Плаг

      Когда он смог заплакать, на затылок приятной тяжестью легла ладонь.       Пальцы гладили и слабо сжимали волосы, нежданная ласка согревала, распускала стиснутое сердце. Гето содрогался с благодарными вздохами. Приходил в себя. Вспоминал, где он сейчас. Кого обнимает — рассевшись на полу проходной умывальной комнаты…       Он поднял голову.       В глубокой синеве распахнутых глаз вспыхивали и не таяли искорки: будто снег на солнце в морозный день.       Сатору подмигнул.       Гето потрясенно выдохнул. Бледное напряженное лицо: совсем рядом, влажный рот неулыбчиво сжат — так близко, тепло… Словно за секунду до поцелуя.       Он ощутил тепло губами, не успев сделать вдох.       Закрыть глаза не получалось, он видел все и ничему не мог поверить. Смотрел на дрожащие белые ресницы, бесцветные на самых кончиках, и бестрепетно впускал вязкое тепло, проскальзывающее в рот. Позволял вталкивать между губ — упруго, солоно, неотвратимо. Проглатывал и не успевал хотя бы вздрогнуть. Испытывая не отвращение, а ту иссушающую жажду, утолить которую можно было именно так: поглощая свою выстраданную боль, согретую чужим теплом. Изгонять ее — насильственной лаской, нежными глотками, томительным скольжением соприкоснувшихся языков.       С тихим стоном он закрыл глаза, отдался этому проникновению друг в друга, все чувственнее, глубже. Пальцы запутались в мягких волосах, Гето бережно поворачивал голову, чтобы удобнее было целовать его, — как тогда: пробилась мысль сквозь пьянящее удовольствие. Сознание прояснялось счастливыми мгновениями и плавно меркло, терялось вместе с обжигающим запоздалым прозрением.       Терпкую соль и горечь смывало снежной прохладой и той самой чарующей сладостью: вкус проклятой силы, сводившей его с ума. Удовольствие длилось без конца и края: бездонный безбрежный океан, пронизанный мягким светом, — длилось и забирало последние глотки воздуха. Как искусственное дыхание наоборот. Но Гето не умирал, а словно всплывал с бесконечным запасом кислорода. Вынырнул — и взмывал все выше и выше, парил над водой. Не чувствовал никакой опоры, не нуждался в ней, желал одного: еще немного продлить наслаждение, с которым ничто не могло сравниться.       В самый головокружительный миг открыл глаза и понял, что они вдвоем и вправду зависли над полом: невысоко, но достаточно, чтобы поломка гравитации спустила его с небес на землю.       Торопясь отдышаться, как после удушающего болевого приема, он щурился от света, хлынувшего навстречу.       Просветленное лицо, такое гладкое и нежное под его пальцами. Еще горячие следы от пощечин… Светло-голубые глаза блестят от слез. Сверкают знакомым весельем.       Неспособный затмить живое тепло, яркий солнечный свет тускнел за окном.       Гето не мог наглядеться — до спазма в горле, до жгучей волны, неудержимо подступавшей к глазам. Все, все было ему знакомо: и эта нежность и твердые губы, такие податливые и мягкие под его губами. Жадное дыхание. И этот свет… И вкус, такой яркий сейчас, что казалось невероятным: забыть его. Как это вообще было возможно?       Облизнувшись, Сатору лукаво прищурился, наморщил нос. Кожа вокруг рта горела будто ошпаренная: сплошное густо-розовое пятно.       — Офигенно засосал, — выдал он самодовольно.       Как самого себя похвалил. Как если бы гордился собой-первопроходцем. Покорителем неприступных горных вершин и девственных лесов.       Сука, подумал Гето, медленно холодея.       — Учитель был хороший.       Сатору озорно заулыбался и подхватил:       — Почему был-то?       Закрыться он не успел, зато выставил защиту: костяшки увязли, как в болоте, в невидимой броне. В спарринге Гето пытался молотить партнера как боксерскую грушу, но ничего из этого не вышло, конечно. Не получалось и теперь.       Злость высушила глаза, застлала слепящей пеленой. Опрокинув его на спину и оседлав, Гето бил по лицу, по голове. Ухватил за повязку на шее, намотал на кулак.       — Хорош, хорош, эй, — Сатору пытался его вразумить, потом бросил эту затею: сдаюсь.       Гето остановился, когда устал. Отпустил чертову повязку. Задушил себя собственной яростью, а противнику — хоть бы хны. Лежит, похлопывает ресницами. Все еще в «браслетах»: багряные обрывки на запястьях раскинутых рук.       Техника отключилась, но бить стало незачем, некому: Гето обомлел с онемевшей челюстью, как наполовину парализованный.       Сатору с видом нашкодившего ребенка виновато рвался из хватки. Гето поймал и второе запястье тоже. Вглядывался с нарастающим ужасом.       Поплыл, расслабил задрожавшие пальцы, в глазах опасно чернело… Нет, просто зажмурился.       — Да брось, — возмутился Сатору, но присмирел под разгневанным взглядом.       Гневался сейчас Гето исключительно на себя, разумеется.       Вот откуда кровь, те страшные пятна на полотенце, он и думать о них забыл. Как ребенок, пытавшийся оттянуть неизбежное. Притвориться, что ничего не было. Замести осколки под шкаф, отсрочить наказание. Бессмысленно и глупо. Чертова привычка. Шмыгая носом, Гето торопливо распутывал скользкие нити, все давно высохло, пристало намертво, кровь успела свернуться: густое липкое желе… Вскочил, бросился к сумке.       Руки тряслись, он вытряхивал барахло, расшвыривал на полке, сталкивал в умывальник. И почему в этой сумке вечно ничего не найдешь.       — Держи, — Сатору подал ножницы. Подставил руки, как для наручников.       Гето поблагодарил кивком, сосредоточенный на запястьях: изрезанных флоссом, истерзанных — как у неопытного самоубийцы, не знающего, что резать надо вдоль, а не поперек.       Он хорошо в этом разбирался. Изучил все возможные способы и отверг каждый. Все оказались негодными, скверными. Не в процессе, тут-то были неплохие варианты, но вот результат… Полный провал.       «Живи на всю катушку, умри молодым и оставь красивый труп»: звучит как отличный План, но абсолютно невыполнимый. Как ни прикидывай: нож для разделки рыбы, крысиный яд, угарный газ, бельевая хлопковая веревка, заброшенная высоченная водонапорная башня; пятизарядный револьвер Нью Намбу — хранится вместе с патронами и кобурой с витым, как у телефона, шнуром в запертом ящике письменного стола (ключ — в парадной нише, в корешке ветхого альбома, выпадет сам, если потрясти).       Ничего красивого не останется. Лужи рвоты, мочи, дерьма и прочая мерзость. Отвратительные трупные пятна. Невообразимое зловоние раздутого гниением кадавра. Фотографии из криминалистических справочников врезались в детскую память намертво: разбухший синюшный утопленник с бледной, как рыбье брюхо, кожей. Вываленный прокушенный язык и выпученные глазные яблоки висельника, горло изуродовано странгуляционной бороздой. Затылок, пробитый пулей навылет: кровавые нитки, студенистые кусочки мозга — словно в чаше багрово-черного цветка…       Все люди — будущие собственные трупы. Каждый человек, будь он маг или простой смертный, холит и лелеет то, что в свой срок должно быть сожжено и похоронено. И не хотелось бы оказаться проклятым напоследок, остаться неприкаянным Мстительным Духом. Монстром с тысячью лиц… Нет, Гето не собирался жить вечно.       Но опознавать своего ребенка-самоубийцу в морге — или наткнуться на труп в ванной комнате — не должен никто. И его родители не заслуживали такого «подарочка» от единственного шестилетнего сына, отчаявшегося пытливого книгочея. По этой причине и не получили. Гето был им за это благодарен. Собственно, лишь за это. Будь он тогда сиротой, давным-давно замерз бы в заснеженном лесу, чтобы его скрюченное тело обглодали дочиста дикие звери. Идеальное завершение бессмысленного короткого пути.       Пациент трещал под руку без умолку, и сейчас это успокаивало. Не больно нисколечко, убеждал Сатору, это я нечаянно, сам не заметил, как разорвал. Ты просто мастак вязать узлы, научишь, как? Привяжу тебя, садюгу, на всю ночь к ножке кровати.       