Между шпаргалками и признаниями

      Улица Ричмонда выглядела так, будто в Хэнфорте о ней давно забыли. Оборванные провода свисали с уличных фонарей, а старые погреба, покосившиеся от времени, будто замирали в своей немой апатии. Куски обшивки, оторванные от стен, валялись на тротуарах, а окна, в которых когда-то отражались яркие огни, теперь были тусклыми и запыленными. Тень от голых деревьев теперь падала на пустые улицы, словно туман, не желающий покидать забытое место. И всё же Ричард уверенно вёл друга вперёд, будто именно здесь, в ветхом доме, было что-то важное.       Шаги отдавались в пустоте лестничной площадки гулко и одновременно приглушённо - бетон впитывал звук. Пыль осела на перилах, а воздух пах сыростью и временем. Сквозь мутное оконное стекло пробивался свет, переливаясь на ступенях неровными пятнами. Казалось, лестничные пролёты дрожали в зыбкой игре теней - лампа под потолком мигала, будто не могла определиться - гореть или погаснуть совсем. За окнами медленно, как во сне, падал густыми хлопьями снег.       Голос эхом катился по этажам. Ричард всю дорогу тараторил без умолку, пока Лололошка слушал его рассеянно: он не понимал, куда его ведут. Подъезд был ему чужд, и всё в этом месте тревожило: обшарпанные стены, тихие звуки и особенно эта неясная пустота, притаившаяся между пролётами. — Все ждали твою выписку! Без тебя как без рук! — Резво отозвался Труман, вырываясь вперёд. — Не поверишь, но Дилан сказал на днях, что в комнате общаги стало слишком пусто без тебя. Прикинь: наш компьютерный червь реально к кому-то привязался!       Труман вдруг остановился и, не дождавшись ответа на свою тираду, мягко взял Лололошку под руку - словно тот был старцем, которого нужно поддерживать на каждом шагу. — Слушай, у тебя точно всё в порядке? Не болит ли что? Голова, сердце?.. Или, может, просто устал?.. Говори, Ло. Я ж тебя знаю. Ты сейчас как стеклянный - вроде держишься, но на самом деле...       Он не договорил - только махнул головой, отгоняя последнюю мысль, и крепче сжал чужой локоть.       Поведение Трумана было до боли знакомо: громкий голос, активная жестикуляция, навязчивый, тревожный тон - будто Ло и шагу не мог ступить без его указаний. Это угнетало, причиняло почти физический дискомфорт. Но Ло знал: Ричард просто слишком сильно волнуется за него. — Просто скажи, куда мы идём, — спросил наконец Лололошка, глядя прямо перед собой, туда, где тень от перил расползалась по стене, как трещина. — Ты всё лепечешь, а я просто иду - и не понимаю, зачем. — Это сюрприз! — Сюрприз? Серьёзно? В этом подъезде?       Голос Ло не был злым, скорее усталым. Он не кричал, не требовал - просто не мог понять, зачем вся эта тайна. После дней тишины и безликих лиц, белых стен и пустых разговоров с врачами, Ло хотел ясности. Простых вещей. Твёрдой опоры под ногами. А не чьих-то «потом узнаешь» и полуулыбок, за которыми, как всегда, скрывалось что-то тревожное.        — Я просто... — начал Ричард, глядя в пол, — хотел, чтобы ты сам всё увидел. Не через слова, не по рассказам. Своими глазами. Это важно, Ло, поверь! Я бы не стал тянуть тебя сюда просто так.       Ответа не последовало. Лололошка лишь тяжело, нарочито громко вздохнул - будто выдохнул не только воздух, но и остатки терпения. Не закатывая глаза, он поплёлся следом. Именно плёлся, как студенты на первую пару после трёх часов сна: с потухшим взглядом и внутренним протестом. Ричард впереди бодро семенил. Он то оборачивался - на всякий случай, проверяя, не потерял ли подопечного, - то бросал через плечо что-то вроде «Почти пришли!».       Под конец пути Ло уже почти вслух разговаривал со своими мыслями: «Главное - дожить до "сюрприза". Дальше - увидим.»       Они остановились у хлипкой двери - потрёпанной жизнью настолько, что, казалось, она заскрипит даже от взгляда. Ричард, будто рыцарь у врат замка, решительно протянул руку, толкнул... и замер. Дверь отозвалась таким лязгом, что Лололошка вздрогнул и машинально глянул вверх - не посыплется ли штукатурка с потолка. — Оп-ля! — празднично произнёс Ричи, — Смотри-ка, как легко поддалась! Открыто! — Ага... Эту дверь бы и лёгкий сквозняк с петлей снёс. — Такое чувство, будто ты не лечился, а на стажировку к Харрису ходил - занудствуешь уже с его акцентом!       Не моргнув глазом после своей подколки, Труман с напускной важностью распахнул створки, словно делал честь. Лололошка вошёл, двигаясь с неторопливой грацией, какая бывает у людей, измотанных до предела. Скрип за спиной звучал как финальный аккорд их долгого возвращения. В узком проёме было тесно. Из глубины коридора тянуло пылью и еле уловимой сладостью. Свет вспыхнул неожиданно - тусклый, с лёгким мерцанием, но после уличной серости он больно ударил по глазам. Ло замер.       — Сюрпри-и-из! — раздалось в унисон. Голоса слились в один радостный, хаотичный звон, как будто каждый пытался добавить в это слово частичку своей энергии.       Знакомые лица выныривали из полумрака, подсвеченные сверху, словно актёры на маленькой сцене. Улыбки - искренние, тёплые - встречали так, будто Ло вернулся с кругосветного путешествия, а не из больничной палаты.       Впереди, в уютном свитере, стояла миссис Труман - с тем самым пирогом в руках, после которого в детстве всегда оставались липкие пальцы и глупое, ни с чем не сравнимое счастье в глазах. Сбоку, втиснутый в угол, Дилан старался не быть расплющенным между стеной и Брэнденом, который, похоже, собирался обнять Ло так, чтобы выжать из него не только радость, но и лёгкие.       Что-то внутри Лололошки щёлкнуло - точно открылся замок. Его взгляд метнулся к тётушке Элеоноре - целой, невредимой, улыбающейся своей тёплой, немного уставшей, но неизменно заботливой улыбкой. От её вида память накрыло волной: дом, детство, ощущение защищённости - всё вернулось одним мягким, тёплым приливом.       Брэндон сиял, будто всё освещение этажа питалось исключительно от его щенячьего восторга. Глаза у него горели так, что Ло захотел спросить, не завёл ли он в комнате генератор от энтузиазма. А Дилан... Дилан не сдерживал улыбку - стоял, будто застигнутый врасплох собственной радостью, и хоть плечом всё ещё прижимался к стене, на лице у него читалось облегчение. Настоящее, глубокое. Как у человека, который боялся - но теперь убеждён, что всё хорошо.       Грудь сжало чем-то одновременно тяжёлым и светлым - будто чувства устроили партию в шахматы внутри Ло. Он не знал, что сказать, лишь вздрогнул, когда сильная рука Ричи легла ему на плечо. Ладонь тут же подтянула его ближе, как будто он был не человеком, а потерянным багажом, который наконец нашли. — Ну что, удивлён? — проговорил Ричард с улыбкой в голосе. — Стоишь, как вкопанный. А ведь ворчал по дороге, как старый дед! — Тётушка! Ребята! — выкрикнул Ло и, не дожидаясь ни секунды, метнулся вперёд. Он влетел в них с такой силой, что вся компания дружно охнула, будто за ними сменилась гравитация. Элеонора пошатнулась, прижимая к себе тарелку с пирогом как последний рубеж цивилизации. Брэндон судорожно упёрся в стену, а Дилан оказался ровно посередине - и именно на него пришлась львиная доля любви. — КРХГПХ! — выдал он звук, не вполне человеческий.       Лицо Дилана исказилось в трагикомической гримасе: глаза полезли вверх, как у галчонка, которого обнял удав, нос сморщился, а рот приоткрылся, будто он пытался что-то сказать, но вспомнил, что лёгкие - роскошь ушедшей эпохи. Щёки покраснели, уши - тоже, а причёска поднялась в состоянии боевой тревоги. Он судорожно хлопал Лололошку по спине, пытаясь отозвать: — П-перестаньте! Хватит! — Дилан выглядит так, будто его сейчас в вакуум всосёт, — захохотал Брэндон, не имея возможности ни двинуться, ни помочь. — Это не объятие... это ребут дыхательной системы!.. — простонал бедолага, и снова зафыркал. — Прости! — Ло смеялся, но всё равно не отпускал. — Потерпи ещё чуток!       Дилан всё ещё хрипел и отбивался, как пойманный сом, а Лололошка, кажется, и не собирался отпускать. В этой куче-мале кто-то [возможно, Брэндон] наступил кому-то [скорее всего, Дилану] на ногу, миссис Труман прижимала пирог к груди, как младенца, спасая его от гибели, а Ричард, наблюдая всё это великолепие, покачал головой и сказал самым серьёзным голосом: — Наконец-то все дома.

