Между шпаргалками и признаниями

Пятиэтажка выглядела так, будто жизнь здесь тянулась медленно и тяжело. Облупившаяся краска на стенах, трещины в сером бетоне, узкие окна, многие из которых заклеены газетами или занавешены старыми шторами. Балконы - кто во что горазд: один завален хламом, другой служит курилкой, третий и вовсе кажется готовым отвалиться. Двор тоскливый, с проржавевшими качелями и парой разбросанных бутылок. Фонари светят тускло; здесь редко бывает тихо - то музыка доносится из распахнутого окна, то чей-то громкий разговор, то вдалеке срывается вой сигнализации. "Гнездо" дышало своим рваным, беспокойным ритмом, который вряд ли можно было назвать уютным. Некогда цветущая улица Ричмонда теперь выглядела серой и удручённой, словно лишённой самой жизни. Когда-то здесь стояли аккуратные клумбы с яркими цветами, ухоженные деревья отбрасывали приятную тень, а воздух благоухал свежестью. Теперь же клумбы замело снегом, деревья стояли скрюченными, с обломанными ветками, а вместо свежего аромата витал затхлый запах сырости и запустения. Асфальт потрескался, местами покрывшись глубокими выбоинами, в которых застаивался грязный талый снег. Старые скамейки, выкрашенные когда-то в приятный бежевый цвет, теперь облезли, а часть из них и вовсе сгнила, накренившись под неестественным углом. Выцветшие объявления на ржавых столбах напоминали о событиях, которые давно утратили актуальность. Когда-то здесь можно было встретить смеющихся детей, гуляющих стариков, молодые пары, спешащие в уютные кафе на углу. Сейчас улица казалась пустой, безликой, утопающей в серости. Лишь редкие прохожие сгорбленно пробирались по тротуару, опуская взгляд в землю, словно не желая лишний раз оглядываться на то, во что превратилось когда-то оживлённое место. Подъезд был таким, словно пережил не одну войну. Стены, когда-то покрашенные в жёлтый, были исписаны слоями граффити, номерами телефонов и странными фразами, смысл которых понимали только местные. Лестничные пролёты пахли старым табаком, а где-то на верхних этажах стабильно тянуло чем-то крепче. Лампочка под потолком то мерцала, то вовсе гасла, заставляя полумрак сгущаться в углах. Двери квартир были разные: от крепких железных с десятком замков до старых деревянных, рассохшихся и покрытых следами неудачных взломов. На одной из них висел самодельный листок с надписью "Не стучите!", на другой - детские рисунки, прикреплённые изолентой. Гулкие шаги по лестнице отдавались эхом, перекрывая отдалённый лай собаки и чей-то приглушённый спор за закрытой дверью. "Гнездо" жило своей жизнью - неспокойной, тревожной, но до жути привычной для тех, кто здесь вырос.

