоциями, но тут же сжались, возвращая его в привычное хладнокровие. Он поднял на Джона взгляд - тяжёлый, проникновенный. И впервые в нём было не только сочувствие, но и боль. Боль за него. Боль за ту историю, которую студент не хотел принимать. — Я не оправдываю твоего отца. Никогда не оправдывал. И не прошу тебя принять то, что я говорю. Но правду это не изменит. Выслушай меня от начала до конца. Мы с твоим отцом.. с Харрисом - терпеть друг друга не могли. Наше знакомство было слишком сумбурным, как и дальнейшее общение, однако.. Управляющий прикрыл глаза на мгновение, позволив себе ненадолго утонуть в воспоминаниях. Он ясно видел тот день, когда впервые столкнулся с Харрисом - не с этим юношей, что стоял перед ним сейчас, а с тем, кто когда-то был для него и вызовом, и неожиданной находкой. Саймон начал свой рассказ с истока.

***

Харрис тогда был язвительным, дерзким задирой, которого трудно было игнорировать. Его появление в аудитории сопровождалось ленивой походкой и надменной ухмылкой, будто он заранее знал, что все вокруг него не стоят и копейки. Он опаздывал, усаживался с ногой на ногу, бросал язвительные замечания, которые заставляли преподавателей сжимать зубы, а студентов - то ухмыляться, то испуганно отводить взгляд. Но за всей этой насмешливостью скрывалось нечто большее. Саймон помнил, как однажды, после особенно жёсткого спора на одном из семинаров, он случайно застал Харриса в библиотеке. Тот сидел, низко склонившись над страницами какой-то старой книги, бормоча себе под нос что-то на латыни. Это зрелище было почти сюрреалистичным: самоуверенный, насмешливый Харрис - в полной тишине, один, увлечённый текстом. — Не думал, что ты вообще умеешь читать, — тогда поддел его Солус, прислоняясь к книжной полке. — А ты не похож на того, кто умеет думать, — парировал Харрис, не удостоив его даже взглядом. Этот обмен уколами мог бы остаться всего лишь забавным эпизодом, но именно с того момента между ними завязалась какая-то странная, но цепкая связь. Они спорили, подначивали друг друга, временами раздражались до белого каления, но в этом была своя неизменная честность. Саймон понимал, что за колючими словами Харриса скрывалось нечто большее, чем желание просто поиздеваться над окружающими. В нём была глубина, которая редко встречается в людях. Они терпеть друг друга не могли. Любая встреча - даже случайная - неизменно превращалась в словесную перепалку. Ребята не разговаривали, а обменивались колкостями, словно каждая их беседа была негласным соревнованием за то, кто кого пересидит, переиграет, передразнит. — Ты хоть раз можешь помолчать? — раздражённо выдыхал Саймон, когда Харрис, растянувшись на стуле в аудитории, начинал свои бесконечные язвительные тирады. — Конечно, могу, — ухмылялся тот. — Но, знаешь, в отличие от тебя, мне не нравится тратить молчание на таких скучных собеседников. — Скучных? Да ты хоть сам себя слушал?! — Слушал. И знаешь что? Это приятнее, чем слушать тебя. Харрис доводил Солуса до бешенства. Он всегда был слишком громким, слишком самоуверенным, слишком.. несносным. Вечное превосходство во взгляде, вечные подколки, вечная снисходительная усмешка, как если бы весь мир был для него шуткой, а Саймон - особенно забавной её частью. Солус, в свою очередь, раздражал Харриса своей непоколебимой серьёзностью. Он слишком правильно говорил, слишком выверенно ставил ударения, слишком строго смотрел, будто всегда видел перед собой не собеседника, а предмет анализа. Всё в нём было до ужаса утомительным - начиная от его манеры держать спину прямо, заканчивая этой вечной, глубоко укоренившейся уверенностью в своей правоте.

И между ними был Джодах.

Тихий, скромный, рано поседевший юноша,

терпящий насмешки в свою сторону.

Будто случайно забредший не в ту компанию, он казался абсолютной противоположностью обоих. Он не вмешивался в их перепалки, но присутствовал при них всегда, как безмолвный свидетель нескончаемой войны. Харрис смеялся над ним, но, в отличие от других, делал это как-то по-доброму, будто вытаскивая того из кокона. — Джодах, если ты будешь сутулиться ещё сильнее, то скоро сам в собственную тень спрячешься, — однажды бросил Харрис, хлопнув того по плечу. — Я просто не люблю привлекать внимание, — пробормотал тот, нервно перелистывая страницы учебника. — Да куда уж больше, дружище? — хмыкнул шатен, поправляя очки. — Ты в самой гуще событий, раз уж водишься с таким гением, как я. Даже если пытаешься сделать вид, что тебя здесь нет. Ты уверен, что ты не призрак? С таким-то уровнем незаметности тебя давно пора заносить в книгу мистических существ. — Оставьте его в покое, Харрис. — сделал замечание Саймон, вслушиваясь в дразнения студента. — Почему? Я же не виноват, что он похож на тень, которая научилась говорить. Джодах был тем, кто всегда следовал за Харрисом - вечный спутник, что пытался подружиться хоть с кем-нибудь. Скромный, тихий - он не был способен на такие же колкости, как его однокурсник, но, похоже, ему нравилось наблюдать за перепалками. Харрис стал для него примером для подражания. Он видел, как тот пользовался популярностью, каким гением он обладал.. Седовласый не мог не быть одержимым мыслью того, чтобы стать таким же.

