Между шпаргалками и признаниями

Утро выдалось не таким, каким его хотелось бы видеть после тихого, наполненного доверием вечера. В гостиной было светло, солнце мягко пробивалось сквозь оконную раму, заливая стены тёплым золотистым светом, но атмосфера была далека от умиротворённой. — Ты серьёзно?! — Ричард всплеснул руками, глядя на братца, будто тот только что совершил величайшее преступление. — Ты не соизволил сообщить, ГДЕ ТЫ, Ло! Если бы Саша не увидела ваши с Джоном вещи на вешалке и не написала мне, я бы начал обзванивать все канавы Хэнфорта! — Мне.. мне очень жаль, — пробормотал виновник переполоха, втягивая голову в плечи, будто пытался стать меньше. Он испытывал странную смесь негодования и подавленности. — "Жаль"?! Да ты вообще понимаешь, что я готов был на стенку лезть от стресса, пока ты тут, видите ли, наслаждался своей.. — Ричард резко махнул рукой в сторону, обводя жестом всю комнату, но при этом сверлил взглядом Харриса, — своей.. тишиной и уединением! — Не кричи на него, Тюфяк. Присядь и дай нам объясниться. Хватит горлопанить. — твёрдо вставил Джон, притягивая Ло за плечо. Тепло его ладони было заметным, и юноша автоматически подался ближе. — Я не кричу! Да и что тут объяснять, голубки?! — в противовес воскликнул Труман, — Я просто пытаюсь донести, что НОРМАЛЬНЫЕ люди сообщают, если остаются где-то ночевать! Потому что, представь себе, у них есть друзья, которые ВОЛНУЮТСЯ! Дилан и Брэндон тоже на ушах были, Малёк! Что мы должны были думать? Что ты вновь решил скитаться по Гнезду? Или ещё что хлеще? — Прости, Ричи. Давай не будем ссориться, пожалуйста? Я всё тебе объясню, просто выслушай.. — Не собираюсь я ничего выслушивать, пока сам всё не выскажу! — продолжал бушевать Ричард, тыча в сторону Ло пальцем. — Все искали тебя, ты в курсе?! — Прекрати орать! — раздражённо рявкнул Джон, поглаживая Ло по плечу. — Ты когда-нибудь уймёшься, драмаквин?! — Я НЕ ДРАМАКВИН, ДЖОН! Ты-то чем лучше? Мог бы поставить в известность, а не защищать его безответственность! — Защищаю, потому что он не в том состоянии, чтобы выслушивать твои истерики! — Это не истерика! — О, правда? — Джон прищурился. — А похоже! Ричард и Джон, словно два боевых пса, не унимались, перебрасываясь колкими замечаниями и взаимными претензиями. Один бушевал, размахивая руками и обвиняя братца в безответственности, другой рычал, не позволяя ни единому упрёку проскользнуть мимо себя. Ло всё больше ощущал себя в центре невыносимого вихря. Он чувствовал, как внутри растёт сожаление - это он стал причиной тревоги, он заставил беспокоиться, спорить, терять равновесие. Вина обвила, как тугой канат, сжимая грудь. Всё, чего он сейчас хотел - не быть причиной гнева и разлада. Гостиная оставалась свидетелем громких дебатов. У дивана стоял торшер, склонившаяся, как будто в знак сочувствия. И тут, как гром среди ясного неба, раздался глухой грохот.

БАМ!