***

      Кухня была маленькой, заброшенной временем и заботами. Трещины на кафеле не были случайностью - это было наследие многих лет, когда каждый углублённый след в плитке напоминал о прошлом. Здесь пахло чем-то привычным, но не совсем уютным: смесью старого дерева, пыли и разогретого масла. Сквозняк пробирался через продувающиеся окна, заставляя обшарпанные шторки тихо шелестеть, а запах гари от плиты смешивался с врывающимся в комнату холодным воздухом.       Стол накренился в сторону, как если бы время, забравшее от него всё остальное, оставило только перекошенную стойкость. Столешница, исписанная годами, поглощала в себе тени старых кастрюль и ложек, уже не блестящих, а с мутным налётом прежней жизни. Элеонора стояла у конфорки, размешивала что-то кипящее на ней. Плита скрипела, словно с каждым её движением она просила прощения за свою ветхость.       Из гостиной доносился смех, радостные возгласы, но виновника торжества не было среди них. Лололошка тихо зашёл на кухню, надеясь хоть чем-то помочь тётушке, но увидел, как она сразу напряглась. Элеонора, всегда такая уверенная и сильная, теперь внезапно почувствовала себя чуждо, словно в её маленьком мире что-то пошло не так. Она не могла встретиться с глазами воспитанником и он, наблюдая, понял: тётушка нервничала. — Почему ты не с ними? — спросила женщина с лёгким напряжением в голосе, не отрываясь от кастрюли. Это был её способ отвлечься от ситуации, но Лололошка чувствовал, что за этой фразой была нервозность. — Я хочу помочь, есть с чем? Там шумно, и я... — он не договорил. Не смог.       На покосившейся столешнице, среди старых поварёшек, банок с засахаренным мёдом и мисок с выщербленным краем, стоял цветок. Оранжевые лепестки ярко вспыхивали на фоне общей серости кухни, как отблеск заката в пасмурный день. Львиный зев, пересаженный в аккуратный, пусть и немного потёртый, глиняный горшок, смотрелся здесь почти нереально. Слишком живой. Слишком яркий. Словно заблудившийся в этом старом пространстве осколок другого мира - тёплого, светлого. Маленький маяк в бесконечной череде одинаковых дней.       Лололошка думал, что тот завял. Что без него - растение погибло.       Но нет.       Львиный зев смотрел на него с живым, стойким упрямством. Он жил.       Элеонора, заметив, как глаза парнишки застыли, а губы чуть приоткрылись от удивления, мягко улыбнулась и, не отходя от плиты, проговорила: — Я сразу поняла, что он тебе важен. Он ведь с поля Сайклрайза, да? Только там такие стойкие растут... У дома львиный зев всегда в тень забивался, но не сдавался. — Почему он здесь? — неуверенно подал голос Ло. В груди распылялся тихий жар, как если бы самые страшные опасения - не сбылись. — Твои друзья принесли его из общежития. Того юношу с большими кругами под глазами, кажется, Дилан зовут? Это он настоял. Сказал, что ты туда уже вряд ли вернёшься, и нужно, чтобы хоть кто-то следил за твоими вещами. — А баркас? Маленький, в бутылочке, — юноша постарался обозначить размер сувенира ладонью, показывая её в воздухе. — Примерно вот такой! Его тоже сюда принесли? — Баркас?... Тебе лучше спросить у ребят. Они же вещи забирали.       Элеонора говорила небрежно, будто между делом, но Лололошка услышал в её голосе какую-то тонкую натяжку - словно пружина, которой не дали разжаться до конца. Он нахмурился, опустил взгляд в пол, потом обернулся и прислонился спиной к столешнице, по-прежнему не сводя глаз с родного цветка. В голове творилось чёрт знает что: забота, внимание, мелочи - всё это грело куда глубже, чем он был готов признать. Словно кто-то незаметно подложил под его сердце одеяло. — Разве не показалось бы Саймону и его пташке Джоди странным, что студенты выносят вещи из общежития?.. — произнёс он вслух, и в голосе прозвучало неподдельное детское недоумение.       В этот момент поварёшка, которой Элеонора всё это время размешивала содержимое кастрюли, тихо отложилась в сторону, со слабым звуком соприкосновения с керамикой. Женщина впервые за весь разговор по-настоящему посмотрела на собеседника. Её взгляд был уставшим - не от физической работы, а от чего-то большего, давящего изнутри. В нём не было ни строгости, ни печали - только мятежность и едва уловимая неловкость, словно она сама не до конца могла согласиться с тем, как сложились обстоятельства. — Да, ты прав, — медленно произнесла она. — Никто бы не позволил этому случиться, потому, что Саймон слишком внимательно следит за ребятами из вашей комнаты.       Ло чуть выпрямился, сердце будто перескочило. Вопрос повис между ними сам: — Тогда… как? Неужели они всё несколько дней выносили в рюкзаках? — Не могли.       Элеонора молча потянулась к выдвижному шкафчику, нащупала баночку со специями - движения были точные, неторопливые, будто она исполняла старый, заученный ритуал. Ни лишнего звука, ни суеты - всё словно происходило в выдохе между мыслями. Она выпрямилась, чуть повернулась к Ло и, не поднимая взгляда, ровным, почти бесцветным голосом произнесла: — Они сделали следующее...

Несколькими днями ранее...