Обсессия была нездоровой.

Как и сам рассудок Ави.

На биотехническом факультете, где трое обучались, атмосфера была заряжена энергией и постоянным напряжением. Этот факультет привлекал студентов, которые были не только умны, но и полны амбиций - и порой эти амбиции оказывались не просто столкновением с учебной программой, но и с однокурсниками. Для шатена и Саймона это было почти как спортивное состязание, где каждый пытался перехитрить, переиграть или просто выбесить другого. И они точно не собирались сдаваться. Ирония заключалась в том, что, несмотря на их взаимную неприязнь, они не могли избежать друг друга. Как бы ни раздражали, ни доводили, ни подначивали - троица снова и снова пересекались, а споры никогда не доходили до точки, после которой не осталось бы пути назад. Они могли разругаться из-за чего угодно: из-за формулировки в учебнике, из-за методики эксперимента, даже из-за того, кто из них первым возьмёт пробирку с реактивами. Но однажды их препирательства зашли слишком далеко. Это был практический семинар, посвящённый клеточной инженерии. Профессор, пожилой мужчина с потёртым костюмом и вечными тёмными кругами под глазами, терпел их лишь потому, что оба демонстрировали блестящие способности. Но в тот день его терпение лопнуло. — Да вас же невозможно слушать! — воскликнул он, грохнув по кафедре стопкой бумаг так, что студенты вздрогнули. Харрис с Саймоном даже не обернулись - они продолжали ругаться, уже не замечая ни аудитории, ни однокурсников, ни зловещего взгляда профессора. — Ты вообще хоть раз можешь посмотреть на ситуацию с логической точки зрения?! — возмущался Саймон, сжимая в руках лист с расчётами. — А ты хоть раз можешь признать, что твоя "логическая точка зрения" - это абсолютная чушь?! — Ты ведёшь себя, как осёл! Ты невыносим! — А ты, как сухарь! В этот момент профессор, видимо, принял судьбоносное решение. Он коротко выдохнул, прикрыл глаза и, не говоря ни слова, подошёл к ним. — Вон из аудитории. Оба. Они одновременно замолчали, обернулись и недоумённо уставились на профессора. — Что? — переспросил Харрис. — Выгнал вас, Харрис. Разве ваша гениальность не позволяет понять очевидного? Некоторые студенты хихикнули. Джодах уже собирался возразить, но преподаватель не дал ему этого сделать. — Встали и пошли. Живо. Когда дверь аудитории за ними закрылась, они переглянулись. — Ты довёл его, — заявил Солус. — Я?! Это ты со своими идиотскими придирками! — Ты просто не выдерживаешь нормального обсуждения! — А ты вообще понимаешь, что такое "нормальное обсуждение"?! Не успели они разругаться опять, как профессор снова появился перед ними, отпер дверь в пустую аудиторию и, жестом указав внутрь, велел зайти. — Раз уж вы так любите спорить, — сказал он, сложив руки на груди, — у меня есть для вас особая практика. — Практика? — нахмурился Саймон. — По работе в коллективе. У вас не будет ни книг, ни связи. Если не сможете найти общий язык в течении трёх часов - останетесь здесь на всю ночь.. Либо, заставлю делать переучёт реагентов вместо лаборантов. Удачи. И прежде чем они успели что-либо возразить, дверь за ними захлопнулась. Снаружи щёлкнул замок. — Что?! — воскликнул Харрис, бросаясь к двери. — Он нас закрыл?! — Судя по всему, да, — сухо ответил Саймон, упираясь руками в бока. — Вот же старый.. Они переглянулись, а затем одновременно вздохнули. — Великолепно, — процедил Харрис, плюхаясь на ближайший стол. — Это всё твоя вина, — добавил Саймон. Так началась их принудительная практика по работе в коллективе. Повисло натянутое молчание. Единственный звук - приглушённое эхо шагов Саймона, неспешно рассекающее гробовую тишину. Он ходил по аудитории, осматривая каждый угол, каждый шкаф, словно надеясь найти хоть что-то, что могло бы помочь выбраться отсюда. Харрис даже не пошевелился. Он продолжал разваливаться на парте, закрыл глаза, будто ему было совершенно наплевать на ситуацию. Солус открыл шкаф - внутри только стопки пыльных тетрадей и одинокая склянка с засохшими чернилами. Закрыл. Подошёл к окну, взглянул вниз - для него - слишком высоко, одному явно не спуститься. Провёл рукой по подоконнику, словно проверяя его на прочность. — Да ты как крыса в лабиринте, — раздался ленивый голос Харриса, не утруждавшего себя даже повернуть голову. — Всё мечешься, ищешь выход. Может, проще смириться с судьбой? Саймон медленно выдохнул, не обращая внимания на подначки. Он подошёл к двери, опёрся ладонью о косяк и чуть надавил на ручку. Заперто. Ничего нового. — Может, ты хотя бы попытаешься быть полезным? — бросил он через плечо, всё ещё не поворачиваясь к Харрису. Тот приоткрыл один глаз, лениво ухмыльнулся. — А зачем? Ты и так неплохо справляешься с ролью отчаявшегося узника. Саймон сжал челюсти. Очкарику явно было удобно наблюдать за этим, как за театральной постановкой, но у Солуса не было времени на эти игры. Он продолжил осматривать аудиторию.. — Ты серьёзно собираешься просто лежать?! — Если тебе так надо отсюда выйти, друг мой, то иди и разбирайся, — Харрис прищурился, лениво поворачивая голову к нему. Его голос сочился сарказмом. — Может, покрути ещё раз ручку, постучи в дверь? Вдруг профессор растрогается от твоей смиренности и выпустит обратно? Саймон остановился посреди комнаты, тяжело выдохнул и резко развернулся к Харрису, который всё так же разваливался на парте, лениво закинув руки за голову. В глазах Солуса мелькнула вспышка раздражения. — Да хватит уже! — рявкнул он, сжимая кулаки. — Ты вообще собираешься что-то делать или так и будешь сидеть, изображая из себя безразличного идиота?! — О, прости, "профессор". Не знал, что у нас тут внезапно урок трудового воспитания, — язвительно протянул он. — А может, ты мне ещё лекцию прочтёшь? Как быть прилежным мальчиком? — Да ты просто невыносим! — Саймон шагнул ближе, указывая пальцем в грудь Харрису. — Вечно сидишь на месте, делаешь вид, что тебе плевать на всё вокруг, сверкаешь своей паршивой гениальностью! Вот только знаешь, в чём разница между нами? Я хотя бы пытаюсь что-то делать, а ты только и можешь, что издеваться и строить из себя циника! Харрис медленно сел, с ленцой потянувшись, словно вовсе не воспринимал Солуса всерьёз. — О, давай, расскажи мне ещё, какой я плохой, — зевнул он. — Только знаешь что? Мне плевать. Ты ведь именно этого и добиваешься, да? Чтобы я всерьёз воспринимал твои бестолковые попытки что-то изменить? — Бестолковые? — Саймон шагнул ещё ближе, его голос дрожал от злости. — Да если бы не такие, как я, ты бы до сих пор сидел в своей чёртовой скорлупе и не знал, как вести себя в реальном мире! — А ты, значит, знаешь? — Харрис резко встал, теперь уже в его глазах блеснула агрессия. — Весь из себя правильный, весь такой целеустремлённый! Вот только, знаешь что, Солус? Ты такой же, как все. Думаешь, если будешь стараться изо всех