***

Кухня встречала тишиной и блеклым светом фонаря, пробивающимся сквозь запотевшее окно. Он ложился на стены тусклыми пятнами, очерчивая едва различимые контуры небольшого пространства. В комнате стоял слабый запах старой мебели, застоявшегося воздуха и чего-то смутно знакомого, но неуютного. Четыре простых стула окружали облупленный стол, вонзившийся в гнетущую атмосферу комнаты. Всё здесь казалось чужим и каким-то потерянным во времени - будто бы кухня уже давно позабыла, что значит быть жилым местом. За окном слышались звуки улицы: проехала машина, где-то вдалеке проскрипела тележка с бутылками, кто-то быстро прошёл по двору, беседуя с кем-то по телефону. Эти сумеречные звуки были едва уловимы, но не позволяли погрузиться в полную тишину. Ричард сидел за столом, крепко держа мать за руку. Элеонора Труман осторожно присела напротив, не издав ни звука. Её лицо оставалось пустым, словно перечеркнутым переживаниями, о которых она не решалась говорить вслух. Ричард нахмурился, внимательно изучая взгляд, который избегал его собственного. Он был здесь впервые, и всё казалось несуразным: это жильё, эти стены, эта кухня, в которой они теперь сидели, словно два призрака, затерянные и не знающие, с чего начать разговор. Тишина не выдержала тяжести момента. Ричард выдохнул и, сжав пальцы на руке матери чуть крепче, наконец заговорил. — В чём дело? Его голос прозвучал хрипло, грубо, почти вырвался наружу, как сдавленный рык. Он не пытался быть мягким - не тогда, когда перед ним сидела мать, вжавшаяся в стул, словно тот мог её защитить. Он видел всё. Ссадину на губе. Заметный синяк, притаившийся у виска, и ещё один - на лбу. Россыпь мелких царапин на бледных руках. Мелочи, которые могли бы ускользнуть от чужого взгляда, но не от его. Ему не нужны были слова, чтобы понять - произошло что-то явно нехорошее. — Сынок.. — голос её дрогнул, будто соскользнул по краю разбитого стекла. Женщина поджала губы, пытаясь сдержать что-то, что рвалось наружу. Но предательский всхлип всё же издался, заставив её смущённо опустить взгляд. Ричард не шевельнулся. Он просто ждал. Гримаса женщины сжалась, черты лица стали размыты, в глазах плескалась боль - глубокая, застарелая, не дававшая ей покоя. — Извини нас, — выдохнула Элеонора. — Прости меня, Ричард. Мы.. Я и твой отец.. Мы лгали вам. Тебе и Ло. Мы скрывали правду. Намеренно. Мы. Она замялась, будто сама боялась сказать это вслух. Рич шумно втянул воздух, опуская взгляд на дрожащие пальцы матери, всё ещё зажаты в его руке. Ему не нужны были объяснения. — Я знаю, — голос был ровным, но с каждым словом в нём всё больше проступала злость, гнев, который он так долго сдерживал. — Знаю, что взялись за воспитание Ло за деньги. Он поднял взгляд, встретившись с её глазами. Мама выглядела такой уставшей, сломленной. — Деньги, — повторил Ричи, теперь чётче, холоднее. — Всегда они. Они вели вас за собой, вы шли у них на поводу, закрывая глаза на всё остальное. На нас. Элеонора замялась, словно от удара, но сын не мог остановиться. Слова, что скопились за такой короткий промежуток расследования, вырывались наружу одно за другим, острыми, как бритвы. — Я рос в этой лжи. Ло рос в ней. Вы кормили нас сказками, а сами - увязли в этом по уши. И что теперь? — он кивнул в сторону её ссадин и синяков. — К чему это привело? Зачем всё это было?! Да вы хоть понимаете, каким я придурком себя чувствую, смотря на то, как радуется жизни Ло, не зная какая история плелась все годы его существования? Вы понимаете, как трудно быть тем, кто не может и слова сказать тому, кто тебе так дорог?! Женщина вздрогнула. В слабом свете фонаря её лицо выглядело ещё более осунувшимся, а тени ложились глубокими складками под глазами. Она тяжело выдохнула, будто решаясь сказать то, что слишком долго держала в себе. — Сынок, я понимаю, — её голос был тихим, почти ломким. — Мы боялись. Ричард нахмурился, сжав пальцы на краю стола. — Чего?! — его голос был резким, недоверчивым, до оглушения громким. — Чего вы боялись?! Элеонора чуть отвернулась, бросив взгляд в окно, где глухо шумел ночной город. Её губы дрогнули, прежде чем она прошептала: — Джодах.. Он не просто держал нас на поводке деньгами, Ричи. Мы не могли уйти. Он знал, где нас найти. Знал, как нас сломать. Знал, чем пригрозить. Знал, что у нас есть ты. Ричард замер. В груди что-то неприятно сжалось, но он не подал виду. — О чём ты говоришь? — медленно спросил он, глядя на мать испытующе. Тон смягчился, как если бы мысли угрожающе атаковали его своими догадками. — Пожалуйста, просто выслушай меня, сынок, — Лора посмотрела в тёмные глаза напротив, и в её взгляде читалась искренняя мольба.

— Я расскажу тебе всё. Просто дай мне возможность объясниться.