      Ночь была ледяной и беспощадной. Ветер завывал между корпусами, будто кто-то рвал на куски тонкую ткань тишины. Снег швырялся в лицо, хлестал по щекам, забивался за ворот куртки, пробирался под шарф, жалил кожу, будто у него была личная обида на каждого, кто осмелился выйти наружу. Ричард стоял под окнами, ссутулившись, кутаясь в воротник и переминаясь с ноги на ногу, будто в ритуальном танце выживания. Сапоги предательски промокли, носки - как ледышки. Он вздрагивал от каждого порыва ветра, сжимая в карманах пальцы до судорог, но не уходил.       Общежитие высилось над ним, как тёмная громада. Каменная, равнодушная, хранящая свои тайны. Свет не горел - почти нигде. Только из редких окон тускло сочились отблески мониторов и ночников. Комната Ло и Дилана была среди этих темных окон - ни вспышки, ни намёка на жизнь.       Ричард даже не подумал стучаться внутрь. Не имел права - его внезапное появление среди ночи точно вызвало бы вопросы - а уж у Саймона и Джоди, хищно сторожащего каждый вздох своих подопечных, тем более. Он знал, что дверь останется для него холодной, чужой. Не той, через которую можно войти.       Парень поднял взгляд к окну, в котором, казалось, угадывался знакомый контур штор. Где-то за ней - тепло. Он снова вскинул воротник, зажмурился от особенно резкого порыва ветра и, почти сквозь зубы, выдохнул: — Ну и ночь...       Мороз не ответил. Только стянул капюшон с головы - назло.       Из-за угла послышались тяжёлые, скрипучие шаги - как будто медведь в кроссовках шёл по ледяному насту. Вскоре показался и сам источник звука: парень в неестественно раздутой куртке-дутике, больше похожей на аварийный плот, чем на одежду. Он держал телефон у уха, заходил за угол и тут же снова возвращался, как будто хотел запугать стену. Ричард фыркнул, качнув головой, и шагнул навстречу. — Ну что там? — Не берёт трубку! — с драматичной обречённостью отозвался Брэндон, заправляя свободной рукой капюшон, который упорно сползал ему на глаза. — Дилан как обычно: либо в наушниках, либо... да вариантов-то и нет! — И что нам делать?.. — Ричард скрипнул зубами, схватившись за предплечья и топая ногами по кругу. — Я уже не чувствую собственные пальцы на ногах. На ногах, Брэндон! Я наяву наблюдаю смерть своих конечностей. — Ну, можем снежками в окно покидать?.. — промямлил Блондин, с усердием пряча телефон внутрь куртки, словно укладывал младенца в спальный мешок. — Гениально. Уверен, что попадём? — Ну, если не снежком, то почему бы не швырнуть булыжником в окно? — Чем?! — Ричард повернулся к нему с выражением глубокой внутренней агонии. — Мы что, в мультике?! Ты видел это окно? Булыжник, которым можно туда докинуть - это уже уголовная статья! — Ну прости, мистер "по уставу живу", — огрызнулся Брэндон, — тогда давай просто здесь сдохнем! Романтично: два идиота, замёрзшие под общежитием! — Тсс! — Труман замахал руками. — Не ори! Нас же могут заметить! — Это ты орёшь! Тише будь, Зелёнка! — Что ты сказал?! — Сказал, чтобы ты захлопнул варежку! — Да ты...       Они бурно затыкали друг-друга, когда раздался скрип. Протяжный, предательски зловещий. Как будто старые ворота в ад приоткрылись на половину щелчка. Ребята одновременно обернулись - и одновременно застыли. Лица вытянулись, как у двух школьников, которых застукали за кражей пирожков со столовой. — Ты это слышал?.. — выдохнул Ричард. — Слышал...       Они синхронно бросились за угол, шлёпая по снегу и ударяясь друг о друга плечами. Куртка Брэндона хлопала, как парус на ветру, пока они буквально впечатывались в холодную кирпичную стену. Ричард прижался, тяжело дыша: — Не дыши! Не шевелись! Не существуй!       Из-за угла открылась тяжёлая железная дверь общаги. Скрежет петель - как нож по нервам. И вот она...

...Седая макушка Джоди.

      Ричард успел увидеть её лишь на долю секунды: туго стянутый хвостик, блеск очков и неприятный циничный взгляд - последнее, что он увидел, прежде чем громадная лапа Брэндона втянула его вглубь, как крюк в ужастике. — Как в Сайлент Хилл, только с вахтёршей! — Да заткнись ты!       Ветер завывает. Снег хрустит. И где-то там, в глубинах Хэнфортского общежития, вахтёрша снова растворилась во тьме, как призрак, питающийся дисциплиной.       Дверь снова проскрипела, и ребята вжались в стену. Потом - тяжёлый хлопок. Металл ударился о металл. Ребята затаились, как два беглеца в глупом сне: прижались к кирпичной стене, не шевелились, не дышали - даже снег, казалось, щадил их, падая тише, чем обычно. — Фух... — выдохнул Ричард. — Слава всем богам вахты... — добавил Брэндон, отползая чуть назад и шлёпаясь пятой точкой в сугроб. — Живы. — Я почти почувствовал, как она смотрела мне в душу...

И тут зазвонил телефон.

В полный звук. Громко. Бодро.