Гето слушал его ломающийся хрипловатый голос и не отвечал, занятый делом. Промыл порезы физраствором, обработал заживляющим бальзамом. Забинтовать бы, да нечем. В душевой должна быть аптечка… Обработал и ссадины на его сбитых костяшках. Собственные кулаки не пострадали. Как будто Сатору включил технику ради этого: не уберечься, а поберечь.       Гето поднял голову, откинул челку.       Восхищенный, неуловимо насмешливый взгляд.       — Ты круче всех, док.       Так Сатору благодарил Шоко, обычный долг вежливости. Гето чувствовал, как прихлынула кровь к лицу. Растер лоб, заставил себя опустить руку. Поздно прятаться.       — Что за цирк ты устроил? Что ты со мной… сделал.       Голос изменил, надломился, но Гето упрямо смотрел в глаза. Собирал обломки мужества.       Сатору сиял всем лицом и разве что не прыгал от радости.       — Задавил тебя аурой, — он приосанился, скрестил перед собой пальцы — как на удачу: — Еще не придумал, как назову. Бесконечная Пустота — как-то беспонтово, не?       — Необъятная Бездна, — сдавленно сказал Гето и потрогал горло, тяжело сглотнул. Его тошнило, но терпимо. Куда сильнее напрягала слабость. Выбивала противную дрожь. Что было совсем некстати, если учесть, что он абсолютно голый. — Ты что… ты умеешь расширять свою Территорию?       Сатору слегка стушевался, потирая шею. Стащил повязку, бросил на полку. Нагота его совершенно не стесняла.       — Ну… Нет. Скрепить техникой не получается. Чисто моя проклятая энергия без границ. Научусь завершать — хрен кто от меня куда денется… А тебя реально затащило? — спросил он с азартом. Гето молчал. Сатору вздохнул, заворчал: — Я, главное, лежу как еблан с полным хлебалом, жду переливания рот-в-рот. А мой спасатель поломался.       — Мы еще не проходили расширение. Это же материал третьего курса! И на будущее… В игре — как в рукопашном бою. Техники запрещены.       — Это чтоб ты маникюрчик об мою репу не попортил.       — Я не про… драку. Про то… тот фокус с Территорией.       Сатору посерьезнел.       — Слушай, я же сказал, что не включал технику. Для создания границ нужна положительная энергия, а ты знаешь, как я лажаю с Красным.       — Мало ли, что я знаю. Тебе вообще верить нельзя!       — Ну здрасьте, — озлобился Сатору. — Не, ты-то, конечно, можешь выебываться и ловушки втихаря плести!       — Что, — уронил Гето. Голос сел напрочь. В подмышках горячо взмокло, спину леденила испарина. — Какие… ловушки.       — Такие, — Сатору раскинул руки, как регулировщик на перекрестке, — в обе стороны. Как барьер из паутины. Двубортный, блин. Я чуть глаза не сломал, пока допер, как ты это сделал. Зверье твое — отпадает, сигнализация молчит. Повязка еще эта… Потом думаю: пиздец, реально меня тут навсегда закроет, паучара. Весь коридор проклятой силой замкнул, молодца. Круче Завесы. Ни зайти, ни выйти. Если только в окно.       — А когда… я это сделал?       Бросив ржать, Сатору вглядывался в глаза с тревогой.       — Когда... Когда перестал про периметр спрашивать. Врубил злого полицейского на допросе. С пристрастием, бля-я… Сугуру!..       Гето хотел ответить грубостью порезче и не смог выдохнуть, рука сорвалась с умывальника.       — Сядь, — донеся голос.       Доски ехали из-под ног, становясь на дыбы. Сатору держал его, усаживался на пол с ним вместе. Позволил уронить голову на плечо.       Гето не мог молчать, но заговорить не получалось. Вдох давался легко, а вот выдох… Никто не мешал ему задыхаться, и в конце концов слова хлынули вместе со слезами. Неудержимый поток боли, вины, раскаяния. Хлеще рвоты.       Зато полегчало сразу, слезы почти не мешали дышать — и говорить, говорить… Выговариваться. Сатору не перебивал, будто бы знал, что так и надо. Слушать и помалкивать. Просто быть рядом. Как собака, только гораздо лучше.       