Между шпаргалками и признаниями

      Кабинет застыл в тягостном ожидании. Воздух спёрся - густой и насыщенный невысказанным, будто сами стены хранили шепот давно умолкнувших слов. Мерное тиканье часов на стене не заполняло тишину, а лишь подчёркивало её бездонную глубину, отбивая такт забытому времени. Каждый ход маятника оглушительно грохотал в гнетущей пустоте, отдаваясь низким эхом в затхлом полумраке. Свет из окна, бледный и нерешительный, едва пробивался сквозь стёкла, тревожа кружащиеся в луче пылинки. Они плавно танцевали, лениво и бесцельно, создавая ощущение, что всё здесь не желало двигаться вперёд.       Джон сидел, вжавшись в спинку кресла, его рука обвивала плечо Ло с неестественной, почти железной силой. Казалось, он не просто обнимал юношу, а пытался приковать его к месту, не дать исчезнуть, раствориться в тяжёлой атмосфере комнаты. Лололошка был зажат в этом настойчивом объятии, но всё внимание было приковано к предмету в его собственных руках. К телефону. Старому, потресканному, с стёртыми до блеска кнопками и экраном, на котором давно уже не отражалось ничего, кроме царапин и потускневшей плёнки. Он узнавал этот девайс. Помнил, чьи пальцы сжимали его корпус.       В памяти всплыл образ: дядюшка, с нарочито нахмуренными бровями, будто сражался с заколдованным артефактом, а не с телефоном. Его пальцы, привыкшие к иному масштабу действий, неуклюже тыкались в кнопки, путая последовательность, а затем замирали в растерянности. Он тихо ворчал себе под нос, будто уговаривая не устройство, а самого себя: «Всё в порядке, просто нужно сосредоточиться». Каждый ошибочный символ, казалось, стоил ему капли достоинства, а телефон молчал, как каменный идол, храня свои тайны за непроницаемым чёрным стеклом. Предложения помощи он отвергал с резкостью, граничащей с паникой: «Не трогайте! Вы всё испортите!» - и в его голосе звучала не просто раздражённость, а какая-то почти животная потребность защитить эту хрупкую вещь от чужих глаз и рук.       А потом был тот день. Яркий, залитый солнцем, когда даже воздух звенел от зноя. И Джодах - внезапно, без всякого предупреждения - просто протянул включённый телефон миссис Труман. Камера была уже активирована. Он не произнёс ни слова, лишь в его глазах мелькнула тень той самой улыбки, что так редко касалась его губ - лёгкая, почти что застенчивая. В тот миг он выглядел сбитым с толку собственным порывом, будто рука действовала сама по себе, вопреки воле хозяина.       Лицо миссис Труман выразило неподдельное изумление. Поведение седовласого мужчины казалось ей загадочным и противоречивым. Этот внезапный переход от привычной сдержанности к странной открытости - когда человек, всегда избегавший камер, вдруг стал инициатором семейного снимка - вызывал лёгкую тревогу.       Ричард и Ло стояли впереди, слегка смущённые, но с тёплыми улыбками на лицах - они чувствовали значимость момента: замерли под раскидистой кроной старого дуба у дома Труманов - дерева, бывшего немым свидетелем их жизни, живой летописью, хранящей отпечатки их дней.       Ладони дядюшки легли на плечи мальчиков с неожиданной твёрдостью - под его пальцами чувствовалась тяжесть, но и странное тепло. Всё это было непривычно, но в то же время ощущалось как нечто правильное - в тот миг Джодах казался необычайно, почти неестественно дружелюбным.       Вспышка фотоаппарата рассеялась в солнечном свете, и всё - тот день, все его контуры, все их лица - застыли в самом неожиданном кадре.       Моргнув, Ло ощутил на своём плече знакомое сжимание пальцев, и реальность вернулась в его сознание. Он вынырнул из своих воспоминаний, из того яркого лета, возвращаясь обратно в кабинет. Напряжение снова застелило пространство, как саван. Джон встревоженно наклонился к нему, всматриваясь в лицо, как будто пытался разгадать, что происходит в светлой голове. Но Лололошка лишь потряс шевелюрой, отбрасывая остатки тех далёких времён. Его взгляд метнулся в сторону, и он наконец заговорил с тем, кто всё это время сидел напротив, в тени - с Саймоном. — Так это были Вы... Вы отправили мне то сообщение, верно? — Верно.       