Разнос с грохотом приземлился на деревянный стол, звон посуды заставил всех заткнуться, а Ло вздрогнуть. Перед ними стояла Саша - осанка строгая, выражение лица бескомпромиссное. Выверенный взгляд сверлил присутствующих в комнате, а руки - скрещены на груди, словно у офицера, только что уличившего подчинённых в самовольной отлучке. Она выглядела свежо, несмотря на утреннюю суету, волосы собраны в слегка растрёпанный пучок, как у человека, которому сейчас не до излишеств. — Так, — голос прозвучал твёрдо, с той самой интонацией, после которой невозможно не подчиниться. — Хватит. Она не повысила голос, не вспылила, но в её тоне было столько бесспорного авторитета, что воздух в комнате моментально изменился. Ричард, который только что бушевал, словно ураган, тут же сглотнул, но по инерции дёрнул плечом, будто ещё не готов был сдаваться. — Ты, — она ткнула в него пальцем, не сбавляя темпа, — перестань кричать. Ты сам ничем не лучше! Носился как потерянный, а теперь ведёшь себя так, будто никогда не совершал ошибок. Сядь. Ричард против Саши возникать не стал, лишь буркнул что-то недовольное под нос и послушно плюхнулся на диван. Даже взгляд отвёл, чувствуя себя отчитанным за проступок ребёнком. — А ты, — теперь её взгляд упал на Джона. Тот, хоть и пытался сохранить невозмутимое выражение лица, но всё же чуть откинулся назад, будто бы внутренне уже готовился к удару от сестры. — Тоже мог бы подумать о том, чтобы сообщить мне или Ричарду. Мы бы не поднимали тут бурю из ничего. Джон сдвинул брови, но вместо привычного насмешливого комментария только раздражённо вздохнул и скосил глаза в сторону. А потом девушка посмотрела на своего студента. Выражение лица смягчилось, но взгляд всё же остался строгим, как у человека, который умеет ставить приоритеты. — Лололошка, ты выглядишь очень уставшим. Что случилось? Что вы хотели объяснить? Тишина повисла в комнате, пока Харрис и Ричард украдкой смотрели друг на друга, будто решая, кто же теперь первый осмелится заговорить. Джон шумно выдохнул, пытаясь выпустить скопившуюся внутри раздражение, но всё же не удержался от колкости: — Значит, теперь вы готовы выслушать? Не прошло и года. Он украдкой взглянул на возлюбленного - тот сидел рядом, сгорбившись, его грустный взгляд был устремлён в пустоту. Шатену не нравилась перспектива говорить о случившимся самому, но глядя на подавленного Ло - он не мог поступить иначе. Джон сжал челюсти, на мгновение запнулся, но всё же начал. — Для начала.. Извините. Ни я, ни Ло не поставили вас в известность о его местонахождении. Это действительно было не слишком благоразумно с нашей стороны. Недовольное мычание прозвучало от Трумана в короткой паузе. Он уже было открыл рот, чтобы возмутиться, но Харрис опередил его - едва заметным, но твёрдым движением поднял руку, словно отсекая любые попытки вставить слово. — Не перебивай, — бросил он, даже не глядя в сторону Ричарда. — Для начала.. это не оправдание наших опрометчивых действий, но вчера я пытался отвлечь Ло, чтобы он не раскис окончательно. Он теперь знает обо всём. О том, что мы так усердно скрывали. Труман вытаращился, глаза его стали круглыми, словно он только что услышал какую-то нелепую шутку. Недовольство в миг сменилось паникой, он моргнул пару раз, не сразу находя слова. — Как.. Каким образом?! Что вообще произошло?! Саша же наоборот - только устало опустилась в кресло, прижав ладонь к губам. Её взгляд метнулся к студенту, и теперь она понимала почему он выглядит таким измождённым. Девушка сжала губы, осознавая, что вся утренняя суета, гомон и резкие слова только сильнее подкосили его. Должно быть, он чувствовал себя ещё хуже после всего, что произошло. И это было правдой. Ло чувствовал себя ужасно. Его вытащили из мягкого, уютного кокона, который Джон для него сплёл, и окунули обратно в суровую реальность. Юноша помрачнел, взгляд опустился. Мысли, которые он заменял приятными эмоциями, медленно, но верно накрывали, как холодная вода, разливающаяся по коже неприятным морозным ощущением. Слова, лица, чужая боль - всё вспыхнуло перед глазами, словно кто-то отдёрнул занавес, показывая спектакль.

Дом Харрисов..