— Блядство! — зашипел Ричард, подпрыгнув и попав макушкой в нависающую трубу. — Он в левом кармане! Нет, в правом! Где у этой куртки вообще перёд?! — Заглуши его! — У меня он в перчатке, экран не реагирует! — Что?! Вытащи его из перчатки! — Я её пришил! — К чему?! — К куртке, она у меня пропадает всегда! — Ты совсем дебил, Брэндон?!       Они завертелись, как два пингвина на катке: Брэндон судорожно тряс карман, из которого вываливался телефон, Ричард бил пальцем по экрану, пытаясь попасть в нужную кнопку, а рингтон всё не смолкал - словно издевался над ними.              Наконец, Труман косо ткнул пальцем - и взял трубку. На том конце прозвучал голос. Безмятежный. Ленивый. Голос человека, который лежит под тёплым одеялом и греет себе лапы на батарее. — Алло, Брэндон, ты звонил... — Дилан! — заорали оба, перебивая. — Чё вы в трубку орёте?! Я не глухой! — Где твой слух был, когда мы тебе звонили?! — отчаянно шипит в трубку Ричи, пытаясь отдышаться. — Нас чуть было не словили! — Не надо было так орать, как две чайки на пирсе, — пожал плечами Дилан, что, конечно, было незримо, но ощущалось. — Хотите внимания - идите работать в театр. Или в детский сад. Там оценят.       Брэндон уже открыл рот - причём, с пафосом, с вдохом, с очевидной тирадой на подходе, но... — Короче, — оборвал Дилан. — Вы видите лестницу? — Какую ещё лестницу? — одновременно выдали оба. — Ну... Пожарную. Смотреть надо, а не гоготать, как маньяки!       Ребята выглянули из-за угла. И правда - среди облупленного кирпича и наростов ржавчины, вверх тянулась пожарная лестница. Слегка кривая. С подозрительно недоверчивым внешним видом. Та самая, которую студенты обычно игнорировали, как страшный сон. — Видим... Но на кой чёрт она нам сдалась? — нахмурился Ричард, кося глаза на Брэндона, как бы спрашивая: «Он серьёзно?».       И тут сверху - щелчок, и распахнулось окно. — Не двигайся! — пискнул Ричард, но было уже поздно.       Из разведённых стеклянных створок показалось лицо Дилана, с выражением лукавого спокойствия. Он махал рукой, одновременно продолжая говорить в трубку: — Лестница идет со второго этажа через нашу с Ло комнату. Вот так мы и спустим его вещи. — Чего? — хором спросили снизу. — Ну да! Я тут уже всё сложил. В пакеты. В рюкзак. Осталось аккуратно сбросить - эээ, спустить. А дальше - проще. — Дилан хлопнул ладонью по подоконнику и довольно кивнул. — Вы относите всё это добро на заброшку за мужским корпусом, а потом уж спущусь я. Погрузим всё в машину Брэндона - и дело с концом! План - как швейцарские часы!       

***

       Ветер за окном всё так же завывал, а старая люстра чуть подрагивала, как пожилой родственник, услышавший сплетню. Кухня будто застыла во времени. Пахло чем-то тушёным - Лололошка не мог определить, чем именно, но подозревал, что ингредиенты либо редки, либо случайны. На плите булькало, половник тётушки Элеоноры методично вырисовывала восьмёрки в кастрюле, а сама она - выдавала откровения, как будто наконец нашла кого-то, кто не убежит с криком от её повествования. Ло сидел на краешке шатающегося табурета, и с каждой новой фразой его челюсть всё сильнее отвисала. — Подожди... — выдавил он. — Ты хочешь сказать, они вынесли мои вещи таким изощрённым образом, мимо Джоди, и никто их не поймал? — Ну конечно, — кивнула тётушка, с выражением генерального стратега. — Всё по плану: один подавал, другой - тащил, третий - вёл машину.       На Ло нахлынула волна чувств - такая мощная, что он даже не сразу понял, что именно его тронуло сильнее: сам факт спасения его старых вещей... или то, как это было сделано. Он то хмыкал от смеха, то тёр переносицу, будто пытался сдержать непрошеную слезу. Всё внутри было смешано и неприкаянно - будто эмоции залезли на одну кухонную табуретку и теперь не могли решить, кто сядет первым. Сердце радостно стучало: ну кто бы стал так заморачиваться ради каких-то тетрадок, рюкзака, пижамы с облезшей надписью и комнатного цветка? Но в то же время что-то сжалось, туго, где-то под рёбрами. Будто эта забота... слишком щемящая. Почти болезненная в своей безусловности.       Юноша не знал, за что переживал больше: за то, что кто-то мог бы заметить их «операцию» и пострадать ради него или за то, что не позволял себе по-настоящему поверить в то, что его любят настолько. Он вдруг почувствовал себя очень хрупким - как тот самый цветок пронесённый сквозь ночь, по лестнице, мимо чужих окон и чужих жизней. И это было одновременно смешно, нелепо и ужасно трогательно.       Он прижал пальцы к губам и тихо выдохнул. Что-то внутри него тоже пережило переезд.       Элеонора же смотрела на воспитанника, наблюдая, как на его лице меняются выражения - будто чувства играли в прятки, и каждое старалось вынырнуть первым. Радость? Тревога? Облегчение? Или всё сразу, как в супе, который она варила: немного отовсюду, и ни одного ясного вкуса.       Но сильнее всего женщину угнетало другое.

Лололошка ни разу не упрекнул её.