Когда Гето притих, друг отпустил его — на минутку, чтобы наполнить водой стакан. Придерживал стакан, пока Гето пил, давясь икотой. Снова обнял и спокойно объяснял, жестикулируя свободной рукой: ты не виноват. Вообще ни в чем. Мне было страшно до смерти, что ты ранишь меня по неосторожности. Я знал, на что шел. Верил, что не ранишь. Я в тебе не сомневался. Потому что доверяю тебе. Ты охренительно себя контролируешь. Я видел тебя в деле, ты круче всех. Да если б мне приглючилось, что я убил лучшего друга, я бы свихнулся на месте!..       Ни хрена я себя не контролирую, вяло подумал Гето.       И навряд ли бы его лучший друг развел сопли как девчонка, если бы по-настоящему зацепил его ударной волной того пушечного ярко-красного взрыва, который разнес половину полигона в Сайтаме. Не цеплялся бы за его мертвое тело, как придурок, надеясь непонятно на что.       От позорных слез осталась горечь во рту, как будто его вправду вырвало, и вода не помогла. И ничего сейчас не помогло бы.       Он подтянул колени к груди, обхватил слабыми руками. Сабдроп, определил равнодушно. Уронил сам себя. О том, что послужило триггером, думать не хотелось. Не хотелось ничего. Не тоска, не печаль: много, много хуже. Хуже не бывает.       Если, конечно, не простоять на коленях битых три часа. Сатору достоин только лучшего. Не этой… самодеятельности.       Но ему понравилось, возразил себе Гето и зажмурился от отвращения, ткнулся в колени лбом. Жалкие попытки оправдаться. Удел трусов и слабаков.       Пусть его друг считал иначе. Сатору ни за что бы не связался ни с кем слабее себя. Он говорил: не знаю никого круче. Сильнее и красивее.       Гето вздохнул, покосился сквозь челку. Друг поставил стакан на полку и разлегся рядом вольготнее, подпирал лопатками тумбу под раковиной, заложив руки за голову. Ногой, согнутой в колене, эдак по-хозяйски придавливал его бедро. Как своего нижнего… Чтобы не сбежал.       Все, что сказано во время игры, вне игры не значит ничего. Любые грязные оскорбления. Самые нежные признания. После игры счет всегда один: ноль-ноль.       Можно начинать все сызнова. Доказывать свою силу, оправдывать доверие — делом. Слова — вода, мутная ли, прозрачная: самая ненадежная вещь на свете. Никогда не верь ничьим словам. Похвале или ругани. Не верь никому.       Сатору не умолкал, что неудивительно, расточал комплименты. «Лучший секс-марафон в моей жизни! И где ты понабрался такого, садюга?» Врубил режим балабола, и пяти минут не прошло. А голос сонный. Как после отличной драки. Или изгнанного Проклятия. Иногда он бесил своей манерой опережать, развеивать то, что можно было поглотить с пользой. Выпендривался где не надо и самодовольно заваливался отдыхать.       «В книжке прочитал», — чуть не съязвил Гето, прикусил язык вовремя.       — Мастак супер-особого уровня! Мне, конечно, не с кем сравнивать. Но я и без того знаю, — разглагольствовал Сатору, не смущенный его молчанием. — Сниму люкс в лав-отеле, расчехлишь зверика-извращугу посимпатичнее… с тентаклями потолще… Дружбан, лежать! Не ревнуй, ты всех главнее.       Гето откинул на тумбу затылок, без сил закрыл глаза.       Да уж, подумал с нервным весельем. Если кто здесь и научит «еще и не тому», то явно не я.       — Слышь, Сугуру, — провыл будущий учитель сквозь зевок, — вечерком сыграем с перваками в «Однажды я…». Просрут оба!       — Даже Шоко, — согласился Гето. Сейчас он был на все согласен, лишь бы молчать и не вставать с пола. — Заткнись хоть на минутку, сделай милость.       Сатору пихнул его локтем. Гето и глаз не открыл.       Так тихо. Спокойно… Как будто сюда никто не мог зайти в любой момент.       И не зайдет, вспомнил он, кто-то выставил Барьер. Кто, интересно?       