Всё, что его окружало, приобрело иной оттенок. Пол, потолок, даже воздух - казались слишком пропитанными прошлым, которое не должно было его касаться. Вчера Ло безмятежно ходил по коридорам, спал вместе с Джоном в этих стенах, позволял себе считать это место безопасным. Теперь нахождение здесь казалось неправильным.

Неуютным.

Чувство тревоги заселялось внутри. Ло не знал, как посмотреть Харрисам в глаза. Не знал, как сидеть здесь, когда перед глазами всплывали чужие истории. Он представил, как здесь жила молодая семья - счастливая - так ему хотелось бы думать. Может, у них были свои традиции: ужинать вместе, оставлять записки на холодильнике, включать музыку по утрам. Может, они смеялись, заполняя комнаты лёгкостью, которая теперь казалась невозможной. А потом.. Мозг подкинул пару ассоциаций. Воображение беспощадно рисовало картину, которую юноша мог почувствовать каждой клеткой своего тела. Смех - тёплый, звонкий, искренний - сменился молчанием. Оно легло на дом тяжёлым покрывалом, в котором не было места радости. Как перетянутая струна, готовая порваться в любой момент, эта тишина поселилась в стенах, окутала комнаты, разрослась во всех углах, заполняя пустоты. Каждый звук шагов отдавался в сердцах членов семьи Харрисов, как предвестник неизбежного. Каждый стук в дверь заставлял вздрагивать. Каждый телефонный звонок нёс в себе угрозу. Ло казалось, что он слышал всё это наяву: звук разбивающихся в дребезги окон, осколки, оседающие на полу и отражающие в себе искажённые лица людей, что приходили сюда, дабы разрушить всё.

И плач.

Не громкий, не истошный, но пропитанный безысходностью. Женщина сжимала детей в руках, пытаясь защитить их хотя бы так - прикрывая их собой, словно этого могло быть достаточно. Хлопок входной двери воображение сделало его ещё громче, чем это могло бы быть на самом деле. Отзвук гремел в голове, будто удар молота.

Отец Джона ушёл.

Изнеможённый мозг представил силуэт, растворяющийся в темноте улицы, затихающие шаги. Мужчина больше не оглядывался, не бежал обратно - за его спиной оставались те, кого он любил. Семья рушилась не в одно мгновение - она рассыпалась постепенно, день за днём, кусок за куском. Как карточный домик, на который дует слишком сильный ветер. И этот ветер был тем, кого Ло знал. Теми, кого он называл близкими. От осознания передёрнуло. Кожу обдало холодом, словно тени прошлого коснулись плеч. Парень моргнул, пытаясь стряхнуть с себя навеянный кошмар. Стены, ставшие свидетелями чужой боли, впитали в себя этот ужас, делая его неразделимой частью дома. Воздух пропитался напряжением, которое не развеять открытым окном. Чувство вины сжало грудь. Как Ло мог сидеть здесь, спать, греться в уюте, который когда-то был отнят у других? Как мог позволить себе даже на миг забыть, что в этих стенах творилось нечто ужасное? — Ло? — Голос Джона прозвучал рядом, но был приглушённым толщей тревоги. — Ты как? Ло не ответил. Даже не дёрнулся. Взгляд смотрел сквозь пол, а мысли утекали куда-то глубже, в самое мрачное, что могло только прийти в голову. И чем дольше он думал, тем сильнее пугали эти образы. Он вообразил, как в коридорах гаснет свет, оставляя за собой мрак и пустоту. Что, если это всё повторится? Что, если те, кого он любит, окажутся в опасности? А он останется - вот так, в тишине угасших голосов? Труманы оказались бы в тюрьме - и это мог быть их лучший исход. А худший? Они останутся исчезнувшими в ночи, будто их никогда и не существовало. Ричард.. Дорогой Ричард. Он не просто будет мучиться до конца своих дней в попытках понять где его родня. Нет, Джодах может решить, что его боль слишком велика, чтобы её терпеть, и избавить от страданий окончательно, хладнокровно и без сожаления. Сашу бы ждало лишение работы, полное уничтожение репутации. Университет отвернётся от неё, все заслуги и годы труда будут вычеркнуты одним росчерком пера. Но и этого может быть недостаточно для Ави. Может быть, он сочтёт, что и её существование - ошибка, которую нужно исправить.