***

Элеонора в молодости была высокой, стройной девушкой с густыми тёмно-русыми волосами, которые всегда собирала в небрежный хвост. Её глаза, глубокие и карие, сияли надеждой, даже несмотря на вечную усталость. Она носила простые вещи - брюки, тёплые свитера, иногда старый плащ, который достался ей от матери. Всё было скромным, но ей не нужно было большего. Её муж - Адам был полной противоположностью - невысокий, но крепкий, с вечной лёгкой небритостью и тёмными глазами, в которых всегда плескалось озорство. Он смеялся звонко и заразительно, даже когда в карманах не было ни гроша. Мужчина всегда верил, что они справятся, что у них всё будет. Возлюбленные поженились рано, прямо на последнем курсе магистратуры, под одобрительные улыбки друзей и обеспокоенные взгляды родителей. Любовь затмила страхи. Они были молоды, горели мечтами, искренне верили, что вместе смогут выстоять. Но жизнь быстро показала им, что мечты питаются не только чувствами, но и денежными средствами, а их у них почти не было. Элеонора работала в библиотеке, а Адам хватался за любую подработку - грузчиком, курьером, сторожем. Их дни сливались в череду недосыпов и попыток растянуть последние деньги до следующей зарплаты. Молодожёны жили в крошечной съёмной квартирке, где сквозняки гуляли по полу, а из крана текла ржавая вода. Питались лапшой, дешёвыми консервами, но всё равно находили счастье в мелочах - в прогулках по осеннему парку, в чае с лимоном под старым пледом, в мечтах о собственном доме и большой семье. Время шло, а лучше не становилось - Труманы упорно работали, но денег всё равно не хватало. Собственная семья оставалась мечтой - Элеонора не могла представить, как они смогут прокормить ещё одного человека, если и так едва сводили концы с концами.

Именно в этот момент в их жизни появился Джодах.

И с ним - первый настоящий шанс вырваться из нищеты,

первые проблемы, первая скорбь.

Когда декан подозвал их в свой кабинет, Труманы чувствовали себя словно загнанные лошади. Молодожёны выглядели измождёнными, глаза тусклые от бессонных ночей, в которых они проклинали свою тяжёлую судьбу, но всё равно верили, что смогут выстоять. Они зашли в кабинет, где статный мужчина сидел за столом, пристально наблюдая за ними, с холодной усмешкой на губах. В этот момент он был в своей стихии - это было его время, его пространство, его власть. Они не могли понять, почему чувствуют, что этот человек вызывает странную тревогу. — Садитесь, — он бросил команду, указывая на два стула, расположенные перед его столом. Элеонора села напротив, поправляя своё платье, а её муж тяжело опустился на стул рядом. Но тот не стал долго тянуть время. Ави знал, что Труманам нужны деньги. И именно это играло ему на руку. Седовласый не терял времени, быстро и уверенно объяснив, что в их положении теперь есть выход. Это не будет легко, но их работа может принести им стабильность, которой они так сильно нуждались. Он начал с простых поручений - доставить конверт к определённому дому в ночное время, но оставаться незамеченными. Всё казалось безобидным, но что-то настораживало.

Чисто механическая работа, которая быстро приносила деньги.