Лололошка ощутил, как тяжелеют веки, и ему потребовалось немалое усилие, чтобы продолжать смотреть на мужчину, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Собрав всю свою смелость, он заставил уголки губ приподняться в едва уловимом, дрожащем жесте. Эта робкая улыбка была похожа на бабочку, севшую на мгновение на его лицо, - хрупкая и мимолётная. — Спасибо, — тихо произнёс он, убирая старый гаджет на стол. — Прости, что?... — Ошарашенно произнёс Солус, делая паузу между словами, будто ему нужно было время, чтобы переварить услышанное. Это было не то, чего он ожидал. Не та реакция, которая должна была вылиться потоком. Ни гнев. Ни грусть. Ни разочарование... а благодарность. Она сбивала с толку сильнее, чем любой упрёк. — Каштанчик! — вмешался Джон, и в его голосе прозвучала смесь недоумения и лёгкого раздражения. Он смотрел на Ло так, будто не мог решить, шутит тот или серьёзен. — Ты что, правда благодаришь его?! — Если подумать, то Саймон не сделал мне ничего плохого. Он был частью механизма, но не тем, кто создавал шестерёнки.       Харрис осёкся, как будто ему выдернули почву из-под ног. В карих глазах мелькнуло замешательство, а губы дрогнули, будто слова застряли где-то в горле. Он попытался собрать мысли, но в этот момент Лололошка вздохнул и заговорил: — Если бы я и правда злился на всех, кто хоть как-то был под влиянием Джодаха - я бы остался совершенно один. Без тётушки Элеоноры. Без дядюшки Адама. Без поддержки Ричарда. Без семьи. — Ло улыбнулся чуть теплее, чем прежде. Он отвёл взгляд в сторону, словно видел перед собой не кабинет, а лица дорогих ему людей. — А я... я не хочу терять их, только потому, что когда-то они все стояли в одной тени большого человека.       Джон рвано выдохнул, и звук этот оказался куда громче, чем он ожидал. Он явно гневался - но уже не на Солуса. Злость обратилась внутрь, в сторону самого себя. Его пальцы сжались на подлокотниках кресла, но взгляд, тяжёлый и хмурый, не отпускал Ло. Такой простой и чистый подход к вещам... Харрис вдруг понял, что это что-то новое для него. Что он слишком часто выбирал язвительность вместо понимания, слишком долго держался за обиды, как за оружие.       А Лололошка... просто умел отпускать.       В этом умении было не равнодушие, а сила - сила остаться целым там, где других ломает. И Джон, сам того не желая, поймал себя на мысли, что ему этого не хватало. Что, может быть, стоит научиться видеть мир так, как видит его Каштанчик. — Я благодарен, что вы согласились выслушать меня, — монотонно перебил их тираду Солус. — И всегда буду благодарен, что не оказался в самом конце списка тех, кого вы не хотите видеть. — Если бы не Лололошка, я бы даже не стал дышать с тобой одним воздухом, — фыркнул Джон, не скрывая своего раздражения. — Ближе к делу, Саймон.       Он произнёс это не ради забавы. Слова выходили со злостью, но за ней скрывалась внутренняя борьба, с которой парень не знал, как справиться. Джон сам не мог поверить, что так легко находится со стариком в одной комнате. Это выбивало его из колеи, и он ёрничал, чтобы хоть как-то оправдать это перед собой.       Резкая реплика не осталась незамеченной. Сидевший рядом Лололошка мгновенно среагировал: его рука метнулась вперёд и вцепилась в рукав Харриса мёртвой хваткой. Рывок был не столько сильным, сколько усмиряющим - чтобы намертво пригвоздить к месту.       Джон дёрнулся, будто получил лёгкий удар током, и его тело на мгновение застыло в неестественной позе, прервав порыв вскочить. Вес с силой пришёлся на кресло, отчего то жалобно взвизгнуло. Руки Харриса инстинктивно взметнулись в коротком, судорожном рефлексе, как если бы он пытался отмахнуться от самого факта внезапного ограничения. Он издал короткий возмущённый звук, готовый выплеснуть протест, но Ло, не дав ему и рта раскрыть, тихо и чётко произнёс: — Перестань, Джонни, пожалуйста. Давай... выслушаем его.       Ошарашенный Джон насупился. Губы его сжались в тугую ниточку, а между бровей залегла глубокая складка, выдававшая бурю недоумения и готовое вспыхнуть возмущение. Казалось, ещё секунда - и он взорвётся яростным гомоном. Но вместо взрыва последовал лишь один-единственный, невероятно выразительный выдох. Он был показательно громким, с лёгким присвистом, будто из него выходил весь пар и вся накопленная агрессия. Плечи Джона, бывшие мгновением ранее напряжёнными, вдруг опустились, смирившись. Хват Каштанчика был не просто запретом, а моментальным и безоговорочным возвращением к реальности, к субординации, к тому, что сейчас важнее всего - дискуссия. И Джон, скрепя сердцем, принял эти новые правила.       