А Джон..?

Что, если однажды Джон исчезнет?

Юноша не мог придумать для него иного конца. Харрис - стёртый, вычеркнутый, уничтоженный так, будто его никогда не было. Методично. Без шанса на спасение. И самое страшное - Ло не знал, как остановить это.

Что сделать?

Как найти решение?

Как заставить виновных понести наказание?

— Каштанчик?..

Мысли душили. Грудь сдавило, дыхание стало болезненным, как будто воздух превратился в густую жидкость. Он не заметил, как побледнел, как губы сжались в тонкую, дрожащую линию. Страх заполнял его, как ледяная вода, медленно поднимаясь по горлу, сковывая мышцы, парализуя. Казалось, ещё немного - и он захлебнётся.

— Малёк? Подожди, Джон, да он бледный как побелка!

Он не слышал, как его зовут. Голоса, пытающиеся пробиться сквозь толщу страха, разбивались о глухую стену. Мир вокруг потерял чёткость. Комната, её обитатели - всё казалось зыбким, скользящим прочь. Границы между светом и тенью расплылись, исчезли. Вязко. Липко. Противно. Диван становился предательски мягким, проваливающимся. Кровь отступала от лица, руки налились свинцом, а в ушах звучал пронзительный писк. Сердце билось где-то глубоко, будто сквозь толщу воды, и с каждой секундой отступало куда-то дальше.

Джодах погубит их всех.

Холод ударил в затылок, затем разлился по позвоночнику, словно чья-то невидимая ладонь стирала сознание. Пол начал уходить из-под ног, а дрожь покинула ватное тело. Рывок за плечи - резкий, как вспышка. Ло не сразу понял, что это Джон. Испуганный голос прозвучал где-то рядом. — Каштанчик! Слышишь меня? Каштанчик! — и ещё один рывок, сильнее, пытающийся вернуть в чувства. Саша метнулась за водой, а Ричард уже был на ногах, резко отодвинув край стола, готовый подхватить тело в обморочном состоянии, как если бы не доверял цепкому хвату Харриса. — Ло, держись! Посмотри на меня! Взгляд голубых глаз уплывал, не слушался. Всё тянуло вниз, в темноту, где ничего не было - ни тепла, ни света. Всё, кроме этих рук на плечах, удерживающих в положении сидя. В этот момент время зависло - миг перед тем, как реальность сорвётся, как сознание покинет уставшее тело. Веки налились тяжестью, заставляя провалится в полузабытую тьму.

