Между шпаргалками и признаниями

В кабинете встала удушающая тишина, густая, словно пыль, застрявшая в углах старых шкафов. Лампы под потолком горели тускло, отбрасывая длинные, кривые тени на стены, будто каракули чьего-то неуверенного почерка. Воздух стоял тяжёлый, спёртый, пропитанный старой бумагой, чернилами и чем-то неуловимо застывшим - тени прошлого прочно вплелись в пространство, цепляясь за ворсистое кресло, за тёмное дерево стола. Мужчина скрестил пальцы перед собой. Он тяжело выдохнул, наконец поднимая на собеседника взгляд - усталый, выцветший от тяжести лет. — Твой отец не был трусом в отличии от меня, Джон, — сказал он, приглушённо, но твёрдо. — Несмотря на угрозы Джодаха, несмотря на его требования молчать, он рассказал. Своей жене. Мне. Он не ушёл из семьи просто потому, что захотел. Харрис поступил так, ибо ему не оставили выбора. Ваша мать.. Она была под гнётом собственных мыслей, не могла повлиять на ситуацию, не могла спасти ни его, ни вас, ни себя. Слова управляющего резали воздух и студент почувствовал, как в его пальцах закололо от напряжения. Всё внутри скрутилось в плотный узел, в котором перемешались гнев, боль, бессилие. Сколько лет он жил с этой правдой, не зная, что за ней скрывалось? Сколько раз обвинял отца в предательстве, не подозревая, что всё было иначе? Джон сидел, неподвижный, тревожный, его взор был прикован к столу, но казалось, он смотрит сквозь него. На душе было муторно, как перед грозой, когда воздух полон электричества, но разряд ещё не настиг. Единственный звук - лёгкое постукивание пальцев Саймона по подлокотнику кресла, рваный и нетерпеливый ритм. Настенные часы отсчитывали секунды, слишком громко, слишком размеренно, врезаясь в гнетущую обстановку, как удары молота. В этой комнате, среди шороха бумаги, затаившегося напряжения и невысказанных слов, казалось, что время вот-вот сломается, уступив место чему-то неотвратимому. Харрис поднял взор, тяжёлый, полный скрытого осознания. Он долго молчал, переваривая всё услышанное, прежде чем, наконец, спросил: — Ты знаешь, где он? — голос прозвучал низко и хрипло, будто застрял в горле, перед тем, как вырваться наружу. — Отец.. он жив? Солус не сразу ответил. Он продолжал рассеянно барабанить пальцами, а потом медленно выдохнул и склонил голову набок. В его голосе промелькнула тень, словно на мгновение он пожалел, что этот разговор вообще зашёл так далеко.

Саймон не знал.. ?

Он видел, как в карих глазах не было того холодного превосходства, что обычно скользило в словах и движениях. Вместо этого там мелькнула усталость - тяжёлая, давящая, было ясно, что шатен измотан этой историей не меньше, чем Солус. — Я не знаю где он и жив ли, — наконец произнёс мужчина, коротко и ровно, без привычной для него хитрости в голосе, — Я не видел Харриса после того, как он изложил мне душу. Саймон склонил голову вперёд, словно под тяжестью невидимого груза, и прикрыл глаза. Его пальцы чуть подрагивали, когда он пробежался ими по подлокотнику, будто пытаясь нащупать опору в этом разговоре. Тонкие губы сжались в напряжённую линию, прежде чем он медленно вдохнул, заполняя лёгкие тяжёлым воздухом. А выдыхая, он наконец заговорил. — Я.. Готов ответить на любой твой вопрос. Низкий голос прозвучал ровно, но было видно невооружённым взглядом - внутри него кипел целый шторм. Управляющий чуть приподнял подбородок, заставляя себя выглядеть собранным, но зелёные глаза выдавали его с потрохами: они блуждали, ненадолго цепляясь за что угодно - за край стола, за цилиндр, за едва заметную царапину на своей ладони. Решительность в его словах ощущалась, но тень сомнения нет-нет да и проскальзывала в осанке: плечи чуть подались вперёд, а пальцы то сжимались, то разжимались.

"Ох-хо, юный Джон, Ло - очень усердный малый, раз уж сама верхушка за него ручается… Пожалуйста, подумай над предложением."

"Ну и долго же до тебя доходило, Харрис."