Шаг за шагом, поручения становились всё более странными и опасными: гвозди, разбросанные у дверей того же поместья, что и оставленные письма, были частью их работы. Они не знали, зачем это нужно, но получали за это деньги. Крупная сумма манила их, а возможность выбраться из нищеты манила обоих. Не было никакого объяснения для чего, кого и почему они обязаны пакостить - неосторожные вопросы быстро пресекались. На одном из таких заданий Джодах сказал им сделать кое-что более изощренное. Он продиктовал телеграмму, которую они должны были отправить в исследовательский центр. Она касалась жалоб на кого-то, с фамилией Харрис. Декан говорил, что такие жалобы нужны для того, чтобы подорвать репутацию человека в научном мире. Это выглядело странно, но ещё более странным было то, что они никогда не знали этого человека, которому было суждено оказаться под гнётом Джодаха. Труманы стали задаваться вопросами. Кто такой Харрис, и почему эти действия так важны? В их голову начали закрадываться подозрения. Они понимали, что их втягивают в нечто гораздо более тёмное и опасное. Угрызения совести не отпускали ни Элеонору, ни Адама. Их жизнь превратилась в вечную череду напряжения: они выполняли поручения, заглушая голос разума, но чем дальше заходили, тем тяжелее становилось смотреть друг другу в глаза. Сначала всё казалось безобидным. Записки, жалобы, мелкая подлость. Но со временем всё становилось более зловещими. Они старались не думать о том, кому вредят, но тревога росла - пара стала замечать, что их сон стал тревожным, а еда казалась безвкусной. Усталость давила на плечи, делая даже самые простые вещи невыносимыми. Они боялись друг другу признаться, что всё это зашло слишком далеко. Но деньги были нужны. Очередным вечером, когда улицы были укрыты толстым слоем снега, а ледяной ветер гнал редких прохожих в дома, они снова стояли перед уже знакомым зданием. Дрожащими пальцами Адам сжимал в руке небольшой камень. — Давай быстрее, — прошипела Элеонора, оглядываясь по сторонам. Адам стиснул зубы, замахнулся и бросил. Раздался звон разбитого стекла, разлетевшиеся осколки осыпались на подоконник. Пронзительный детский плач эхом разнесся по ночной тишине, и его горькие нотки словно проникали в самое сердце. Девчачий голос был так трогателен, что мгновенно поверг их в замешательство. Они стояли неподвижно, прислушиваясь. Плач новорожденного и ребёнка повзрослее продолжался, но не только он был слышен. Тихий женский голос, звучавший нервно и измотанно, пытался успокоить детей. Она шептала слова утешения, но её тон был полон страха и отчаяния. Труманы обменялись взглядами. Тревожно - что-то в их душе скрутилось от этой сцены. Теперь, когда горькие всхлипы детей проникали в их души, пара не могла поверить в то, что приносили столько невзгод молодой семье. Элеонора замерла, её сердце сжалось. Она медленно обернулась к Адаму, но тот тоже застыл, будто не веря своим ушам. — Чёрт.. — хрипло выдохнул он, но голос дрогнул. В тишине морозной ночи эта ситуация била по нервам сильнее, чем любые угрозы Ави. Лора задрожала. Они только что разбили окно в доме, где жили ни в чём неповинные им люди. — Уходим, — быстро бросил Адам, беря её за руку.

***

Как будто этого было мало - судьба играла с Труманами, как с тряпичной куклой. Сожаления о содеянном било ключом, но предпринять что-то было слишком боязно. Особенно после той ночи, когда они разбили окна в доме Харрисов и услышали детский плач. Элеонора сжимала в руках старый шерстяной шарф у окна, глядя, как по стеклу сбегают крошечные капли талого инея. За стеклом клубился студёный зимний день - небо затянуто серой вуалью, редкие прохожие кутались в пальто, а их дыхание растворялось в морозном воздухе. Она провела ладонью по животу, где едва зарождалась новая жизнь, и сердце тревожно сжалось. Мысли не давали ей покоя. Как только пришло осознание, что внутри неё растёт ребёнок, радость была скоротечной - следом пришли страх и беспокойство. Что будет, если Джодах узнает? Что он скажет? Позволит ли им уйти, если они решатся на этот шаг? Адам сидел рядом, упираясь локтями в колени. Он давно уже догадался, что что-то не так, и теперь молча ждал, когда жена решится заговорить. — Я.. — голос Элеоноры дрогнул. Она повернулась к мужу, и его обеспокоенный взгляд впился в её лицо. — Я беременна. Адам выдохнул, будто все тревоги на секунду вылетели из его головы. Он замер, осмысливая услышанное, а затем осторожно взял её за руки, сжимая их в своих тёплых ладонях. — Лора.. — он слабо улыбнулся, но вскоре увидел её беспокойный взгляд и посерьёзнел. — Нам нужно сказать ему, — тихо вымолвила она. В комнате воцарилось напряжённое молчание. Адам знал, что это не будет простой беседой. Джодах не был человеком, который прощает непослушание, но.. Он посмотрел на жену - на её усталые, но такие родные глаза, на губы, которые она нервно поджимала. Они не могли продолжать жить так. — Мы скажем ему, — твёрдо произнёс Адам. — Мы объясним, что уходим. Теперь всё будет по-другому. Элеонора лишь крепче сжала его руки, надеясь, что он прав.