***

Солнце висело над побережьем, окрашивая всё вокруг в тёплое, медовое сияние. Волны ритмично накатывали на берег, оставляя за собой пенистый след и влажный песок, покрытый ракушками и лентами выброшенных морем водорослей. Где-то впереди раздавались звонкие крики чаек, что ныряли в воду за рыбой, их белые крылья вспыхивали на фоне яркого неба. Чуть дальше, среди шатких лодок у причала, глухо звучали голоса рыбаков, переговаривающихся о своём улове, всплески воды, когда кто-то вытаскивал сети. По каменным глыбам, разбросанным вдоль берега, босоногие дети взбирались, визжа от восторга, плескались в тёплых солёных волнах, гоняясь друг за другом. Их радостный смех растворялся в шуме прибоя, смешиваясь с терпким запахом морской соли. Вдалеке, покачиваясь на лёгких волнах, к берегу возвращались морские баркасы. Их тёмные силуэты выделялись на фоне сияющего моря, а на бортах мерцали фонари, отражаясь в воде тёплыми, дрожащими искрами. Рыбаки, окутанные сумерками, лениво перешёптывались, готовясь к причалу, запах соли и свежего улова уже смешивался с вечерним воздухом. Ветер доносил тихие переклички: плеск вёсел и скрип натянутых канатов, вплетая их в общий ритм моря. Закатное небо переливалось живыми красками, словно сам вечер растушёвывал на нём акварель. Золотое солнце медленно скользило к горизонту, окутывая всё огненным блеском. Вода отражала свет, становясь похожей на расплавленный янтарь, а ближе к берегу переливалась мягкими красками розового и сиреневого. Над горизонтом облака растягивались тонкими полосами, вспыхивая алыми оттенками, а ближе к горам они превращались в тяжёлые сиренево-фиолетовые тени, словно кисть художника оставила на холсте последние мазки перед тем, как наступят сумерки. Позади пляжа, вдоль линии побережья, поднимались зелёные склоны гор. Их бархатные скаты казались изумрудными. По мере того как свет мерк, склоны медленно тонули в прохладном сумраке, но отдельные вершины всё ещё сияли золотистыми отблесками уходящего дня. Скалистая тропинка, извиваясь между прибрежными утёсами, вела с берега домой, поднимаясь вверх плавными изгибами. Камни под ногами были тёплыми, пропитавшимися солнцем за долгий день, а в щелях между ними пробивалась редкая трава, колышущаяся от вечернего ветерка. Вдоль тропы раскинулись деревья, их узловатые ветви переплетались в высокие арки, будто природа сама создала этот сводистый проход. В густых кронах слышался лёгкий шелест, смешивающийся с отдалённым шумом волн. Местами тропинка сужалась, уходя под низкие ветви, где воздух становился прохладнее, напитанный ароматом смолы и прелых листьев. В этой тени вечерний свет пробивался тонкими лучами сквозь листву, рисуя на земле замысловатые узоры. Чем выше вела дорога, тем слабее слышался плеск прибоя, а впереди, за изгибом тропы, уже мелькал глупый флюгер, зовущий домой. Где-то неподалёку ухал сыч, его голос эхом отдавался по простору, сливаясь с ритмом природы. Этот звук сопровождал дорогу домой, перемежаясь со шорохом травы под ногами. На пути высился величественный дуб, его широкая крона простиралась над тропинкой, укрывая зелёным куполом. На толстой, шершавой коре виднелись вырезанные слова, чьи-то имена, давние обещания и крохотные рисунки - сердце с неровными линиями, фигурки, наполовину стёртые временем, даты, уже еле различимые. Этот старый испещрённый надписями ствол хранил истории забытые теми, кто их оставил, но живые здесь, в древесной коре, под раскидистыми ветвями. Знакомые блеклые жёлтые стены дома выглядели ещё теплее, будто специально впитывали солнце днём, чтобы теперь тихо отдавать его в сгущающейся темноте. Открытые оконные ставни покачивались, поскрипывая, пуская в дом запах трав и далёкого костра, горящего где-то внизу у берега. Плющ густыми побегами вился вдоль стен и деревянных перил, цепляясь за каждую неровность, словно пытался охватить дом своими зелёными объятиями. Его листья, тёмные и блестящие, колыхались на вечернем бризе, отбрасывая ажурные тени на выцветшее дерево. В свете фонаря, качающегося на крыльце, тёмно-зелёные плети выглядели почти чёрными. У небольших деревянных ступеней раскинулись пышные кусты гортензий, словно их нарочно высадили здесь - самую живую палитру цветов. Голубые соцветия мягкими шапками опадали вниз. На крыше торчал глупый пик с флюгером в виде кота. Он неуклюже балансировал, лениво поворачиваясь вслед за порывами ветра, будто задумавшись, в какую сторону ему теперь смотреть. Иногда он скрипел, но так тихо, что этот звук почти терялся в едва слышной песне сверчков. Дом Труманов стоял одиноким - ближе к морю, но дальше от всевозможных благ Сайклрайза. Здесь он выглядел словно райский уголок, затерянный среди буйства природы. Вокруг него росли цветы, дикая мята, колокольчики, даже несколько стеблей подсолнухов тянулись вверх, подставляя свои широкие лепестки небу. Здесь не было городской суеты, не звучали гудки машин и шумные голоса, только море нашёптывало свои бесконечные истории, ветер гулял среди листьев, а сад, окутанный ароматами, цвёл, словно никто и никогда не тревожил его покоя. Каштановые волосы парня развивались на ветру, играя в лучах заходящего солнца. Он чувствовал, как лёгкие пряди касаются лица, слегка шершавые от морского воздуха, и каждая клеточка тела наполнялась тихим ощущением небывалой свободы. Он всматривался в яркие, нереальные оттенки - в зелёные склоны, в яркие цветы, в сумеречное небо, и всё это казалось чем-то далеким и невозвратимым, как мечта, которую невозможно снова оживить. Молодое лицо отражало болезненную ностальгию, как будто каждый взгляд на эти виды обжигал сердце. Все эти краски и спокойствие казались оставшимися в прошлом, за интригами и ошибками взрослых, за ложью, произнесённой самыми близкими людьми. Он пытался найти в этом утешение, но чувствовал, как тяжесть от решений тех, кто был до него, перекатывается через его жизнь, как груз, с которым предстоит идти свой путь. С каждым вздохом становилось яснее:

Решения взрослых ложились тяжёлым бременем на юные плечи,

даже несмотря на желание не быть частью мира, навязанного извне.

Понимание этого болезненно врезалось в душу, как осознание того, что ошибки взрослых кардинально меняют ход его жизни. Теперь ему приходилось жить с этим, растить внутри себя ответственность за то, что не было его выбором. Голубые глаза поднялись к небу. Оно было чистым, безоблачным, простирающимся до самого горизонта. В взгляде отразился мгновенный, тягостный импульс, как будто в сознании вдруг произошёл внутренний скачок. Юноша сосредоточился на этом необъятном сонном пространстве - мысли прорвались сквозь мрак сомнений, вспыхнув яркой идеей. Идея прорвалась как вспышка молнии в его разуме - сердце пронзила мысль, что он мог бы всё изменить. Мог бы остановить те события, которые неизбежно вели к плачевному исходу, мог бы предотвратить несчастья, боль, которые таились за каждым неверным шагом. В голове вырисовывался чёткий план, всё становилось ясным, и он видел, как можно предотвратить разрушение, как вырвать дорогих сердцу людей из тросов, которые сжали их жизни, и уничтожить их ошибки до того, как они станут роковыми.

Чем больше он думал, тем острее ощущал, как трудно будет противостоять тому, кто ведет к неизбежному.

Он пытался представить себе, как найти способ нарушить ход событий, как не обрушить на себя последствия, но быстро понял, что такие мысли часто оказываются не более чем иллюзией. Даже если бы он смог вмешаться, сможет ли он действительно осуществить задуманное? Или это всего лишь порыв отчаяния, отчётливо просыпающийся в момент, когда осознаешь, как тяжела твоя роль в чужих судьбах?

Стоило попробовать.

Эти слова снова и снова звучали в его голове, как тихий, но настойчивый зов. Может, это было отчаяние, может, это был последний шанс, но в его сердце зарождалась непоколебимая уверенность. Он понимал одно: если не попробует, то никогда не узнает. Всё это могло быть ошибкой, но что, если в этом действии скрывалась последняя искра, способная изменить всё?

Стоило попробовать.

Потому что, даже если это не приведёт к нужному результату, он по крайней мере не будет винить себя за то, что не сделал попытки. Сомнения, страхи и нерешительность могли забрать столько времени и сил, а вот действие, пусть и рискованное, могло дать шанс на что-то другое. Может, это предотвратить беду, вернуть свет там, где он уже почти потух.

Стоило попробовать, потому что, иногда, в самых тёмных моментах, именно одно усилие, одно решительное действие может изменить всё.

***