сил, тебе будет от этого легче? Нет. Ты просто жалкий идеалист, который не может принять, что мир несправедлив с теми, кто не одарён. — А ты жалкий трус, который даже не пытается ничего изменить! — голос Саймона резко взлетел вверх, он говорил уже почти в лицо шатену. — Ну давай, ударь меня! — Харрис раскинул руки, ухмыляясь, но в его взгляде мелькнула тень чего-то настоящего, глубокого. — Или ты слишком благороден для этого? — О-о-ох, не испытывай моё терпение, — прошипел студент, явно сдерживаясь. — А если испытаю? — Харрис склонил голову набок, словно насмехаясь. — Ты же так сильно хочешь показать, что прав, да? Ну давай! Гнев пульсировал между ними, как огонь, готовый вспыхнуть от малейшей искры. Они продолжали спорить, колкость за колкостью, слово за словом. Никто не хотел уступать, каждый доказывал свою правоту с ещё большим напором. Они припомнили друг другу всё: высокомерие, цинизм, упёртость, прошлые неудачи и взаимное раздражение. Сначала это было просто спором, затем переросло в настоящее сражение на словах. Они перебивали, не давая вставить и слова, голос одного заглушал голос другого. Минуты сменяли друг друга, но ссора не утихала. Воздух в аудитории стал тяжёлым от напряжения. И лишь спустя почти час бессмысленных криков и упрёков оба вдруг осознали, что выдохлись. Харрис, тяжело дыша, сел обратно на парту, запрокинув голову назад. Саймон отступил, опёршись ладонями о стол, его плечи вздымались от частого дыхания. Теперь даже сами обвинения казались им бессмысленными. После того, как их взаимные колкости и яростные упрёки затихли, в кабинете повисла удушающая тишина. Харрис и Солус, оба выжатые, с уставшими лицами, буквально сели в тени собственного напряжения, одновременно прильнув к одному и тому же столу. Их дыхание было тяжёлым, как будто они только что бежали марафон. Шатен поправил свои очки, не отрываясь от стола, вяло постучал пальцами по поверхности, издавая глухой звук, будто не мог удержаться от того, чтобы хоть как-то разрушить молчание. Он не знал, что делать, и это его нервировало. Солус, в свою очередь, опустил голову, пытаясь сосредоточиться, что-то обдумывая, но всё равно чувствуя, как его мозг заполняется неупорядоченными мыслями. В его голове смешивались раздражение и усталость, но странным образом он всё ещё не мог выбросить из себя сознание того, что вот они, снова - в одной комнате, вместе, и не могут друг друга просто так игнорировать. Постепенно отдышавшись, студенты нехотя вернулись к поискам. Упрямство и соревновательный дух всё ещё бурлили в обоих, но теперь, после взрывной ссоры, они больше не пытались просто перетянуть одеяло на себя. Вместо этого они начали действовать вместе, пусть и не без привычных колкостей. — Ну, раз уж ты такой упорный, предлагай, — буркнул Харрис, медленно вставая со стола и оглядывая аудиторию. Солус лишь закатил глаза, но промолчал. Он снова принялся ходить по кабинету, аккуратно проверяя шкафы и полки, в то время как Харрис лениво постукивал по стенам, словно пытаясь нащупать что-то скрытое. Прошло ещё несколько минут, прежде чем Саймон вдруг замер. Его взгляд устремился на окно. Они переглянулись, понимая, что другого выхода у них нет. Окно было узким, но проходимым, а за ним - выступ, ведущий к водосточной трубе. Второй этаж. Не смертельно, но достаточно высоко, чтобы сердце начало колотиться быстрее. — Ну что, идеалист, уверен, что это хорошая идея? — спросил Харрис, стараясь говорить с обычной насмешкой, но его голос дрогнул. — У тебя есть альтернатива, очкарик? — Солус ответил не сразу, будто тоже пытался убедить себя, что это не так уж страшно. Харрис скрипнул зубами, но покачал головой. Они оба не признавались вслух, но высота внушала им нешуточный страх. Второй этаж - вроде бы не так уж и высоко, но стоило заглянуть вниз, как внутри всё неприятно сжималось. — Ладно, — Харрис выдохнул, подавая руку Саймону. — Мы идём вместе. Держимся друг за друга. Идеалист кивнул. Он шагнул к подоконнику, упёрся руками, а Харрис подсадил его, поддерживая за спину. Тот медленно протискивался наружу, морщась от скрипа рамы. Едва его ноги коснулись узкого выступа, он замер, вцепившись пальцами в стену. — Чёрт, — пробормотал Солус, вцепившись ещё крепче. — Эй, не паникуй! — буркнул Харрис, уже сам подтягиваясь к окну. Он выбрался осторожно, стараясь не задеть напарника, и тут же почувствовал, как холодный воздух ударил в лицо. Они стояли бок о бок, не смея даже дышать глубже. Поддержка друг друга казалась единственной вещью, что помогала не рухнуть обратно в кабинет от одного осознания, насколько это ужасная идея. — Теперь что? — тихо спросил Харрис. Солус сглотнул, взглядом пробежавшись по стене. — Теперь медленно идём к трубе.. и, главное, не смотри вниз. — Отличный совет, дружище, — Харрис выдохнул, крепче сжимая плечо Солуса. — Просто гениальный. Едва их ноги коснулись земли, они оба рухнули на траву, совершенно обессиленные. Сердце колотилось так, будто они только что пережили что-то гораздо более серьёзное, чем просто спуск со второго этажа. Несколько мгновений они просто лежали, ловя сбившееся дыхание, прежде чем раздался первый смешок. — Ты видел своё лицо, когда труба заскрипела? — прохрипел Харрис, задыхаясь от смеха. — Моё? Да ты сам был белее мела!— Солус фыркнул, прикрывая глаза рукой. — Я думал, ты на месте испаришься! Они расхохотались, громко и безудержно, запрокидывая головы в закатное небо. Смех был облегчённым, каким-то чистым, почти детским - таким, который бывает после настоящей глупости, совершённой сообща. Харрис перевернулся на бок, протянув руку. — Ладно, ботан, ты заслужил. Солус ухмыльнулся, пожимая его ладонь. — А я-то надеялся, что ты признаешь, что я был самым умным в этой авантюре. — Никогда, — Харрис ухмыльнулся в ответ, хлопнув его по плечу. С того момента их словно что-то связало - невидимая нить, которую уже невозможно было разорвать. Они всё ещё могли спорить, подкалывать друг друга, доводить до белого каления, но теперь это было другое. Теперь они знали, что даже в самой идиотской ситуации друг другу можно доверять. Именно с того вечера они стали лучшими друзьями. А что насчёт Ави?.. Джодах остался в стороне. Раньше Харрис уделял ему какое-никакое внимание - его громкий, язвительный голос, его подначки и бесконечные идеи хоть и раздражали, но были чем-то обыденным, чем-то, к чему он привык. Теперь же.. Теперь рядом с Харрисом был Солус. Джодаху даже не нужно было прислушиваться к их разговору, чтобы понять - он остался позади. Он не мог втиснуться в их компанию, не мог пошутить так, чтобы Харрис рассмеялся, или сказать что-то, чтобы Солус посмотрел на него с уважением. Они будто говорили на другом языке - языке острого ума, дерзкой уверенности и какой-то отчаянной, слепой смелости, к которой он просто не имел доступа.