Следом за руководящим жестом пришёл новый - нежный и примиряющий. Та же рука, что лишь мгновение назад впилась в рукав халата, теперь разжалась. Пальцы Ло скользнули вниз, нашли ладонь Джона, лежавшую на колене, и мягко, но уверенно вплелись между его пальцев, сжимая в крепком, почти что просящем спокойствия рукопожатии.       Это было молчаливое объяснение, просьба о прощении и утешение, слитые воедино. В прикосновении читалось всё: и сожаление о резкости, и нервы, заставившие его среагировать так порывисто, и страх - страх того, что хрупкое равновесие вновь рухнет под грузом новых откровений. Ло сжимал его руку, будто она была буйком, не дающим сорваться в пучину собственных тревог. — Простите, Мистер Солус. Что вы хотели нам сказать?       Саймон собрался с силами и всё же заговорил серьёзным тоном: — Джодах потребовал твоего возвращения, Ло. Вернее, он даровал мне неделю сроку, дабы я любыми средствами вернул тебя к нему. — Мужчина сделал паузу, тяжёлый вздох заставил его грудь подняться и опуститься. Тени, казалось, сгустились на его лице, отбрасывая мрачную маску, а взгляд, прежде ясный, помутнел и ушёл вглубь. — Но я... я не в силах прибегнуть к насилию. Моя воля скована его приказами, и... — голос его понизился до тревожного шёпота, — ...стоит мне ослушаться - он прикончит и меня, и мою драгоценную Джоди. Найдёт способ стереть в прах. — Вот как... — начал было Ло, но его тут же перебил нервный, сдавленный выдох Харриса. Голос Джона сорвался на низкую, тревожную хрипоту, выдав внутреннее смятение. — Да с какой стати ему вдруг понадобился племянник, о котором он не вспоминал все эти два года?!       Саймон, пытаясь сохранить ледяное спокойствие, медленно выдохнул. — Джодах - личность, отмеченная неуравновешенностью. Логика его поступков всегда оставалась для меня загадкой, однако я не думаю, что он приглашает племянника на дружеское чаепитие. — Его взгляд стал тяжёлым и значимым. — Он получил сведения о вашем... тесном общении. И остался крайне недоволен. Полагаю, самолюбие Ави жестоко уязвлено тем, что Ло нашёл общий язык с тем, кого его дядя... столь искренне презирает. — Теперь он вздумал играть в счастливую семью? Любопытно... И как он меня удержать собирается? Он же не может не понимать, что мне всё известно. — голос Ло дрогнул, лишь чуть сбившись на полутоне, но в этой крошечной трещине проступила бездонная горечь. Он поймал почти невесомый, но однозначный кивок Саймона - и этого оказалось более, чем достаточно, чтобы слова застряли в горле. — Напыщенный старый индюк... — прошипел Харрис, его брови сдвинулись в одну угрожающую линию.       Саймон сделал паузу, выбирая слова с осторожностью ювелира. — Вам, должно быть, известно, какие отношения связывали Дейва и Джодаха в годы их юности. Твой отец, Джон, завладел сердцем женщины, бывшей для Ави всем. Это посеяло в нём семена одержимости... жажды искоренить всё, что носит фамилию Харрис. — Тогда почему я до сих пор здесь, Саймон? — голос студента сорвался, прорезав тягостный голос мужчины. — Почему я всё ещё дышу, если Ави намеривается стереть нас с лица земли?! — Потому что у Джодаха появился тот, кто его сдерживал, — ответил Солус, пытаясь остудить нарастающую ярость Джона. — Я долго ломал голову, почему Ави вдруг поутих. Грязные дела он не бросил, но перестал так рьяно набрасываться - и на Харрисов, и на остальных. А потом я увидел его племянника... и всё встало на свои места.       Саймон замолчал, внимательно глядя на взволнованного студента напротив. — То, что я скажу дальше, будет тяжелым. Лололошка, ты уверен, что хочешь это слышать?       Джон почувствовал, как ладонь юноши в его руке стала холодной и влажной, пальцы сцепились в мертвой хватке. Он не решался вмешаться, но его большой палец начал медленно водить по напряжённой коже - тихий, успокаивающий жест, маленький якорь в надвигающейся буре.       Лололошка кивнул. Его лицо побледнело, но во взгляде читалась непоколебимая решимость. — Говорите.       