***

Они видели слишком много, слышали слишком много, и теперь их нервы были напряжены до предела. Лица в смятении выдавали с потрохами. Декан встретил их с обычной ледяной улыбкой, но в его взгляде не было ни намёка на доброжелательность. Он сидел за массивным дубовым столом, неторопливо перебирая бумаги, будто решая, что с ними делать. В комнате стоял запах дорогого табака, но даже он не заглушал ощущение гнетущей опасности. — Надеюсь, вам не пришло в голову думать, что вы можете просто уйти, — его голос был мягким, но в нём звенела угроза. — Вы взяли деньги. Вы сделали выбор. И теперь - часть этого. Седовласый поднял глаза и улыбнулся, словно учитель, объясняющий непонятливым ученикам очевидное. — Вы ведь умные люди, да? Значит, понимаете, что если вдруг вас потянет на раскаяние или, не дай бог, самодеятельность... последствия будут весьма неприятными. Для вас. Для вашего будущего. Для вашей семьи. Адам крепче сжал руку жены и сделал шаг вперёд. — Мы хотим выйти из дела, — произнёс он твёрдо, но голос его выдавал напряжение. В кабинете повисла тишина. Джодах медленно моргнул, а затем склонил голову к плечу, словно раздумывая, ослышался ли он. — Это шутка? Элеонора шагнула вперёд, делая всё возможное, чтобы говорить спокойно. — Я беременна, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Выражение лица декана изменилось. Холодная усмешка медленно сползла с его губ, оставляя лишь напряжённые линии вокруг глаз. Он сложил пальцы на столе, словно размышляя, а затем резко наклонился вперёд. — Видимо, я был недостаточно ясен, — его голос стал глубже, спокойнее, но от этого ещё опаснее. — Он лениво взял с полки толстую папку, небрежно пролистал её и развернул к ним. Там были документы, фотографии, какие-то записки. — Вы ведь понимаете, что у меня есть все доказательства ваших.. проделок? — Он весело качнул головой. — О, конечно, это звучит так мило - проделки! Разбитые окна, подброшенные письма, шантаж.. Да, всё это легко замять, если человек достаточно влиятельный. Он прищурился, глядя на Адама, чей кулак предательски дрожал. На массивном дубовом столе Ави, среди аккуратно разложенных бумаг и дорогих письменных принадлежностей, всегда лежала неизменно острая стальная линейка. Она блестела в свете лампы, будто клинок, отполированный до зеркального блеска. Её края были пугающе ровными, а концы - заострёнными, словно предназначенными для чего-то большего, чем просто измерение. Лёгкая, но прочная, она могла без труда оставить глубокий разрез на коже при неосторожном движении. Джодах держал её не просто как инструмент - она была напоминанием. Напоминанием о порядке. О точности. О том, что ошибки не прощаются. Когда он брал её в руки, вращая между пальцами или постукивая ею по столу, Труманы невольно напрягались. Потому что каждый знал - эта линейка не просто лежит здесь. Она ждёт своего часа. — А знаете, что бывает с молодыми парами, которые решают поиграть в самостоятельность? Они совершают ошибки. Одна ошибка - и вы в камере, дорогие мои. Кому-то из вас дадут условный срок, а кому-то.. ну, кому-то и за решёткой придётся посидеть. Он откинулся назад в кресле, глядя на них с превосходством. — И вот ты, Элеонора, останешься совсем одна. Без мужа. С младенцем на руках. Как ты думаешь, сколько тебе понадобится времени, чтобы всё потерять? — Вы.. вы не сделаете этого. — девушка судорожно сглотнула. — Деточка, я сделаю что угодно, если меня вынуждают. Ты не понимаешь? — его голос был хищным, холодным. Адам вздрогнул, когда Элеонора вдруг опустилась на колени. Он инстинктивно потянулся к ней, его пальцы дрогнули, застывая в воздухе, но она отпрянула, не позволила ему остановить себя. — Лора.. — напряжённо прошептал он, но та лишь покачала головой, упорно не сводя взгляда с человека, что вальяжно развалился в кресле. Холодные глаза седовласого с ленивым интересом изучали девушку, унижающуюся перед ним - губы растянулись в самодовольной усмешке. — Ох, какой театр, — он тихо пролепетал, постукивая стальной линейкой по краю стола. — Ты решила, что падать на колени - лучший способ заполучить мою милость? Адам напрягся, чувствуя, как его лицо заливает волна стыда. Вид его жены, стоящей на коленях перед этим человеком, выворачивал ему нутро. — Элеонора, хватит.. — он снова попытался поднять её, но она решительно сжала кулаки и громко, твёрдо произнесла: — Прошу! Мы хотим уйти! Дайте нам жить, прошу.. Мы сделали всё, что вы хотели! Всё, что вы велели! — в отчаянии она сжала пальцы, оставляя красные следы на коже ладоней. — У нас будет на руках ребёнок! Маленький, невинный ребёнок.. Ему не должно быть места в этих разборках! Её голос дрожал, но не из-за страха - из-за гнева, из-за отчаяния. Она знала, что ставит себя в самое жалкое положение, но если это был единственный способ вымолить свободу, она была готова. Джодах наблюдал за этим с нескрываемым удовольствием. Его смех был тихим, но он звучал жёстко, издевательски. — Как трогательно. Ты унижаешься ради своей семьи, так самоотверженно.. — он покачал головой и, ухмыльнувшись. — Пожалуйста.. — голос девушки дрожал, он был хриплым от бесконечных уговоров, от беспомощности. — Прошу вас.. дайте нам уйти.. Позвольте нам просто жить.. Гнев мерцал в глубине насмешливых глаз, когда Ави молча разглядывал Элеонору, жалкую, дрожащую, с руками, сжатыми на животе. Адам стоял рядом, стиснув зубы, с напряжённой челюстью и взглядом, полным ненависти. Декан медленно втянул воздух, словно пытаясь взять себя в руки. Потом склонил голову набок и лениво усмехнулся, но в этом жесте не было ни капли доброты. — Хорошо, — наконец выдавил он, едва слышно, но с явным раздражением. — Будем считать, что я сегодня в хорошем настроении. Он обошёл стол, поправляя манжеты рубашки, словно это всё было для него ничтожной мелочью. — Ты можешь отдохнуть, дорогая, — он кивнул на Элеонору. — Но твой муж.. Он повернулся Адаму, останавливаясь напротив. — ...он не отойдёт от дел. При любых обстоятельствах, где бы вы ни были. Адам задохнулся от возмущения, но Джодах не дал ему заговорить. — Будешь работать дальше. Пока я скажу. Иначе.. — он усмехнулся, а затем беззаботно пожал плечами. — Варианты ты уже знаешь. Элеонора вжалась в мужа, её плечи подрагивали, но она понимала - спорить бесполезно. Джодах не менял решений. Труманы копили деньги, экономили, избегали лишних разговоров. Каждый вечер, запирая двери, Адам крепко обнимал Элеонору, шепча ей, что всё получится. Они уедут. Уедут подальше от этого ада. И когда накопленного наконец стало достаточно, они сбежали.