"Да кто он вообще такой?!"

Солус был ничем. Каким-то заучкой, ботаном, который казался таким правильным и занудным, что рядом с ним вообще невозможно было дышать. И всё же.. он оказался тем, кого Харрис принял рядом.

"Почему не я?"

Джодах знал ответ. Он не был наделён их умом. Не был таким уверенным в себе, как Харрис. Не был таким хитрым, как Саймон. Не был никем, кого можно было бы запомнить. Внутри него кипело. Ярость, зависть, злость - они медленно, но верно растекались по его телу. Он мог злиться, мог ненавидеть Харриса всей душой, мог презирать Саймона за то, что тот втиснулся ближе. Что он мог поделать? Нездоровое влечение к придиркам в его сторону сыграло злую шутку. Ави всегда чувствовал себя не таким, как все. Его отражение в зеркале раздражало, смущало, порой даже вызывало злость. Он рано поседел - слишком рано для юноши. Первые серебряные пряди появились ещё в школе, и чем старше он становился, тем больше их было. Одноклассники сначала дразнили, называли "стариком" и "дедом", потом привыкли, но осадок остался. Даже сейчас, в университете, он ловил взгляды. Люди смотрели с любопытством, кто-то с насмешкой на ледяные длинные волосы.

Но он видел только второе.