Мистер Солус тяжело вздохнул. — Моя догадка... Она всегда казалась мне чудовищной. Даже я сам себе казался циником, допуская такое. Но сейчас, глядя на тебя... — Его взгляд стал тяжёлым, пронзительным, будто он видел сквозь Ло, улавливая тень, прятавшуюся за его чертами. — Я уверен, Джодах Ави взял тебя под опеку не из милости или долга крови. А потому что в тебе живут её глаза. Те самые, бездонно-голубые глаза, что и у Терезы Харрис.       Воздух вырвался из лёгких Джона с тихим свистом. Его палец замер на мгновение, прежде чем он силой воли заставил его продолжать движение. Сердце глухо застучало где-то в висках.       Лололошка смотрел на Солуса, не понимая. — У... матери Джона? — он растерянно перевёл взгляд на Джона, ища подтверждения или опровержения. — Да, — голос Солуса был жёстким, как булыжник. — Тереза. Женщина, которую твой дядя методично довёл до гибели. Я полагал, что в этом была какая-то извращённая попытка искупления. Или самонаказания. Он уничтожил один источник этого взгляда - и тут же нашёл ему замену. Привёл в свой дом живое напоминание о своём грехе. Смотрел в эти глаза каждый день лета. Возможно, даже... пытался что-то доказать тому призраку, который сам же и создал. Он остепенился не потому, что стал мудрее. А потому что погряз в своём мазохизме. И ты, мальчик, был его вечным напоминанием и наказанием в одном лице.       Прежде чем он продолжил, в комнате застыла тяжёлая пауза. Лололошка сидел неподвижно, но уголки его губ вдруг неестественно дёрнулись, изогнулись в кривой, болезненной гримасе, которая не имела ничего общего с улыбкой. Это было непроизвольное содрогание обнажённых нервов, физическое проявление того, как внутри кромсали самые основы его мира. Он даже не заметил, как это произошло. — Это всего лишь догадка, — мужчина прозвучал приглушённо, но каждое слово падало с весом свинца. — Но у неё есть право на жизнь. Потому что для Джодаха это был бы второй случай, когда он примеряет на кого-то чужую жизнь, пытаясь искупить вину.       Его взгляд уплыл в сторону, уносясь в прошлое, которое было доступно лишь ему одному. — Первым был его собственный младший брат. Тот, что погиб по его вине.       Лололошка замер, а Джон почувствовал, как по его спине медленным, противным ручьём пополз холодок. Никто из них не слышал этой истории, но щемящее чувство непоправимой беды кольнуло обоих под самое сердце. — Предугадаю ваш вопрос, — продолжил Солус. — Однажды он напился до беспамятства и излил душу. Выболтал свою самую страшную тайну. Не знаю, помнит ли он тот вечер, но... По его словам, после той трагедии - он сломался, пытался прожить жизнь за того мальчика. Подтверждением тому - его студенческие годы. Он был неестественно робок, тих. Цеплялся за Дейва Харриса, как банный лист, жаждал его внимания, его одобрения... — Голос мужчины дрогнул от горькой иронии. — Точно так же, как его братишка когда-то цеплялся за него самого. Джодах пытался стать тем, кем должен был быть его брат - уязвимым, нуждающимся в защите. Он носил эту маску какое-то время, пытаясь загладить вину таким извращённым способом.       Всё существо Саймона - согбенные плечи, склонённая голова, усталая тяжесть его позы - обратилось к Ло. В молчаливом повороте головы читалась бездна непроизнесённой жалости и сурового вопроса, обращённого к бледному юноше. Казалось, сама тишина в комнате сгустилась и навалилась на них, выжидая, выдержит ли Лололошка тяжесть обращения. — А потом его ненаглядная Тереза стала частью семьи Харрисов. Это переломило ход событий. Он внезапно осознал, что эта игра в слабость ведёт в никуда. Что для того, чтобы защищать - или контролировать - необходима сила. Его прежнее «я» было стёрто, и на свет появился тот самый Ави, которого вы знаете. Беспощадный. Хладнокровный. Но чувство вины... оно никуда не исчезло. Лишь ушло вглубь, превратившись в незаживающую рану. И когда он увидел тебя - маленького, беззащитного, с этими глазами... он инстинктивно повторил тот же паттерн. Снова попытался искупить вину, взяв под опеку того, кто напоминал ему о самой страшной ошибке. Чтобы на этот раз... на этот раз всё сделать правильно. Или чтобы снова мучить себя этим напоминанием. По той же причине Джодах всегда тебя звал тебя чужим именем.       Слова мистера Солуса превратились в тяжёлую, ядовитую пыль, которая медленно оседала на душу Лололошки. Сначала он ничего не почувствовал. Пустота. Белый шум в ушах, заглушающий стук собственного сердца.       