      Не сказал ни слова - ни про Джодаха, ни про все те тайны, что их семья столько лет носила, будто изношенный плащ, скрывающий дырки. Ни о связях. Ни о предательствах. Ни о боли, которую они ему, возможно, невольно, но причинили. Он просто... молчал.       И это молчание - было хуже любого крика.       Женщина представляла, что всё будет иначе. Что он явится сюда как буря - с болью, с отчаянием, с разбитыми иллюзиями. Что ей придётся оправдываться, извиняться, хвататься за слова, словно за спасательные круги в водовороте чужой вины. Она готовилась к слезам. К упрёкам. К словам, от которых щемит в груди.       А вместо этого - Ло улыбался. Улыбался и слушал. Предлагал помощь. И именно это - вызывало настоящее удушье.       В горле стоял ком. Женщина отвернулась к плите, будто проверяла, не сбежала ли кастрюля, хотя та мирно булькала, не подозревая, что стала свидетелем внутренней драмы. — Ты ни разу... не сказал ни слова об этом, — вырвалось у неё шёпотом. Она не знала, что хотела этим сказать - попрекнуть или поблагодарить. Но в словах был страх того, что за спокойной поверхностью Ло всё ещё бушует шторм. — О чём ты?.. — спросил мягко юноша, как будто хотел убедиться, что правильно расслышал.       Элеонора всё ещё смотрела в кастрюлю. Она замерла, как будто весь этот разговор - часть какого-то старого, отложенного сна, который она боялась досматривать. Женщина выдохнула - коротко, словно перед прыжком, и всё же заговорила: — О том... что ты не злишься. Ни на меня, ни на Адама. Что не возненавидел нас, как я думала... как, может, и должна была бы ожидать. — Голос у неё дрогнул, но она не дала ему сорваться. — Мы ведь сделали много ужасного. Мы столько лет тащили за собой эту ложь, эту грязь, думая, что всё держим под контролем... А ты просто... слушаешь. Помогаешь. Улыбаешься. Почему, Ло? Почему ты не противишься? Не кричишь? Не требуешь ответов? Разве ты сам не переживаешь за всё то, что выяснилось?       Она повернулась к нему - наконец и Ло впервые за вечер увидел в её глазах не материнскую заботу, не усталое тепло, не ту хрупкую гордость, с которой она встречала гостей на пороге.

А вину и страх. Такой сильный, что он едва не отпрянул.