Ему казалось, что он уродлив. Что седина делает его нелепым, странным, будто он сломанный. Особенно рядом с другими. Рядом с Харрисом - самоуверенным, харизматичным, с его вечно ухмыляющимся лицом. Рядом с Солусом - собранным, элегантным, каким-то благородным.

А он?

Тусклый. Смешной.

Слишком тихий, слишком невыразительный, слишком чужой.

И хотя он старался не подавать вида, иногда, когда проходил мимо зеркала или случайно встречался взглядом с отражением в витринах, внутри что-то сжималось. Он пытался привыкнуть. Но не мог. Джодах не был глуп, но и не блистал интеллектом. Он знал это. Осознавал до боли отчётливо. Но если ему не хватало природных даров, он мог взять своё трудом. Он учился. Упорно, до одури, засиживаясь в аудиториях до поздней ночи. Проводил часы в библиотеке, склонившись над учебниками, сжимая в пальцах карандаш так крепко, что костяшки белели. Он перечитывал материал, зубрил формулы, разбирал схемы, пытался постичь то, что Харрис понимал на лету, а Солус выстраивал в голове, как чёткую логическую цепочку.

Но как бы он ни старался, они всегда были впереди.

Эта мысль жгла. Бесила.

И чем больше Харрис и Солус уходили в свою дружбу, тем больше Джодах чувствовал мотивацию стать лучше. Но однажды, в очередной вечер, когда он снова застрял в библиотеке, пряча усталое лицо за книгами, раздался нежный голос. Она была самой настоящей сказкой, живым лучом света в стенах из стеллажей. Светлые локоны мягко спадали на плечи, завиваясь аккуратными кольцами, будто солнечные лучи поймали её волосы и не захотели отпускать. А глаза.. Глаза у неё были глубокого голубого оттенка, сияющие тёплым светом, в котором отражалось что-то искреннее, что-то по-настоящему доброе. Она не была холодной красотой, той, что восхищает, но кажется далёкой и недоступной. Нет, её великолепие заключалось в утончённости движений, в мягкой улыбке, в голосе, который звучал словно тихая мелодия. Когда она смотрела на него, в её взгляде не было насмешки или жалости, не было этого дурацкого снисхождения, которое он привык встречать. Она просто видела его. — Твои волосы.. Они напоминают млечный путь, — сказала она однажды, когда они сидели за одним столом. Джодах, который обычно не знал, как реагировать на подобное, лишь замер, впитывая каждое её слово, каждую деталь этого момента. Впервые за долгое время он не чувствовал себя чужим. Мир сдвинулся. Учебники, стремление перегнать Харриса и Солуса, злость и обида на собственные неудачи - всё вдруг померкло. Остались только её глаза, её голос, её улыбка. Часы тянулись незаметно, когда они сидели в библиотеке, окружённые бесконечными рядами книг. Здесь, среди тихого перелистывания страниц и приглушённого света настольных ламп, Джодах чувствовал себя спокойнее, чем где-либо ещё. Она рассказывала о космосе так, будто была его частью. Её голос звучал мягко, но увлечённо, а в лазурных глазах плясали огоньки, когда она говорила о далёких галактиках, о теории тёмной материи, о возможностях существования иных цивилизаций. — Ты ведь знаешь, что Вселенная бесконечна? — спросила она однажды, устремив взгляд в потолок, будто сквозь него можно было увидеть бескрайний космос. Джодах кивнул, но не проронил ни слова. Ему нравилось слушать. Нравилось наблюдать за тем, как её лицо озаряется страстью к этой теме, как она рассеянно играет прядью своих светлых локонов, как её пальцы перебирают страницы книги, словно ласкают саму ткань реальности. — А представь, — продолжала она с воодушевлением, — может быть, где-то там, среди миллионов звёзд, есть планета, похожая на нашу. И кто-то, возможно, прямо сейчас смотрит на небо и думает о том же, что и мы. Парень вглядывался в неё, ловя каждое слово. В этот момент она казалась ему самой настоящей звездой - яркой, притягательной, ослепляющей. Он не знал, была ли Вселенная бесконечной. Но одно он знал точно - его чувства к ней не знали границ.

Всё изменилось резко, как и началось.