А потом это пришло. Волна. Горячая, спёртая, невероятная в своей разрушительной силе. Она подкатила к горлу, сдавила виски, выжгла всё внутри дотла. Злость.       Он даже не заметил, как его свободная рука медленно сжалась в кулак. Сначала это было просто напряжение, а потом - судорожный, болезненный спазм. Пальцы впились в ладонь с такой силой, что короткие ногти едва не прорывали кожу, оставляя на ней белые, а затем багровые полумесяцы. Рука дрожала от невыносимого напряжения, но Ло не мог её разжать. Это был единственный якорь, удерживающий его от того, чтобы взреветь и разнести всё вокруг в щепки.       Джон, почувствовав ледяной холод и дрожь в руке, которую он держал, встревоженно посмотрел на него. И замер.       Он никогда не видел Каштанчика таким.       Никогда.       Даже в самые отчаянные моменты, в самой гуще опасности, в глазах парня всегда оставалась надежда - озорная, живая, устойчивая. Сейчас её не было. Совсем.       Глаза Лололошки... они не просто горели. Они искрились. Не светом, а каким-то тёмным отблеском чистой, ничем не разбавленной ярости. В них плескалась детская обида; взрослое, осознанное бешенство от чудовищного предательства. Взгляд был остекленевшим, устремлённым в никуда, но при этом невероятно острым, будто он видел перед собой не стену палаты, а образ ненавистного дяди, и сейчас рвал его на клочки.       Вся его напускная бравада из детства, все эти истории о «хорошем дядюшке», которому он так наивно пытался подражать, чтобы заслужить его одобрение... Всё это оказалось пылью. Глупой, детской ложью, которую он сам себе рассказывал, чтобы склеить хрупкие осколки своего мира. И теперь Саймон взял и разбил их вдребезги окончательно.       Ло верил ему. Каждому слову. Верил, потому что за ними стояла холодная, неумолимая логика. Не было в этой истории ни капли невинности, ни грамма искренней заботы или любви. Только гниющая изнанка, боль, подмена и чудовищная, эгоистичная ложь.       Ло не знал Джодаха. Никогда не знал.       Словно все эти годы он жил рядом с тенью, с призраком, который носил маску его родственника. Он не знал про младшего брата дяди. Не знал, почему тот приезжает только летом. Не знал про эту незаживающую рану, эту вину, которая превратила Джодаха в монстра. Не знал, почему тот взял его под опеку.       Оказалось, не для того, чтобы защитить.       Не для того, чтобы любить.       А для того, чтобы мучить самого себя.       Чтобы смотреть каждый день в живую копию глаз своей жертвы и напоминать о боли.       Чтобы попытаться «исправить» ошибку прошлого, используя его - Лололошку, - как манекен, как реквизит в своей больной пьесе искупления.       Он был не племянником. Он был инструментом. Наказанием. Вечным укором.       Губы Ло снова задрожали, но на этот раз это не была кривая гримаса. Это было беззвучное, горькое движение, предшествующее рыданию, которое так и не вырвалось наружу. Вместо него из груди вырвался короткий, спёртый звук, похожий на хрип. По щеке, разрывая кожу, словно раскалённым лезвием, скатилась единственная, обжигающая слеза. Она была не от печали. Она была от унижения, от осознания того, что всё его прошлое, вся его жизнь, построенная вокруг этой фигуры, - была фарсом. Величайшей ложью.       Он был всего лишь зеркалом для призраков другого человека. И его разбили вдребезги, даже не спросив, хочет ли он отражать чьё-то горе.       Тишина была звенящей, будто воздух превратился в стекло, готовое треснуть от малейшего движения. От этого голос Саймона прозвучал пронзительнее: — Я полагаю, узнав о ваших с Джоном... — он сделал крошечную, но красноречивую паузу, будто подбирая единственно верное слово, —...сближении, старая рана Джодаха вновь открылась. Снова Харрис. И снова он... похищает у него эти бездонные глаза.       Лололошка сидел, превратившись в статую из чистого гнева. Казалось, даже воздух вокруг него выгорел. Затем послышался тихий, скрежещущий звук. Это с силой, от которой свело скулы, сцепились его зубы. Мускулы на челюсти вздулись и застыли каменными буграми. Он дышал тяжело и шумно через нос, а его взгляд, всё так же искрящийся мрачным огнём, упёрся в Саймона. Когда он заговорил - голос был чужим - хриплым, будто прошедшим сквозь тысячу сигарет и тонны ненависти. Каждое слово давалось с усилием, вырываясь сквозь стиснутые челюсти. — Где он сейчас?       