Эти слова всплыли в сознании студента, точно обрывок старой плёнки, зацикленный на одном моменте. Голос управляющего, интонации, даже лёгкая тень растерянности в голосе - всё врезалось в память. Его осенило. Джон резко сузил глаза, настороженно посмотрел на Солуса. Всё в его облике напряглось: лёгкий наклон головы, напряжённые плечи, чуть сведённые брови. Воспоминание сложилось в цельную картину, и теперь он смотрел на мужчину с новой долей подозрения. — Какая это "верхушка" ручалась за Ло, когда ты просил меня быть его наставником? — медленно, но твёрдо спросил он. — И что это за приветственный номер был сегодня в холле? Тишина между ними стала ещё плотнее. Джон смотрел на мужчину, пытаясь прочитать хоть что-то по лицу, но выражение Саймона оставалось непоколебимым. Никаких полутонов, никаких намёков на ложь. Лицо Солуса исказила мимолетная усмешка, не выдержавшая тяжести ситуации. Он сжал пальцы на столе, пытаясь держать себя в руках, но напряжение, исходящее от всего, очевидно, проникало в него. Послышался тихий, почти неуловимый смешок, который, скорее, напоминал нервное расстройство, чем лёгкость. — Буду с тобой предельно честен - я действовал опрометчиво и безрассудно. Никаких людей свыше, что ручались бы за племянника Ави не было. Я просто хотел, чтобы ты немного выведал информации у мелкого. Ты знаешь, кто такой Джодах. Если мы сейчас ничего не предпримем, он не остановится. Ты думаешь, он добился своего, когда вынудил Харриса исчезнуть? Нет. Он загоняет неугодных в угол, по одному. Пока мы молчим - он побеждает. Я знаю, ты ненавидишь, когда тобой манипулируют. Знаю, что не сказал о своих намереньях раньше. И, чёрт возьми, я уже не раз перешёл черту. Прошу, лиши Ави почвы под ногами, Джон. Обезоружь его. Заставь заплатить за всё, что он сделал. Сделай шах. Стул с грохотом отскочил назад, но студент не обратил на это внимания. Не сдержавшись, он схватил Саймона за ворот пиджака, притянув его к себе. Мужчина едва успел выпрямить спину, как почувствовал, как сжимаются пальцы Джона на ткани пиджака. — Оказывается, что Джодах виновник всего, что случилось в моей жизни.. Ты знал и молчал?! — голос Джона был хриплым от ярости. Он выдохнул эти слова с таким отчаянием и злостью, что они звучали как последний крик боли. — И теперь ты хочешь, чтобы я продолжал быть инструментом мести?! — Джон запнулся, тяжело дыша, не в силах справиться с тем, что происходило в его душе. Он чувствовал, как до боли ноющая ярость вытекает из него, не в силах противостоять эмоциональной буре. Лицо стало бледным, из груди вырывались болезненные, подавленные звуки, будто его внутренности разрывались от тяжести гнёта. В груди что-то рухнуло. Как треснувшая под собственной тяжестью балка, что долгое время сдерживала на себе потолок, а теперь превращалась в обломки, осыпающиеся прямо на него. Слова Саймона въедались в сознание. Они прокрадывались внутрь, разрывая ткани его убеждений, сдирая с него иллюзию, в которую он сам себя загнал. Он откинул месть. Он думал, что больше не преследует эту цель. Всё, что имело значение, - это Ло. Всё, что его волновало, - это он. Его жизнь, его безопасность, его тёплые руки, его улыбка. Ради этого Джон был готов оставить прошлое в прошлом. Уберечь любимого человека от того, что плело свои сети вокруг. Удержать в стороне от грязи, интриг, тьмы. История оказалась куда глубинней. Его отец не ушёл, не бросил семью, потому что захотел начать новую жизнь. Отец исчез, потому что был вынужден, его загнали в угол, сломали. Мать не просто угасала в одиночестве. Она не смогла пережить потерю мужа, умерла, потому что её лишили выбора, уничтожили беспомощностью. Чувство, что горело внутри, было не гневом, а чем-то более жгучим, более страшным. Это было осознание того, что всё его мироощущение - ложь. Что он поверил в фальшивую историю, сложил в голове удобную картину, закопал всю грязь в былом. — Чтобы ты знал, Саймон, — Джон зажал слова, когда увидел, как на лице Саймона появляется смесь растерянности. — Для меня, прежде всего - это защитить Ло. Месть не вернёт полноценность семьи, не вернёт мать и не искупит прошлое отца. Я не буду гнаться за тем чего уже давно нет. Мне важно сохранить то, что у меня есть сейчас. Он резко отпустил мужчину, отшвыривая его назад в кресло, как если бы тот был виновен во всех несчастьях. Джон отступил на шаг, остановив себя, но всё равно не мог успокоиться. Управляющий устало прикрыл глаза, задержав дыхание на пару секунд, прежде чем снова посмотреть на Джона. Он видел перед собой не просто разгневанного молодого человека, не просто студента, в чьих глазах горел огонь ярости и уязвлённого достоинства. Нет. Перед ним стоял тот, кто был насквозь пронизан чувством, от которого уже не мог сбежать. Он уже видел этот взгляд. Много лет назад.