Аудитория гудела. Голоса студентов перемешивались, доносились обрывки фраз, но для Джодаха всё слилось в глухой фон. Он уже собирался открыть книгу, когда Харрис вдруг с довольной ухмылкой хлопнул Саймона по плечу и заговорил громче обычного: — Слушай, Солус, я тут должен кое-чем с тобой поделиться, — в голосе Харриса сквозила нескрываемая гордость. — В общем, я встречаюсь с самой прекрасной девушкой на свете. Ави не повернул головы, но пальцы его сжались на страницах учебника. — Неужели ты наконец-то покорил чьё-то сердце? — усмехнулся Саймон, лениво откинувшись на стуле. — Да чтоб ты знал! — Харрис сверкнул глазами. — Я клянусь, не видел никого краше. Она.. Это просто мечта, Солус! Глаза у неё - чистое небо, а волосы такие светлые, будто солнечные лучи. Утончённая, грациозная.. И знаешь, что ещё? — он подался вперёд, заговорщически понизив голос. — Она просто без ума от космоса! Джодах замер. В груди всё похолодело. — Ты меня разыгрываешь, — фыркнул Саймон. — Нет, чёрт возьми! Я встретил её и это что-то невероятное! — Харрис продолжал с воодушевлением. — Мы говорили о звёздах, о вселенной, и я подумал, что именно о такой девушке я всегда мечтал. Конечно, она не отказала мне в союзе! Седовласый стиснул челюсти, и даже зубы начали скрежетать от того, как неудержимо пульсировала ненависть внутри. Он чувствовал, как её яд проникает в каждую клеточку его тела, опаляя изнутри. Слова Харриса, будто острые иглы, вонзались в его сознание, и он не мог от них избавиться. "Она просто без ума от космоса", — звучало в его голове, как эхо, и это заставляло его почти задыхаться от досады. Всё, что он чувствовал, теперь было поглощено завистью, яростью и непреодолимым отвращением к тому, как легко Харрис захватывает то, что нравилось Ави. Он не мог поверить в это. Как могло быть, что именно она, которая была для него чем-то почти священным, теперь стала объектом чужих похвал и восхищений? Он почувствовал, как горячая злоба сжигала его нутро, перехватывая дыхание. В его голове всё крутились мысли о том, как Харрис смеётся, как щеголяет своим успехом, как наслаждается тем, что забрал то, что ему никогда не принадлежало. Ави становилось тошно от мысли о том, как легко всё это даётся ему - это признание, этот успех, эта девушка. Ненависть росла, становясь всё более острой и горькой. Эта зависть была как застарелая язва, разрывавшая изнутри, и Джодах не мог остановить её. Она бурлила в нём, заставляя чувство собственного достоинства рассыпаться на тысячи осколков. Он ощущал, как его душит не просто злость, а настоящая горечь. Это была зловещая, непреодолимая желчь, которая точила его изнутри, вытягивала из него всё, что он когда-то думал о себе, о мире.

Харрис.

Человек, который был когда-то для него примером,

тот, кто послужил мотивацией быть лучше -

сейчас забрал у него всё.

Второй удар для Джодаха стал последним.

Его личность погрязла в тернистых лапах

лжи, мести и ненависти.

В тот день, когда они все собрались для фотографии на выпускной альбом, Ави случайно услышал разговор, который будто пронзил его насквозь. Он подошёл к коридору, где слышал знакомые голоса, и замер, прижавшись к стене, не в силах сделать шаг вперёд. Голоса становились всё громче, и слова, которые они произносили, словно пронзали его внутренности. — Ну, как тебе весть, а? — говорил Солус с неким удивлением в голосе, но с явной теплотой. — Ты уже готов? Харрис ответил с лёгким смехом, который Джодах ненавидел. Это был смех, полный самодовольства и лёгкости, как будто его жизнь всегда была игрой. — Готов? Слушай, да я уже готов, наверное, с самого первого дня, как узнал. Понимаешь, что это? Я буду отцом, дружище! Появится маленький человек, и я смогу ему показать, какой у него классный папа и не менее чудесная мама! Джодах почувствовал, как его грудь задребезжала. Его сердце бешено колотилось, а пальцы сжались в кулаки. Он стоял, не в силах сделать шаг. Время как будто замедлилось. Всё, что он хотел, это уйти, забыть, заблокировать эту информацию, но слова продолжали проникать в его сознание, словно раскалывая его изнутри. Тело было охвачено яростным напряжением. Каждое слово Харриса, каждое слово, которое продолжало звучать в его голове, как удар молнии, вызывало в нём всё большее раздражение и отвращение. Он больше не мог сдерживаться. В глазах его плескалась тьма, буря, невообразимая ярость, которая поднималась, чтобы вырваться наружу. Это была не просто обида. Это было что-то большее - гнев, тянущий его к мести. К мести, которая должна была быть долгожданной, тяжёлой, иссушающей. Взгляд был пустым, отчужденным, но внутри него бушевал настоящий шторм. В сердце, словно нож, вонзалась мысль:

"Я покончу с ними. Я вырву из их жизни всё, что они ценят."

Гнев, который он чувствовал, больше не был обычной злостью. Он был его новой сутью, его топливом. Уничтожить, сломать, опустошить - вот что было в его мыслях.

"Неважно, кто они, кем бы они ни были.

Я разорву этот род, этот проклятый род Харриса,

даже если для этого придётся сжечь все мосты!"