Джон инстинктивно придвинулся ближе, его защитный жест стал ещё очевиднее. Он чувствовал, как по руке Ло бегут мелкие, частые судороги. Саймон выдержал этот взгляд, полный бурлящей боли и ярости. Его ответ был точным, как удар похоронного колокола: — В Сайклрайзе. В доме Труманов.       Название места прозвучало как приговор. Как координаты, где хранилось всё зло этого мира. Лололошка медленно кивнул, один раз, коротко и резко. Этот кивок был страшнее любой клятвы мести. В нём было леденящее душу принятие. Принятие того, что путь назад окончательно и бесповоротно сгорел.       Мужчина наблюдал за трансформацией юноши, за тем, как на его плечи рухнула неподъёмная тяжесть истины. В его собственном взгляде не было торжества - лишь усталая, вековая умудрённость и тайная грусть. Он медленно, почти церемонно, снял с головы свой безупречный цилиндр, прижал его к груди, словно отдавая тихие почести чьей-то смерти, и поднялся с кресла. Его тень, высокая и прямая, на мгновение легла на Лололошку. — Мне жаль, — голос прозвучал с неожиданной теплотой, сбивающей с толку после ледяной жестокости откровений. — Жаль, что это бремя упало именно на твои плечи. Я... ухожу.       Он развернулся и сделал несколько шагов к выходу. Пальцы легли на холодную ручку двери, повернули её. Прежде чем переступить порог, он обернулся в последний раз. Его профиль чётко вырисовывался на фоне светлого коридора. — Лололошка, — произнёс он, и в его тоне впервые прозвучало нечто прямое, лишённое намёков и гипотез. Он задержал на парне тяжёлый, полный смысла взгляд. — Если решишься поехать к нему... приезжай один. Не рискуй другими, если хочешь всех защитить.       Дверь закрылась за ним с окончательным щелчком - финальным аккордом их встречи. Он ушёл, оставив после себя оглушающий вакуум, в котором висели его последние слова - не совет, а предупреждение. И приказ с другой стороны.       Джон резко повернулся к Ло, его глаза были полны ужаса. — Каштанчик, нет. Ты не поедешь. Ты не поедешь один. Это же... это глупо! Он рассказал именно то, что побудит тебя бросить всё и уехать! Это неправильно!       Но он видел по лицу парня, по каменной, непробиваемой решимости в его глазах - это уже не имело значения. Всё напряжение, вся ярость, что секунду назад превращали подопечного в статую мщения, вдруг разом ушли. Словно кто-то выдернул стержень, на котором он держался. Плечи Ло обвисли, спина сгорбилась под невидимой тяжестью.       Он больше не смотрел на дверь, за которой исчез Солус. Его взгляд, ещё секунду назад искрившийся адским огнём, теперь был пустым и потухшим, как пепел после пожара. Он медленно, почти обречённо, повернулся к Джону.       И просто... рухнул вперёд.       Лоб, горячий от сдерживаемых слёз, тяжело упёрся в плечо Джона. Всё его тело обвисло, стало безвольным и тяжёлым. Он не обнимал его, не цеплялся - просто упал на него, как падает срубленное дерево, ища последнюю точку опоры перед тем, как коснуться земли.       Джон автоматически обнял его, почувствовав, как тот мелко-мелко дрожит.       Глаза Лололошки были плотно зажмурены, до болезненных искр, но видел он совсем другое.

Планктоны.

      Мерцающая, холодная голубизна под ногами, залившая ночной пляж. Каждый шаг отзывался мягким свечением. Шум прибоя, не громкий, а убаюкивающий. И прохладный всплеск воды, брызги которой, казалось, касались и сейчас его разгорячённой кожи.

Звёзды.

      Огромные, бесчисленные, висящие в бархатном небе так низко, что, казалось, можно дотянуться рукой. Он, маленький, задрав голову, смотрел на них, а потом переводил взгляд на высокую, молчаливую фигуру рядом.       Джодах. Не монстр. Не тиран. А просто дядя, который привёл племянника ночью к морю смотреть на волшебные огоньки в воде.       О чём они говорили? Лололошка тогда не понял и половины. Слова казались важными, взрослыми, какими-то загадочными. Он ловил их обрывки, больше увлечённый морем и звёздами. И сейчас, сквозь пелену боли, этот обрывок всплыл в памяти с кристальной, леденящей душу чёткостью.       Голос Джодаха. Не резкий, не насмешливый. Тихий. С оттенком чего-то, что маленький Ло принял тогда за грусть.

— Гордись тем, что ты не такой, как я, Дейви. Стремись быть другим, и, может быть, ты вдруг поймешь, почему я так говорю.