— Я переживаю, тётушка. Просто... по-своему. — он говорил негромко, но уверенно, глядя на неё внимательно. — Я не злюсь. Ни на тебя, ни на прошлое. Знаешь, некоторые вещи нужно оставить позади - не потому что они не важны, а потому что тащить их дальше уже нельзя. Иногда, чтобы жить, нам остаётся только идти вперёд. С этого ведь всё и начинается, разве не так?       Юноша замолчал на пару секунд, как будто проверяя, хватит ли на дыхании продолжить, а потом, чуть понизив голос, добавил: — Я действительно хотел бы кое-что узнать. Только я не совсем понимаю, как спросить. Не потому что боюсь услышать ответ, — он пожал плечами, нервно усмехнулся, — а потому что сам до конца не уверен, чего именно боюсь: того, что узнаю... или того, что не узнаю ничего.       Он опустил глаза, глядя на свои пальцы, сцепленные в замок, и тихо добавил: — Ты ведь... ответишь, если я всё-таки спрошу?       Элеонора застыла, будто слова воспитанника выдернули её из затяжной, бесконечной дремоты - той, что держит на грани, но не даёт ни уснуть, ни бодрствовать. Она протяжно выдохнула, собираясь с мыслями, и после короткой, насыщенной тишины заговорила: — Если у тебя есть вопросы, — её голос прозвучал уже не таким усталым, как прежде, — спрашивай. Я отвечу. Честно.       В взгляде женщины больше не было той настороженности, того страха, что прежде прятался в складках мимики и в подрагивающих жестах. Теперь в ней была только готовность - не облегчённая, не лёгкая, но честная. Она смотрела на воспитанника, как на равного. Готовая, наконец, не уклоняться.       И юноша кивнул. Без слов, без нажима - просто, как бы признавая этот момент. Он чувствовал: время пришло. Это был тот самый миг, когда правда могла прозвучать не во имя прошлого, а ради того, чтобы не потеряться в нём снова. — Кому ты передала компромат на Джодаха?       Сначала показалось, что Элеонора не расслышала. Её рука продолжала медленно размешивать содержимое кастрюли, словно по инерции, пока пар лениво поднимался вверх. Молчание повисло мгновенно - густое, тяжёлое, как сырой войлок, натянутый между двумя чужими мирами. Ло ощутил, как тёплый воздух кухни вдруг стал плотнее, будто даже пыль осела настороженно, прислушиваясь. Лицо Элеоноры будто застыло, а глаза померкли - от внутренней борьбы, которая, казалось, шла в ней годами и теперь подошла к краю. Она выровнялась с таким напряжением, будто каждый позвонок в её спине хрустнул - не физически, а морально, как если бы женщина сбрасывала с себя старую, натёртую броню, которую больше невозможно было носить. В этом движении не было ни изящества, ни достоинства - только ломкость, нарастающее бессилие, подтачившее когда-то сильную и осторожную женщину. — Мистеру Риардену, — наконец сказала она. Голос был тихий, словно его с трудом вытащили изнутри. — Кому?.. — Риардену, — повторила она с медленным вдохом, не отрывая взгляда от старой плитки, будто надеялась, что слова провалятся сквозь неё. — Он был хорошим другом и верным соратником Дейва Харриса.       В зелёных глазах женщины снова мелькнула неуверенность, подёрнутая тревогой. Они искали не оправдание - а, скорее, предупреждение. — Ты что-то задумал? — спросила она, тихо, почти не дыша. Вопрос повис в воздухе, как тонкий ледяной звон между ними.       Юноша ничего не ответил. Лишь кивнул - коротко, уверенно, будто этим движением поставил точку и запятую одновременно. Под ним сдавленно скрипнул табурет - коротко, сухо, как будто деревянные ножки не выдерживали тяжести ответа. Лололошка тут же чуть отпрянул назад, поднялся, будто случайно, но слишком быстро, чтобы это выглядело непринуждённо.       Жест плеча, взгляд в сторону, слабый вдох - и Ло перевёл разговор, с той деликатной натянутостью, как будто выдернул себя за шиворот из трясины. — А это место? — спросил он, будто бы между делом, но прозвучал немного тише, чем обычно. Словно за этим вопросом тоже стояло больше, чем хотелось бы показывать. — Вы же жили в другом районе. Так... что это за квартира?       Уголки губ Элеоноры дрогнули - то ли от печали, то ли от воспоминания. — Это квартира моей матери, — произнесла она, мягко, с нежностью. — Мы с Адамом жили здесь, когда ещё были студентами. Даже когда у нас появилась новая квартира в Хэнфорте, а потом и дом в Сайклрайзе - я всё равно продолжала платить за эту. Не могла отпустить. Не спрашивай почему. Просто... казалось, если я её отдам - что-то исчезнет. Что-то, что держит.       Ло слушал внимательно. В её голосе не было пафоса - только простая, бытовая привязанность, обёрнутая в тонкую ностальгию. Он представлял, как молодая Элеонора ставит здесь чайник, спотыкаясь об этот же кривой стол, как Адам, ещё не закованный в тайны и молчание, смеётся, швыряя подушку с дивана. И теперь - всё это будто осталось отпечатком на стенах. — Мистер Труман знает, где мы? — Нет, не думаю, — ответила она тихо. — Да и он бы не понял, что мы здесь. Он любил раритет и винтаж, но не настолько, чтобы волноваться за эту нищую халупу. А я... я оставила старое. Тень, может быть. Или якорь.       