Эти слова, тянущиеся из самых глубин его души, были клятвой, которую он произнёс в тишине своего внутреннего мира. Это было обещание самому себе - обещание, которое он отдавал в ярости, в одиночестве, в отвержении всего. Он даже не осознавал, насколько это может поглотить его. Он был готов разрушить всё, даже свою душу, ради того, чтобы изничтожить того, кто, по его мнению, отнял у него всё. С течением времени Джодах стал совершенно другим. Он больше не был тем застенчивым и неуверенным юношей, который когда-то сидел в библиотеке, терзая себя сомнениями. В его взгляде появилось что-то твёрдое, что-то необратимое. Он больше не позволял себе расстраиваться или отступать. Парень не боролся с внутренними демонами, он решил направить всю свою энергию на своё собственное восхождение. Ави становился расчётливым, методичным, невозмутимым, как камень, который с каждым днём обрабатывался и становился сильнее. Процесс его внутренней трансформации был болезненным, но необходимым. Джодах учил себя быть строгим, требовательным, нетерпимым к своим слабостям. Он поглощал знания с жадностью, словно был голодным, не зная усталости. Он занимался по ночам, пока другие развлекались, пока Харрис, как всегда, поглощённый пустыми радостями отцовства, ослабевал в своём стремлении к успеху. Ави, в свою очередь, прочно удерживал свои позиции, шаг за шагом приближаясь к вершине. Всё больше и больше он становился жаждущим внимания. Он искал уважения, признания, чего ему так не хватало в прошлом. Он больше не был просто обыденным студентом - теперь его имя стало на слуху. Он показывал окружающим, что он может добиться многого, и что его место среди лучших. Внешне он стал спокойнее, уверенность в себе вырисовывалась во всём - в том, как он держался, как общался, как расставлял приоритеты. Но внутренне Джодах больше не испытывал сомнений - он был решителен и беспощаден. Седовласый с наслаждением наблюдал за тем, как Харрис терял свою хватку. В то время как тот терзался между увлечениями, бегая с цветами к своей возлюбленной, Джодах целенаправленно двигался вперёд. Он был лишён той беспечности, которой обладал шатен. Теперь для него не было ничего более важного, чем доказывать свою ценность, быть лучшим. Эта трансформация не была бы возможна без того, чтобы он не стал постепенно забирать внимание окружающих. С каждым годом он чувствовал, как нарастает его влияние. Он понимал, что истинная сила заключалась не только в знаниях, но и в том, как его воспринимали другие, как он сможет расположить, манипулируя, к себе людей. Присутствие становилось весомым, и на него начали смотреть иначе. Он был другим - больше не пытался угождать, не боялся быть лидером. Теперь Ави возвышался над остальными, теперь не просто студент, не просто завистливый мальчишка с комплексами - он был деканом, человеком с превосходной репутацией, с влиянием, с возможностями, о которых Харрис даже не мечтал. Он не нуждался в грубой силе, не прибегал к открытой конфронтации - в этом не было необходимости. Он мог воздействовать иначе. Джодах не скрывал своего презрения, когда встречался с Харрисом в исследовательском центре, где тот работал. Он знал, что никто и ничто не сможет навредить его репутации. Он не повышал голоса, не демонстрировал явной вражды. Вместо этого говорил спокойно, почти мягко, но в каждом слове сквозило ледяное предупреждение. — Ты знаешь, Харрис, есть люди, которые способны пережить всё. Но я сомневаюсь, что твоя жена, дети - одни из них. Харрис сжал кулаки, но молчал. Он знал, что Джодах держит его за горло. Тот не просто угрожал ему - он угрожал всему, что он любил. Седовласый не действовал своими руками. Он был слишком умён для этого. В отличие от того грубого, неотёсанного мальчишки, каким был раньше, теперь он управлял ситуацией на расстоянии, дергал за ниточки так, что даже если кто-то попробует его обвинить, ничего доказать не смогут. Он нашёл для этого подходящих людей - Труманов, бедную пару студентов магистратуры, что отчаянно нуждались в деньгах. Они связали узы свадебной росписью, но их мечты о благополучной жизни разбивались о суровую реальность. Для Джодаха они были просто пешками в его игре, нужными, чтобы запугивать, унижать, давить. За определённую сумму они были готовы сделать что угодно. Они били стёкла в поместье Харрисов, ломали светильники, оставляли гвозди у ворот. Они посылали телеграммы, в которых излагались фальшивые жалобы на Харриса - как он якобы плохо обращается с коллегами, срывает проекты, не способен руководить исследованиями. Но самым подлым было то, что они взялись за его жену. Молодая, беременная вторым ребёнком, она получала записки, в которых ей советовали "не испытывать судьбу", предупреждали, что её муж "награет беду", что её семью может постигнуть несчастье. Она боялась выходить из дома, вздрагивала от каждого шороха, не смела говорить мужу обо всём, что происходило. Джодах наблюдал за этим, не вмешиваясь, не прикасаясь к грязной работе. Он просто ждал, когда Харрис сломается. Когда тот придёт к нему с опущенной головой, когда в его глазах появится страх. Он знал, что этот момент рано или поздно настанет. Беременность Элеоноры Труман разрушала его планы, но тот был терпелив даже к этому. Седовласый давно вычеркнул из своей жизни прошлое. Он ушёл из семьи, отвернулся, сбежал, будто от проклятия. Всё, что было связано с той жизнью, больше его не касалось. Так он считал. Но весть о семейной трагедии настигла его, как внезапный удар в солнечное сплетение. Родной брат и его супруга погибли. Годовалый ребёнок остался один. На бумагах его попечителем значился Джодах. Мужчина смотрел на документы, вчитывался в текст, но не чувствовал ничего, кроме раздражения. Это ошибка. Глупость. Почему это должно касаться его? Почему кто-то решил, что он - Джодах, у которого нет времени даже на себя - должен заботиться о ребёнке? — Я не буду этим заниматься, — резко отрезал он, бросая бумаги на стол. Но когда он впервые увидел его, то замер. Мальчик был тихим, непривычно спокойным для своего возраста, а когда их взгляды встретились, мужчина на миг потерял себя.

Эти глаза.

Голубые, чистые, будто небо в самый безмятежный день.

Они смотрели прямо в него, не осуждая, не боясь, не требуя - просто глядя с детской невинностью.

Знакомые глаза.