Сайклрайз. Туда, где вырос Труман.

Дом был небольшим, но уютным. Им не нужны были роскошные апартаменты - лишь тихий уголок, в котором они могли бы спрятаться от прошлого. Ричард родился в покое. Вдалеке от угроз, вдалеке от грязных дел. Он рос счастливым ребёнком, окружённым заботой родителей, не зная, какую цену те заплатили за этот покой. Но это было ненадолго. Потому что Джодах о них отнюдь не забыл.

***

Старая кухня дышала запустением. Тусклый свет фонаря из окна едва разгонял тени, сгустившиеся в углах. Обшарпанные стены, потемневшие от времени, словно впитали в себя всю тяжесть прожитых лет. Запах сырости смешивался с лёгким ароматом чая, который так и остался нетронутым на столе. Тонкие пальцы Элеоноры дрожали, сжимая свои ладони. Голос её был глухим, словно она говорила не с сыном, а с пустотой, которая разрасталась внутри неё. В тишине кухни раздавался лишь мерный, невыносимо давящий звук капающей воды в умывальнике. Каждая капля падала, словно чеканила время, пропитывала воздух тяжестью сказанных слов. Ричард не сразу осознал, что задержал дыхание. Он смотрел на мать, но взгляд его был пустым. Ошарашенный, он не мог пошевелиться, будто кто-то приковал его к этому стулу. Слова эхом отдавались в голове, разрастаясь в чудовищное осознание. Они шли на это добровольно? Они годами вредили людям, получая за это деньги? Даже после того, как переехали в Сайклрайз? Знает ли Харрис о том, что семья Ричарда пакостила, доводила до белой горячки отца, сводила с ума его мать? — Ты.. — голос был чужим, хриплым. — Ты сейчас серьёзно? Ричард опустил взгляд, уставившись на свои руки. На какие-то мгновения ему показалось, что он увидел на них кровь. Чужую, чужую боль, чужие слёзы. Он глубоко вдохнул, но в груди всё равно было тесно. — Харрис.. — он поднял глаза, сверля взглядом мать. — Джон знает, что вы творили с его семьёй? Ты знаешь, что наш Ло до беспамятства любит его? Она опустила голову. — Сынок.. Я знаю, что они близки. Знаю, что тот отказался от мести в его пользу. Саймон Солус тоже погряз в сетях Джодаха. Он рассказал ему обо всём, что тот должен был знать. — Управляющий, всё же, замешен во всём этом.. Ричард замотал головой, словно пытаясь вытряхнуть из себя услышанное. Но капли воды в раковине продолжали свой мерный отсчёт, загоняя его в угол этой кухни, в угол собственного сознания, где всё переворачивалось с ног на голову. Он застывшим взглядом уставился в столешницу.