Любовь.

Чистая, непокорная, бушующая.

Он хотел подтолкнуть Джона к истине, заставить его копать глубже, открыть глаза на прошлое своей семьи. Но ни в его планах, ни в его расчётах не было места для любви. А теперь он видел её. Видел, как Джон судорожно сжимал пакет с лекарствами в холле, как наплевал на пары, приехав в общежитие к Ло, как сейчас гневался от предложения взяться за Джодаха основательно. Чувства горели слишком ярко, чтобы не заметить. Эта искра, это огненное пламя - Саймон когда-то видел его. Тогда Харрис Старший был ещё молод, когда впервые поведал ему о своей будущей жене. Джон смотрел так же - с этим внутренним теплом, с безрассудной преданностью, с готовностью всецело защитить любимого человека. Это не было в его планах. И уж точно он не предполагал, что Джон способен на такую любовь. Ошибки Саймона в своих методах, в своём хладнокровном подходе - все они теперь врезались в него с новой силой. Он стиснул зубы, ощущая глухое сожаление, которое разливалось по телу липким осадком. Он не хотел этого. Не хотел, чтобы Джон оказался втянут в эту грязь, чтобы его чувства стали частью игры, частью этой тёмной сети, сплетённой тремя когда-то молодыми дураками. Но мог ли предотвратить что-то в случае отказа?

Нет.

Сколько ещё жизней должны сгореть в этом огне? Он взглянул на студента. Тот всё ещё дышал тяжело, в глазах его плясало раздражение и упрямство, но где-то в глубине, под всей этой злостью, под всей этой болью - было нечто другое. Нечто, что Саймон не смог предусмотреть. Мужчина глубоко вдохнул, словно собираясь с мыслями перед тем, как сказать нечто действительно важное. Его взгляд был тяжёлым, наполненным страхом и надеждой. — Джон, — его голос прозвучал низко, почти умоляюще. — Не лучше попытаться покончить с Джодахом раз и навсегда? Парень напротив него не дрогнул, но мышцы на его челюсти заметно напряглись. Сердце бешено колотилось, словно пыталось пробить грудную клетку и вырваться наружу. В голове звучал оглушительный шум, но среди него прорывалась одна единственная, чёткая мысль.

Те, кто были живы.

Те, кто имели значение.

Он мог бы броситься в безрассудную погоню за прошлым, искать способы раздавить бывшего наставника, сделать так, чтобы тот заплатил за всё сполна. Он мог бы вымещать ярость, злобу, направлять всю эту чёрную ненависть, что кипела в нём, во что угодно. Но разве это изменит хоть что-то? Его мать была мертва. Её не вернуть. Отец исчез. И пусть он когда-то был для Джона кем-то важным, но этот человек сделал свой выбор. Если бы Харрис Старший действительно хотел бороться - он бы боролся. Если бы хотел найти выход - он бы его искал. Если бы любил свою семью настолько, чтобы спасти её, - он бы нашёл способ. Так почему теперь, спустя столько лет, Джон должен был делать то, чего его отец не сумел? Ло и Саша. Они были живы. Они были здесь. И они нуждались в нём куда больше, чем прошлое, которое уже не изменить. Джону было плевать на свою украденную работу. Плевать на тайны, что скрывали от него столько лет, на тщательно выстроенные планы, на ту паутину лжи, что его опутывала. Лишь одно было важно.

Защитить Ло.

Защитить Сашу.

Не дать Джодаху добраться до них.