      Тогда эти слова пролетели мимо, затерялись в сиянии планктона и величии ночного неба. Сейчас же они обожгли его изнутри, как раскалённое железо.       Это не было напутствием. Это было признанием. Признанием в собственной испорченности. В том, что он - не пример для подражания, а антипод. Это было проклятием, брошенным самому себе. И предупреждением, которое он оставлял племяннику, как единственное наследство.       И самое ужасное - сейчас Ло действительно понимал. Понимал, почему он это говорил.       Сдавленный стон вырвался из его груди, и он ещё глубже зарылся лицом в плечо Джона, пытаясь спрятаться от этого воспоминания, от этой дьявольской прозорливости, которая оказалась очередной частью игры в самонаказание. Его дядя не просто использовал его. Он с самого начала готовил его к тому, чтобы тот презирал его. Чтобы он стал его живым судьёй. Это было изощреннее любой жестокости. — Я не хочу этого, — голос Ло был глухим, приглушённым тканью лабораторного халата. В нём не было ни злости, ни вызова - одна лишь бесконечная, детская усталость. — Я не хочу мстить, не хочу ни с кем воевать... Я не хочу всего этого! Я просто хочу... спокойной жизни. С тобой. — пальцы судорожно сжали белую ткань. — Чтобы все были живы. Чтобы все были... в порядке. Ричард, Саша... все. Вот и всё. Я же ничего больше не прошу!       В его словах не было упрёка. Была лишь горькая, обжигающая правда самого простого и самого недостижимого сейчас желания. Желания, которое его родственник отнял у него одним лишь фактом своего существования и той чудовищной ролью, которую он ему отвел.              Он замолчал, и всё, что осталось - это тихие, сдавленные всхлипы в плечо самого дорогого человека. Не от боли, а от бессилия. От понимания, что путь к этой простой, тихой жизни лежит через тьму, в которую ему теперь предстояло войти. Одному. — Джодах... с самого начала знал, — едва слышно прошептал Лололошка. Он сделал прерывистый, глубокий вдох, пытаясь загнать обратно предательскую дрожь, вырывавшуюся из самой глубины его существа. — Он знал, кем является. И хотел, чтобы я это понял. Я не хочу идти! Мне страшно, но я не могу рисковать вами. Ни тобой, ни Труманами. Никем.       Сердце Джона сжалось в ледяной ком. В этих словах он услышал что-то знакомое и до ужаса пугающее - решимость. Решимость принести себя в жертву. Перед его внутренним взором всплыл образ отца - уходящей спиной, тишина после него, и мать, которая медленно угасала от тоски. Он не переживёт этого снова. Не переживёт, если Лололошка сделает тот же выбор, думая, что поступает правильно. — Нет, — вырвалось у него, голос сдавленный, почти панический. Он резко, с неожиданной силой притянул Ло к себе, обвивая руками так крепко, будто пытался физически удержать его от исчезновения. — Нет, Ло, слушай меня!       Он говорил торопливо, горячо, почти не делая вдохов, его слова сплетались в единый, страстный поток: — Это глупость. Самопожертвование - это не решение, это бегство! Ты думаешь, станешь героем, бросившись один на амбразуру? Нет! Ты просто сломаешься, а мы... мы сойдём с ума от беспокойства! Я не позволю тебе повторить путь моего отца! Я не стану тем, кто ждёт и медленно умирает от тоски! Мы должны быть вместе! Вместе мы сильнее, вместе мы что-нибудь придумаем, я клянусь! — Он прижал лоб к виску Ло, его дыхание было частым и прерывистым. — Пожалуйста... не уходи. Не делай этого с нами. Не делай этого со мной!       Джон не просто держал его - он окружал, пытаясь каждым прикосновением выстроить барьер между Ло и той тьмой, что звала его. Объятия были отчаянно-крепкими, но в них не было грубой силы - лишь беззащитная нежность, смешанная с паникой. Одна его рука сжимала плечо Ло, а ладонь другой принялась метаться по его спине - широкие, успокаивающие круги, сменяющиеся судорожными, короткими поглаживаниями, будто он пытался физически смахнуть с него груз принятого решения. — Нет, — снова прошептал ему в ухо наставник, и его губы на мгновение коснулись виска Ло - горячим, быстрым, тревожным прикосновением. — Нет, нет, нет...       Он зарылся лицом в его шею, в пространство между воротником халата и линией волос, дыша неровно и сдавленно. Казалось, он сам не знал, куда деть своё отчаяние - гладить, держать, целовать, лишь бы не отпускать. — Мы придумаем, — слова, приглушённые кожей, горячие и влажные. — Я не знаю как, но мы придумаем. Вместе. Только не уходи. Пожалуйста.       В каждом его движении, в каждом прерывистом вздохе читалась одна и та же мольба - остаться. Не совершать ту же ошибку. Не разрывать их надвое этой ложной жертвой. Он цеплялся за него, как за последний корабль на земле, боясь, что если ослабит хватку хотя бы на секунду - его унесёт в открытое море одиночества.       Стук собственного сердца оглушительно бился в висках Харриса, тяжёлый и частый, как набат. Этот ритм вытеснял всё вокруг, погружая его в прошлое, которое он пытался забыть.