Джон должен был ненавидеть его.

Должен был ненавидеть его семью.

Труманы делали всё, чтобы извести Харрисов.

Они были его руками, его глазами, его тенью. Они выполняли его приказы, закрывали глаза на последствия, потому что так было легче. Потому что им нужны были деньги. Потому что они боялись. Но Джон.. ничего не сделал. Ни злобы, ни мести, ни даже презрения. Рич сжал зубы, пальцы скользнули по столу, судорожно сжавшись в кулак. Внутри разлилась глухая смесь чувств - смятение, сожаление.. и благодарность. Он не понимал, что с этим делать. Парень провёл языком по зубам, прищурившись. Он всё ещё переваривал услышанное, но одна мысль вгрызлась в голову с новой силой. — Ладно.. — его голос прозвучал глухо, почти отстранённо. — Тогда объясни мне, мам. Элеонора подняла на него уставший взгляд. — Где папа? — он резко вдохнул, поборов подступивший ком в горле. — И.. эти ссадины, синяки. Кто тебя тронул? Стук капающей воды в умывальнике раздражающе бил по нервам, смешиваясь с гулкими звуками города за окном. Женщина ссутулилась, словно пыталась стать меньше, незаметнее. Её плечи подрагивали, но не от холода - в маленькой квартирке было душно, спёртый воздух пропах пылью и чем-то сладковатым, возможно, остатками духов. Синяки на лице выглядели свежими, хоть и было заметно, что Элеонора пыталась их замазать. Однако болезненно-синюшный, едва проступающий багровый оттенок давал всё понять. Один синяк - на лбу, другой - ближе к виску. Губы потрескались, а в уголке рта виднелась тонкая засохшая трещинка. Она попыталась улыбнуться - или, по крайней мере, сделать вид, что всё не так страшно, - но уголки губ дрогнули, и улыбка вышла кривой, неестественной. — Я.. — Голос её сорвался, пришлось прочистить горло. — Я рассказала кое-кому. О Джодахе. Передала сведенья о его бесчинстве, а Адам узнал. Она не смотрела в глаза, взгляд блуждал по выцветшим обоям, по старой столешнице, по полу, где нацарапаны следы передвинутой мебели. Пальцы машинально теребили край рукава, словно в этом жесте была хоть какая-то защита. — Он.. он раньше никогда.. — Она осеклась, шумно вдохнула носом. — ..не был в ярости. Я понимала, на что иду. Понимала, что и он, и я - попадём за решётку. На запястье виднелась красная полоса - след от слишком крепкой хватки. Ричард не сразу заметил, как она прикрыла её ладонью, будто пытаясь спрятать. — Не знаю, где он сейчас, — наконец произнесла она. — Но.. на всякий случай, я ушла. Это квартира твоей почившей бабушки, так что.. нахожусь я здесь как законный владелец. Голос был глухим, без эмоций. Словно она уже продумала и приняла этот вариант - оставить дом, спрятаться здесь, в старой, переписанной своей матерью квартире, среди вещей, пахнущих прошлым, словно она просто поставила точку. Ричард молчал несколько секунд, переваривая сказанное. Затем, с трудом сглотнув, спросил ровным, но напряжённым голосом: — Кому ты передала эти сведения? Что в них было? Элеонора покачала головой, не поднимая взгляда. — Нет, сынок, хватит. Ты не должен в это лезть. Я не стану подвергать тебя опасности. Парень смотрел на матушку, понимая, что та поступила в кои-то веки гуманно. Он должен был злиться, возмущаться, кричать на неё за все годы страха, за выборы, которые она делала с отцом, закрывая глаза на происходящее. Но вместо этого чувствовал глухую, размывающую сознание пелену - смесь облегчения и отчаяния. Облегчение оттого, что она наконец сделала шаг к чему-то правильному. Что она не подчинилась страху. Что ушла. Отчаяние же подступало медленно, удушающей волной - потому что если удастся прижать Джодаха к стене, то и она, и отец окажутся за решёткой. По