Пусть всё, что случилось с его семьёй, стало безвозвратной потерей, но он не позволит этому повториться снова. Джон сжал кулаки и вскинул голову. Глаза его сверкнули холодной решимостью. — Я не буду охотиться за тенью прошлого, — выдохнул он. — Я не дам ему забрать тех, кто мне дорог. Управляющему не нужно было спрашивать, что имел в виду Джон. Всё было ясно как белый день - перед ним сидел не тот юноша, что был готов рваться за правдой, как раненый зверь, ищущий выхода. Перед ним был человек, что сделал пат. Человек, который впервые расставил приоритеты не по зову былых ран, а по зову сердца. Джон больше не хотел искать в прошлом смысл. Потому что смысл был здесь. Сейчас. В тех, кто был рядом и кого он не собирался терять. — Ты же понимаешь, что я не могу оставить это просто так, — голос Саймона был ровным, но в нём слышалась осторожность. Он будто пытался прощупать границы, понять, насколько далеко мог зайти. — А я не прошу тебя оставлять, — Джон усмехнулся, но в его улыбке не было радости. — Я говорю, что не собираюсь участвовать в войне с Джодахом так, как этого хочешь ты. Саймон нахмурился, на его лице мелькнуло что-то, похожее на недовольство, но он взял себя в руки. — И что ты собираешься делать? Джон провёл рукой по волосам, словно пытаясь привести в порядок не только свою причёску, но и мысли, которые роились в голове. Всё в нём было наполнено решимостью, как будто давно застывший, обжигающий душу вопрос был разрешён именно его вердиктом. Сердце билось в груди тяжёлыми, рваными ударами. Он чувствовал, как пальцы немеют от того, как сильно он сжал кулаки, а внутри бушует нечто необъяснимое - не только гнев, не только усталость. Он шагнул к двери, его шаги были гулкими, твёрдыми. Рука коснулась дверной ручки, и на секунду он замер. За его спиной, в этом кабинете, остался человек, который одним признанием перевернул всё. Остался человек, которого Джон уже не мог воспринимать так, как прежде. Остались хитросплетения лжи, манипуляции, которые вели его слишком долго. Остался тот, кто заставил его сомневаться, кто пытался втиснуть его в чужую борьбу, в чужую месть, в чужие ожидания. — Ты сказал, что я повторяю судьбу отца.. Так вот - нет. Ни-ког-да. — произнёс он твёрдо, членораздельно, выверяя каждое слово. — Я сделаю так, чтобы все, кто мне дорог - были в безопасности. Мне незачем убегать. Парень вздохнул. Медленно, с силой он толкнул дверь.

Щелчок.

Глухой звук уверенно закрывшейся за ним двери эхом разнёсся по коридору, и Джон вдруг понял - вот оно, освобождение. Никаких планов, продиктованных чужими устремлениями. Никакой жажды мстить за тех, кого уже нет. Он стоял в пустом коридоре, глаза его медленно закрылись, и перед мысленным взором вспыхнуло не былое, а настоящее.

Голубые глаза.

Чистые, ясные, наполненные светом.

Мягкие волосы.

Такие тёплые, когда он пропускал их между пальцев.

Робкая улыбка.

Та, что растапливала его сердце с каждым разом всё сильнее.

Тот самый румянец.

Любимый, такой знакомый, такой родной.

Вот что было важно. Вот ради чего он был готов бороться. Харрис больше не чувствовал ярости. Больше не чувствовал горечи. Он сделал шаг вперёд. Теперь он знал: его путь - не в прошлом, не в слепой жажде мести. Его путь - там, где ждёт Ло.

***

Как только дверь закрылась кабинет управляющего стал гнетущим, словно вытянул из себя весь воздух. Звук щелчка замка эхом отразился от стен, а затем наступила вязкая тишина. Саймон продолжал сидеть за столом, уставившись в пустоту. Его пальцы дрожащим жестом коснулись виска, и он тихо вздохнул, но этот выдох больше напоминал изломанный, уставший звук человека, что понял - он зашёл слишком далеко, так и не справившись. На столе перед ним лежали аккуратно сложенные папки, бумаги, записки - но теперь они казались ненужными, бессмысленными. Всё это не имело значения, если единственная фигура, на которую он ставил, развернулась и ушла. Где-то в углу мерцала настольная лампа, отбрасывая длинные, тёмные тени на стены. Они извивались, словно ожившие напоминания о том, что произошло за эти долгие годы. В тишине кабинета едва слышно тикали часы - навязчиво, размеренно, как будто отсчитывали секунды его неудачи. Саймон провёл ладонью по лицу, задержал дыхание, а затем стиснул зубы.

Зря. Всё зря.