Она выдохнула и добавила с внезапной твёрдостью: — И вот, видишь - пригодилось. Он не знает, что я всё ещё содержу имущество матери. А значит, мы в безопасности. Никто из "тех" сюда не сунется. И мы можем... просто побыть вместе. Хоть немного.       Секунда - и на лице юноши появилась лёгкая улыбка. Он понял: здесь было больше, чем просто старая кухня с кривым столом. Это было убежище. Кусок прошлого, который выжил наперекор всему. И сейчас он спасал их - так же, как когда-то грел обитателей чаем, обоями и затхлым воздухом.       Лололошка вздохнул, задержав воздух на секунду - будто собирался не просто сказать, а признаться в чём-то личном. Голос прозвучал тише, чем обычно, почти на грани шёпота: — Меня тревожила мысль о том, что, придётся вернуться в общежитие. Там ведь Солус и Арист, — он сжал пальцы в замке, опуская взгляд. — Хорошо, что есть возможность пойти куда-то ещё. Хоть куда-то, где не нужно держать оборону каждый день.       Элеонора качнула головой и, усмехнувшись с лёгкой самоиронией, произнесла: — Прости уж за такие условия... Плитка трещит, окна дышат - а ведь раньше это место казалось мне чуть ли не дворцом. — Да ты что, тётушка! Тут... тут очень тепло, по-настоящему. Всё в порядке! Где угодно сейчас лучше, чем в общежитии!       Но женщина замялась и Лололошка уловил эту перемену сразу - в том, как пальцами поправила подол передника, словно вдруг женщина не знала, куда себя деть. И потом, немного неуверенно, будто боялась перешагнуть тонкую границу, она спросила: — Ло, а как там... Джон Дейви Харрис?       Мир, казалось, замер. Юноша застыл, как человек, которого застали врасплох. Не то чтобы вопрос был неожиданным, но то, как он был задан - с этим лёгким нажимом на полное имя, с заминкой и взглядом, который не искал осуждения - только участия, понимания. Тётушка, кажется, знала об их отношениях, и этого Ло не ожидал. Он не сразу понял, что именно выдало Элеоноре его слабость - взгляд? Именование? Или это было интуитивное знание, свойственное лишь людям, которые долго любили и переживали - и потому видят больше, чем другие?       Щёки тут же вспыхнули. Уверенность, которую воспитанник только что демонстрировал, рассыпалась, как пепел. Он забегал взглядом - сначала по полу, потом по ножкам стола, косым и дрожащим, будто они поддерживали атмосферу комнаты. Голос, когда он всё-таки нашёл его, был неровным: — Джон... Джон в порядке. Правда! — Он сглотнул. — Он совсем не держит на вас зла! Ну, на семью... И на всё это.       Слова давались с трудом, но в них звучала искренность. Чистая, открытая. Лололошка не защищался и не оправдывался - он просто говорил правду. А румянец на щеках говорил всё остальное.              Элеонора смотрела на него с каким-то особым выражением - как будто видела перед собой не мальчика, а человека, прошедшего через большее, чем можно было представить. И в этой тишине между ними появилась та самая родственная, молчаливая близость. — Понятно.       Лололошка не успел даже сделать вдох, как тётушка, будто невзначай, добавила: — Джон хоть ласков с тобой, Ло? Знаешь, в университете о нём говорят не самое лучшее...       Юноша охнул. Настояще, искренне, громко - будто от неожиданного тычка в бок. Казалось, что самую важную часть вопроса он так и не уловил.       Он вскинул глаза на тётушку - уставился с расширенными зрачками, словно она только что спросила, не планирует ли он завтра окольцеваться с духом из подвала. Лицо его покрыло жаром так стремительно, что даже уши заалели - до самых кончиков. Он попытался что-то сказать, но рот открылся - и закрылся. Ни одной внятной мысли. Ло даже шаг назад сделал, будто физически пытался отойти от этой фразы. — Ласков? — Он замялся, захлопал ресницами. — Тётушка... ну... я не... что?!       Элеонора лишь хмыкнула, вернулась к плите - молчала с невозмутимым видом, как будто только что не устроила взрыв в душевном равновесии воспитанника, пока тот, чувствуя, как смущение накатывает волной, растерянно выпалил: — Чем я могу помочь?! Есть ведь с чем, да? — Голос звучал чуть прерывисто - попытка увести мысли куда-то в сторону, чтобы не тонуть в собственных чувствах. — Я ведь сюда ради этого и зашёл! — Достань-ка с холодильника баночное пиво для ребят.       Он поспешно открыл скрипучую дверцу, взял две холодные банки - и вдруг его охватило что-то странное, мыльное. Раздался оглушительный грохот. В углу взвизгнула миссис Труман - у неё из рук выпал черпак, отскочил от столешницы и по касательной упал на пол, словно звонко побуждая:

«Да, Ло вспоминай!»

— Господи помилуй! — воскликнула женщина, присаживаясь, чтобы поднять. — Что ж ты, черпачок, как бомба с таймером...       Но Лололошка уже стоял, как вкопанный - будто его внезапно отключили от интернета в самый напряжённый момент. Глаза округлились, губы начали беззвучно шевелиться, как у человека, который то ли хотел что-то сказать, то ли считал в уме таблицу умножения, чтобы не взорваться от внутренней паники. Он только что увидел невозможное... или, что хуже - былое.

Он явно вспоминал.

Тот вечер. Тот пьяный, хмельной, солёный вечер.

      Зелёная комната. Тёплый морской бриз. Воздух насыщен солью и пьянящим хмелем. Ло - первый, кто сомкнул губы на Джоне, прикоснулся к нему с тихим желанием, что жгло изнутри. Ладони нежно ласкали щёки наставника, губы жадно искали взаимность, а Джон, сначала ошарашенный - всё же поддался - целовал в ответ с неистовой страстью. Всё вокруг пылало, сердце билось бешено, а прикосновения становились напористее. Тело, будто вспомнило каждую деталь: как скрипела кровать, как их дыхание сливалось в единую, неудержимую похоть.       Он зажмурился, как будто это могло стереть картинку из памяти. А она, увы, никуда не уходила. — Чёрт, да быть не может! — выдохнул он, хлопнув себя по лбу. — М-м? — с прищуром посмотрела на него миссис Труман, уже вооружённая черпаком как новым аргументом в диалоге.       Ло дёрнулся, хотел как-то непринуждённо уйти... и в спешке зацепился мизинцем за ножку стула. От неожиданности он издал звук, напоминающий смесь писка и стона страдающей чайки, и, пытаясь сохранить достоинство, зачем-то взял в руки полотенце - не нашёл ничего лучше, как начать яростно вытирать чистую столешницу, не глядя на неё.       — Грязно! — Ло, но она абсолютно чистая. Потёртая - может, но никак не грязная...       Из гостиной вдруг донёсся протяжный, на удивление официальный крик Дилана: — Ло-о-о, ты там не потерялся? Мы начали волноваться! Тут, понимаешь, квартира - размером с драконий пуп, но ты умудрился исчезнуть, как носок в стиралке! — Да, да... точно! Пиво! Отдать! Надо отдать комнату ребятам! — затараторил парниша, пятясь к выходу, как кот, застигнутый на месте преступления. — То есть комнате пиво! То есть... Ну, ты поняла!       Тряпка с громким, обиженным шлёпом упала на пол, как будто тоже решила: "Всё, я в этом не участвую." Сразу за ней раздались поспешные шаги - сбивчивые, неровные, как у человека, который хотел убежать достойно, но пальцы на ногах не согласовали маршрут с мозгом.       Ло ретировался с кухни в такой панике, будто за ним гнался сам Харрис, с приклеенной к лбу пивной банкой. В гостиную он буквально влетел - с лицом человека, который уже не помнит, зачем пришёл, но точно знает, что должен быть где угодно, только не в своих мыслях.       Где-то за спиной дверь тихо качнулась, и в наступившей тишине... Элеонора лишь улыбнулась. С такой усталой, но тёплой истомой, будто после долгого-долгого шторма в доме наконец-то открыли окно, и в комнату впустили немного жизни - пусть даже в виде засмущавшегося мальчишки с полотенцем и внезапной атакой румянца. — Только не наделайте глупостей, мальчишки... — почти неслышно прошептала Элеонора. В её голосе не было строгости - лишь знакомая, родительская нежность и безнадёжная вера, что хоть разок-то обойдётся без происшествий.       Она медленно сняла с себя фартук - плавным движением, будто завершала не готовку, а целую эпоху. Аккуратно сложила его пополам и повесила на крючок, чуть качнувшийся от движения - так, как качаются мысли, когда отпускаешь тревогу... на пару минут.