справедливости. По всем законам логики и морали. — Ты же понимаешь, — его голос дрогнул, и он нервно сглотнул, сжимая кулаки. — Если его посадят, если он заговорит, то вы тоже.. Она кивнула, всё так же не глядя на него. Тень смирения скользнула по лицу, и Ричарду вдруг стало страшно - не за неё, не за их семью, не за себя даже, а за то, что это ощущение было привычным. За то, что она уже приняла возможный исход. — Я понимаю, — тихо ответила она. — Но разве это не правильно? Дрожь прошлась по затылку, растекаясь по всему телу. Студент привык к её страху, к её лживым, осторожным словам, к пустым оправданиям, но не к этому. Не к признанию. Не к правде. Где-то глубоко внутри поднимался панический протест. Это ведь его мать. Она не была идеальной, скорее наоборот - но всё равно она была его матерью. Она заботилась о нём, о Ло. Научила тех видеть мир, вязать, читать. Как ему принять мысль, что справедливость требует пожертвовать ею? — Ты.. — он шумно выдохнул, зажимая пальцами переносицу. — Ты не можешь просто так.. — Могу, — она впервые подняла на него свои изнеможённые карие очи. В них не было просьбы, не было надежды - только усталость. И осознание. Грудь сдавило. В висках стучало. Он не знал, что должен чувствовать. В нём разрывалась любовь к родителям и ощущение, что всё, что они делали, нельзя просто так оставить. Что за это нужно отвечать. Что справедливость важнее. Но разве так просто выбрать между этим? Ричард посмотрел на следы чужого гнева, оставленные на лице напротив. Он мог бы настаивать, добиваться ответа, но что-то внутри не позволило. Не говоря больше ни слова, он медленно поднялся со стула и подошёл к матери. Несколько мгновений просто стоял рядом, а затем осторожно, но крепко обнял её. Элеонора замерла, но вскоре расслабилась, позволив себе прижаться к сыну. Её пальцы сжались на широкой спине, а плечи чуть вздрогнули. В этом молчаливом жесте было всё - и благодарность, и усталость, и страх, который она так долго держала в себе. Юноша медленно провёл ладонью вдоль позвоночника матери, чувствуя, как напряжённо дрожат её плечи. Элеонора была словно натянутая струна - вся собранная, зажатая, как будто боялась позволить себе расслабиться. Он глубже вдохнул, подбирая слова, а затем склонился чуть ближе и тихо, мягко заговорил: — Ты поступила правильно, мам. Я горжусь тобой. Ло тоже гордился, если бы узнал. Тем, что не побоялась, — продолжил он, чуть наклоняя голову, чтобы поймать её взгляд, но она упрямо смотрела куда-то в сторону. — Тем, что выбрала сказать правду. Это.. это требует мужества. Отец полный осёл и кретин, мам. Лора выдохнула, едва слышно, почти беззвучно. Ричард не знал, было ли это облегчением или попыткой сдержать эмоции, но она не стала отстраняться. Он чуть склонился вперёд, чтобы заглянуть ей в лицо. Углы губ чуть дрогнули, как будто она хотела что-то сказать, но передумала. парень чуть крепче сжал её в объятиях, ощущая под пальцами хрупкость её плеч. — Я останусь здесь, — сказал он твёрдо, но спокойно. — С тобой. Элеонора вздрогнула, будто не сразу осознала смысл сказанного. Её дыхание стало чуть прерывистым, но она не отвернулась, не возразила. Только спустя несколько секунд, тихо, глухо прошептала: — Не нужно, сынок.. — Нужно, — перебил он мягко, но уверенно. — Так и тебе, и мне будет спокойнее. На этот раз женщина не ответила. Её пальцы чуть ослабили хватку. Затем, неуверенно, почти робко, она уткнулась лбом ему в плечо. — Спасибо, — выдохнула она, едва слышно. Ричард не сказал ничего в ответ. Просто держал её в своих объятиях, крепко и надёжно, словно пытаясь передать ей хоть частичку своего тепла.