Он думал, что сможет направить Джона, но теперь видел перед собой не разъярённого мстителя, а человека, безвозвратно захваченного чувствами. Саймону следовало бы разозлиться. Или хотя бы почувствовать холодное равнодушие. Но вместо этого он ощущал лишь тяжесть, давящую на грудь. Ошибся ли он? Возможно. Однако теперь он уже ничего не мог изменить. Мужчина опустил взгляд на стол. Его рука непроизвольно сжала край бумаги, сминая её в кулак. Он не видел смысла раскладывать всё по полочкам, подводить итоги. Джон сделал свой выбор. А он, Саймон Солус, остался один в своём кабинете, в окружении документов, что, как оказалось, не стоили ничего. Опрометчивое, давящее на него долгие годы решение о союзе с тем, кто был ему противен. Он с тяжестью в сердце потянулся к выдвижному шкафчику, движение его руки было медленным, словно он не был до конца уверен, хочет ли это делать. Деревянная панель скользнула в сторону, и тусклый свет кабинета пролился на груду беспорядочно сложенных документов, потрёпанных, исписанных, пожелтевших от времени. Но среди этого бумажного хаоса лежала вещь, выделяющаяся своей бесполезностью и одновременно мерзостью, которую она несла. Он был жалким, уставшим от жизни обломком прошлого. Экран его был покрыт сетью глубоких трещин, будто время и обстоятельства выбивали его из рук десятки раз. На корпусе темнели потёртости и царапины, местами пластик обтрепался настолько, что оголялась металлическая основа. На задней панели некогда блестящий логотип давно стёрся, оставляя после себя лишь размытый след, как воспоминание о прошлом, которое никто не хочет вспоминать. Когда Саймон взял его в руки, пластик неприятно заскрипел, будто протестуя против очередного прикосновения. Кнопки громкости сидели неровно, внизу торчала едва держащаяся заглушка для зарядки. Мужчина сжал телефон, ощущая неприятную шероховатость корпуса под пальцами. Кнопка включения слегка западала, но стоило нажать её - и экран вспыхнул тусклым светом. Телефон включился. Саймон затаил дыхание. Значок разряженной батареи мелькнул в углу, устройство ожило, пусть и медленно, с надрывом, как тяжело дышащий после долгого сна человек. Экран моргнул, отобразил знакомый тёмный фон. И затем, с неприятной неспешностью, начали появляться пропущенные вызовы. Сообщения. Имя отправителя. Солус смотрел на телефон, а внутри него росло гнетущее предчувствие. Серый смартфон слишком долго молчал. И теперь, когда вновь ожил, он мог сказать больше, чем хотелось бы слышать. Мужчина повертел его в руках, провёл большим пальцем по выбитому стеклу и вздохнул. Ему было бы легче, если бы этот телефон исчез сам по себе. Если бы он сломался окончательно, если бы потерялся, если бы его не существовало вовсе. Но он всё ещё был здесь. Как и то, что было связано с ним. Эта тошнотворная, липкая мерзость, от которой не отмыться, не вычеркнуть из памяти, не заглушить даже самым дорогим виски. Она не уходила, а лишь глубже вживалась под кожу. Каждый новый пропущенный вызов, каждое непрочитанное сообщение были ударом под дых. Они кричали в пустоту, которую он оставил за собой.

Предатель.

Это слово эхом отзывалось в его мыслях. Он был предателем не по своей воле, но разве это имело значение?

Он не защитил. Он не предотвратил. Он позволил всему этому случиться.

Пальцы сжали смартфон, костяшки побелели, а внутри всё горело. Какой в этом смысл? Какой смысл теперь копаться в былом, если оно уже похоронило всех, кто был ему дорог? Саймон глубоко вздохнул, отбросив телефон на стол, словно тот обжёг ему ладонь. Провёл рукой по лицу, задержавшись на висках. — Прости, Харрис, — тихо выдохнул он. — Прости за всё. За то, что не смог. За то, что испугался. За то, что твой сын узнал правду так поздно. Прости и за это тоже. Мат, Харрис, — глухо выдохнул он, откидываясь на спинку кресла.

Шах и мат. Конец игры.

Что это значило в их ситуации? Что Харрис Старший проиграл? Но ведь он никогда и не играл. Он не боролся, не пытался одолеть врага - он лишь бежал. Скрывался. Делал всё, чтобы его семья жила дальше. Мат означал, что у Джона больше нет ходов. Больше нет вариантов. Но кого он только что загнал в угол? Харриса? Или себя самого? Саймон тяжело выдохнул, прикрывая глаза.

Если это был мат, то проиграли они оба.