Та, кого он когда-то любил. Та, кого он потерял. Сердце сжалось, будто в тиски, но он не позволил себе слабости. Отвернулся, тяжело выдохнул, но холод, с которым он жил все эти годы, треснул, как лёд под первыми лучами весеннего солнца. Впервые за долгое время Джодах почувствовал нечто похожее на тепло. Ави не собирался менять свою жизнь ради ребёнка. Он не был тем, кто качает детей на руках и поёт им колыбельные. Но, несмотря на всё, оставить мальчишку без защиты он тоже не мог. Решение пришло быстро. Сайклрайз. Труманы уже жили там - их семья пополнилась, и теперь в их доме было ещё больше суеты, ещё больше голодных ртов, ещё больше хаоса, который они так ловко превращали в порядок. Джодах знал, что они не откажутся. Он устроил всё так, чтобы Дейви не испытывал нужды. Деньги, крыша над головой, те, кто смогут позаботиться о нём. Он оставался в тени, но никогда не забывал о ребёнке. — Убедитесь, что ему там хорошо, — приказал он, передавая последние бумаги. Это было самое большее, что он мог дать. Или, по крайней мере, так он пытался себя убедить. План мести жил в нём, переплетался с его мыслями, сливался с тенью, отбрасываемой долгими годами ненависти. Он не торопился. Время работало на него. Но каждое лето он приезжал в Сайклрайз. Это не было обязательством - скорее, странной привычкой, ритуалом, которому он не мог изменить. Дейв встречал его всегда одинаково: с широкой улыбкой, искренней радостью, полным отсутствием страха. Джодах не понимал, как тот мог так сиять. Такой светлый, такой чистый. Внутри у него всё дрогнуло, но лицо осталось невозмутимым. Ави знал, что гнилой изнутри. Но почему-то смотреть на что-то яркое, что-то, не тронутое ложью, нравилось ему. Эта гниль, проросшая в нём за долгие годы ненависти, впиталась в каждое его движение, в каждый его взгляд. Он научился говорить мягко, но в каждом слове таилась угроза. Он улыбался, но улыбка его была ядовитой, как у змеи перед броском. Властность, которую он выработал за эти годы, позволяла ему получать желаемое, не пачкая рук. Он больше не делал ничего сам - Труманы, которым он отдавал распоряжения, исполняли их с пугающей точностью. Теперь, спустя десять долгих лет взросления племянника, вынашивания плана, он наконец позволил себе получить желаемое. Харрису пришло письмо. Сухие, ровные строчки, отпечатанные на плотной бумаге, не оставляли выбора. Джодах даже не пытался завуалировать угрозы:

"Если ты не явишься лично, я сотру всё, что тебе дорого. Ты знаешь, что я могу."

Он мог. Харрис знал это.

И он явился.

Декан сидел в своём кресле, закинув ногу на ногу, и лениво водил пальцем по подлокотнику, словно бы разговор с Харрисом не значил для него ровным счётом ничего. Его ледяные глаза сверлили собеседника, а губы растянулись в едва заметной ухмылке - ухмылке человека, который уже давно победил. — Исчезни. Исчезни из Хэнфорта, и твоя семья останется в целости и сохранности. Не заставляй меня повторять. Харрис, стиснув кулаки, пытался справиться с нарастающим гневом. Всё его нутро восставало против этого, но голос Ави, спокойный, размеренный, вкрадчивый, сжимал его, словно железные тиски. — Почему? — наконец спросил он, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Почему ты так жесток ко мне? Джодах фыркнул, словно этот вопрос был до смешного нелепым, и лениво отмахнулся рукой, будто сгоняя надоедливую муху. — Не ищи оправданий, Харрис. Не жди объяснений. Ты всего лишь пешка, которой пора убраться с доски. — Он выпрямился в кресле, сцепил пальцы в замок и, чуть склонив голову набок, добавил. — У тебя есть день на раздумья. Одни сутки. Если ты предупредишь кого-то - жену, друзей, хоть кого-нибудь - я церемониться не стану. Последняя фраза прозвучала бесстрастно, почти скучно. Но в этом спокойствии крылась угроза, от которой у Харриса сжалось сердце.

***

В кабинете Саймона повисла затаённая тишина. Джон сидел напротив, его взгляд скользил по лицу Солуса, пытаясь осмыслить только что услышанное. Он молчал, как будто слова застряли в его горле, и вместо обычной язвительности в его глазах читалась лишь растерянность. История, которую рассказывал Саймон, была неожиданной, подействовала на него, как удар в живот. Он вслушивался в каждое слово, но понимание приходило медленно, как если бы он пытался сложить картину, детали которой не складывались в логичную последовательность. Слова Солуса о связи между ним, Джодахом и Харрисом сбивали его с толку. Это было как разрыв шаблона, потому что Джон всегда воспринимал их отношения как что-то совершенно другое. Он не мог поверить, что всё было так запутано, что за всеми этими годами язвительных обменов и тихого соперничества скрывалась такая тесная, опасная связь. "Что, чёрт возьми, происходит?" — думал он, не в силах удержать от внутреннего недоумения. Он пытался представить все эти моменты, когда Джодах был рядом с ним, когда был его научным руководителем, когда сам студент не знал о взаимоотношениях наставника с его отцом. Теперь всё вдруг выглядело по-другому. Он думал о том, как долго Джодах оставался в тени, как тот пытался приблизиться к ним, как был частью гораздо более сложной игры. И вот теперь, когда всё стало яснее, Джон почувствовал, как он терял опору. Он молчал, полностью поглощённый тем, что только что открыл для себя. В его глазах мелькало недоумение, и, казалось, он пытался разорвать это молчание, но не знал, с чего начать. Ум не успевал за потоком информации, и вместо слов возникла лишь тишина, глухая и тяжёлая, которая свисала, как пелена.