Картина.

      Мамины глаза. Когда-то яркие, полные жизни, теперь - потухшие, смотревшие сквозь него, сквозь стены, в никуда. В них не было ни надежды, ни даже печали - лишь плоское, безразличное угасание.

Картина.

      Она у окна. Всегда у окна. Спина, сгорбленная под невидимой тяжестью, пальцы, бесцельно скользящие по холодному стеклу. И тишина. Такая громкая, что от неё закладывало уши. Тишина после ушедшего человека.

Картина.

      Её взгляд, устремлённый куда-то за стекло, в пустоту дождливого дня. Она ждала. Она ждала до самого конца, и это ожидание медленно её убивало, выедая изнутри.       И тогда, в самом жутком кадре этого немого кино, Джон увидел отражение. В том самом оконном стекле, в которое мать смотрела с тоской, он увидел не её лицо. Он увидел себя.       Свои собственные, широко раскрытые от ужаса глаза, своё бледное лицо, искажённое страхом повторить её судьбу. Он увидел себя на её месте - ждущим, угасающим, медленно умирающим от неизвестности у этого проклятого окна. Этот образ врезался в сознание с леденящей ясностью.       За окном воющий ветер гнал по стеклу тяжёлые, пепельные тучи, сгущая сумерки в непроглядную серость. Комната погружалась во мрак, но Джон не отпускал Ло, не смел даже пошевелиться. Он не знал, сколько прошло времени - минута, час? Только монотонный тик маятника настенных часов отмерял секунды, каждая из которых звучала как приговор. И тогда Ло, который до этого момента казался недвижимым изваянием отчаяния, пошевелился. Его рука медленно поднялась и легла на загривок Джона. Касание было удивительно ровным, твёрдым, без намёка на прежнюю дрожь. Оно было тихим, как выдох, как сама наступающая ночь.       И голос его прозвучал так же тихо, но с новой ясностью, прорезая гул ветра и тиканье часов: — Ты прав... это эгоистично. — Он сделал паузу, его пальцы слегка сжали шею Джона, не чтобы оттолкнуть, а чтобы заземлиться, ощутить связь. — У этой пьесы должен быть другой конец. Счастливый конец.       Джон медленно, будто боясь спугнуть хрупкий момент, отлип от его шеи. Он смущённо шмыгнул носом, смахивая влагу с ресниц тыльной стороной ладони. Его собственные щёки были разгорячёнными и заплаканными       И тогда он взглянул в лицо напротив.       И замер.       В полумраке кабинета, в кромешной тьме, наступающей за окном, они всё ещё горели. Голубые глазки. Те самые, из-за которых начался весь этот кошмар. Но сейчас в них не было ни ярости, ни пустоты.       В их глубине, словно единственная звёздочка в непроглядной ночи, тлел тот самый огонёк. Прежний. Той самой надежды, того упрямого, живучого света, который Джон боялся утратить навсегда. В сумраке они казались бездонными, как океан под ночным небом, и в самой их сердцевине теплилось это крошечное, но непокорное пламя.       Джон смотрел, не в силах вымолвить слово, боясь, что это мираж, порождённый его собственным отчаянием. Но нет - свет был настоящим. Слабый, израненный, но - живой. И в тишине, нарушаемой лишь ветром и тиканьем часов, это молчаливое сияние было громче любых слов. Оно было обещанием. Ответом.       Ло не отводил взгляда, и тот самый огонёк в его глазах будто разгорался, приятным переливом. Его голос прозвучал тихо, но с новой твёрдостью, в которой угадывалась не ребячья бравада, а взрослая, непоколебимая воля. — Я положу конец этому, — сказал он, и слова его были обдуманными и весомыми. — Но не его способом. Не жертвой. — Он медленно выпрямился, его осанка изменилась, с него словно свалилась груда камней. — Я запечатаю это. Всю эту грусть. Весь этот страх. Навсегда.       Уголки его губ дрогнули и приподнялись в едва уловимой, почти призрачной улыбке. В ней не было радости, но была бездна решимости и странного, холодного спокойствия. — Нам пора собираться, Джон, — он произнёс это так же ровно, как если бы предлагал пойти выпить кофе. — Навестить кое-кого. И чем раньше мы это сделаем... тем будет лучше для всех.       В этих словах не было прежней сломленности. В них была усталая, но непоколебимая решимость. Совершенно другая - не та, что была ранее. Решимость не поддаться старому сценарию, не позволить боли написать за них финал. Это была капитуляция не перед страхом, а перед верой - верой в то, что Ло придумал что-то настоящее. Что выход есть, и он - не в одиночном шествии на заклание.