Неужели сам. Манипуляции проклятой энергией, за исключением стрельбы, его не привлекали, как и расширение Территории. Управлять собственными Проклятиями было намного интереснее, чем тренироваться с заряженным энергией холодным оружием. Но ловушки, силки… «Колыбель для кошки». Любимая игра — с той непослушной лески, слетевшей с завертевшейся катушки. Когда Гето под молчаливым надзором отца распутал «бороду», давным-давно стемнело и рыбалка с ее скучными узлами ему совершенно разонравилась. Дома он нашел материал поудобнее, размотал клубок старой пряжи и долго и кропотливо, подглядывая в журнал с картинками, плел израненными пальцами «Лестницу Якова».       О чем он вообще думал? Устроить весь этот бедлам средь бела дня в общественном месте!.. Да если бы их застукал сенсей… Гето не сдержал дурацкий смешок. Одним отчислением не отделались бы.       А что ужасного, если так посудить, они натворили? Ничего, за что их могли бы наказать по Магическому Регламенту. Допускавшему, между прочим, убийство проклинателей. Получается, убивать несовершеннолетним студентам можно, а любить… любить заниматься сексом нельзя?       Теперь Гето не мог перестать улыбаться. Он занимался сексом!.. И не каким-то ванильным, а извращенным. Правда, его угораздило пострадать из-за собственного богатого воображения. Но жертвой он себя отнюдь не считал. Своего партнера — пожалуй, тоже.       Сатору неслышно ухмылялся рядом. Легко догадаться, о чем он сейчас думает. И так приятно. Здорово молчать вот так, об одном и том же, вдвоем.       — Однажды ночью я целовал лучшего друга и чуть не скончался на месте. А утром друг сделал вид, что ничего не было.       — Однажды я так напился, что забыл, как меня целовал лучший друг. Но не забыл, что сам хотел поцеловать его.       Пауза, наполненная общим дыханием. Гето смотрел в потолок, покусывал губы, краснея от удовольствия. Говорить правду оказалось легко... и приятно.       — Однажды меня выебал в рот лучший друг, и я кончил первым. Без рук…       Гето округлил глаза, развернулся к нему.       — Ты так меня… — Сатору на секунду зажмурился, судорожно вздохнул. — Фух, как вспомню... Кайф убойный на самом деле. Чудом зубы не сжал. Труднее всего было не глотать, — поделился он деловито, — дождаться тебя. Я на долбаной резинке наловчился. Не подавиться и не выхаркнуть тебе в рожу. А хотелось, поверь. За все дерьмо, что из тебя поперло. Ты, сука, меня с манекеном сравнил!       — Это была игра, — пробормотал Гето.       — Типа несчитово? Ну здорово, давай все на игру валить.       — То есть ты считаешь друга конченым уебком всерьез.       — И мудаком.       Препираться надоело до смерти. Гето решил не обижаться, тоже разлегся и заложил руки за голову. Веки слипались, он тихонько зевнул. Пора было валить отсюда подобру-поздорову. Но лень катастрофически.       Сатору придвинулся и теребил его волосы. Наматывал челку на палец. Ткнулся кончиком носа в шею, задышал щекотно, шумно, как собака. Обнюхивал его, как специально обученная ищейка на таможне. Или в аэропорту.       — Чисто наркота, — подтвердил догадку разомленно. — Хрен оторвешься от тебя.       Гето усмехнулся с закрытыми глазами.       Сжалился:       — У тебя есть точно такой же одеколон. Шоко подарила. Забыл? Довольно приятный аромат. Я бы сказал, изысканный. Мне нравится.       Нравишься ты, — подумал он, обмирая всем сердцем.       Сатору лениво хмыкнул. Гето прекрасно его понимал. Сам не мог пошевелиться, как прибитый.       — Какой еще, в жопу, одеколон… Ты пахнешь сам по себе. Собой… Ни в ком, никогда такой не было, нет… Такой проклятой силы.       Гето распахнул глаза и поперхнулся неловким смешком, ахнул, задышал всем телом.       Вылизывая и прикусывая кожу, Сатору не успокоился, пока не обслюнявил всю шею.       — Заглядываю тебя проведать, Сугуру, — снова заурчал шепотом на ухо, щекоча шею мягкими вихрами. — Тьма-тьмущая вокруг, зверики твои спят… свернулись как котята, разномастные такие клубочки. Ты сияешь. Горишь, как елка на Рождество. Энергия — живая, страшная… бьет как пульс, и очки не спасают… Красиво до опупения. Надышался — могу спать. Не надышался — хуй. Задыхаюсь. Пытка… Две недели ломки. Пустил бы тебя внутрь… Прогнать по венам… Дай… дозу, док. Подыхаю…       Гето задыхался и подыхал сам, обливаясь жаром от хриплого шепота. Возбудился мгновенно, но стойко выслушивал этот бессвязный горячечный бред. Сатору выдохнул «давай разок по-быстрому» и провернул захват, придавил всем весом без шансов возразить — «куда-то опаздываешь?» Вообще — без шансов. Гето не просто растерялся, его словно опять затащило на чужую Территорию без границ. Ограничен был лишь он сам — старыми оковами. Настоящими кандалами, от которых так просто не избавишься.       И никуда-то Сатору не спешил: вопреки громким заверениям, не торопился сжирать лучшего друга вместе с плагами. Будто и не он только что оставил на шее смачный засос. Медлил вдумчиво, ласкал губами и языком со вкусом, проникновенно, но бережно, почти целомудренно. Как будто совращал недотрогу.       Разложил под собой хорошую воспитанную девочку, голую и застенчивую, и теперь разделывается со всеми ее комплексами. Отводит волосы с лица, чтобы видеть, как щеки заливаются краской. Трогает осторожно мягкими губами: зажмуренные веки, кончик носа, раскрытые губы, облизывает и покусывает затвердевшие соски. Доказывает, что нет никого прекраснее на свете. Пока недотрога не потечет, как Гето сейчас — за двоих, и маслица не надо. Позволит трогать где захочется — и не придется расталкивать колени в стороны и ломать сопротивление. Даже уговаривать не надо, всунь палец в рот — засосет с готовностью, смочит слюной хорошенько — и даст вставить: впустит туго, податливо, и охнуть не успеет.       Гето вцепился в его плечо и все равно так плыл, что никак не мог разозлиться. Нет, собственный палец — и близко не то. С какой стороны ни глянь… Ни тронь. Он себя уже так трогал, конечно, но почему-то не ожидал от Сатору такой прыти. Пусть тот и не знает, что такое брезгливость или стыд, но проделывать такое с кем-то другим впервые — и с таким лицом… Словно хочет сожрать персик целиком и нащупывает косточку в аппетитной нежной мякоти, а не толкает палец в…       Позорно всхлипнув, Гето вывернулся, оборвал сладкую нутряную пытку, о чем толком не успел пожалеть: Сатору живо повернулся набок, придвинулся вплотную, ловко берясь за дело — оригинальным парным захватом. Пришлось его поддержать, сразу стало тесно, жарко и некогда о чем-то там думать и переживать.       Упираясь локтем в пол, Сатору приноравливался и внимательно смотрел в глаза, страшно серьезный и красивый. Гето закусил губу, чтобы не вырвалось еще что-нибудь похуже. Позволял ему вести, гладил свободной ладонью его гибкую спину, сильнее, ниже, глубже вздыхая от нетерпения. Придвинулся еще теснее, забросил ногу, подставляясь удобнее.       Внутри все горячо взмывало от удовольствия и тяжелело под их сплетенными пальцами, словно связанными неразрывно скользящим узлом, плотным, горячим. Ритм нашелся сам собой, проще чем в спарринге или в танце. Медленный и волнующий, будто они оказались на плоту, но никуда не плыли, покачивались на месте вдвоем. Целовались, как спасенные друг другом в последний момент, когда впереди — полным-полно времени, целая жизнь.       А следом и еще одно прозрение настигло, ошеломило: Сатору вовсе не издевался над его стеснительностью и не дразнил. Просто умеет быть и таким. Не самодовольным бахвалом, а внимательным, чутким. Хочет понравиться, старается угодить... Вряд ли догадывается, что своим непробиваемым терпением просто-напросто выводит из себя. Ранит мыслью, что вот такой, как сейчас, — непривычно молчаливый, по-взрослому серьезный и желанный как никогда, — он мог бы поцеловать кого-то еще. Но целовал он только лучшего друга, одного-единственного. Доводил до изнеможения, с невыносимой нежностью окутывал светом — словно топленым медом, тягуче и плавно. Изгонял все дурное и скверное, исцелял и запечатывал все раны. Не оставлял ничего, кроме своей чарующей силы, но разве нужно было что-то еще?       Только его дыхание, прикосновения губ, языка: плаг тонул в мягком влажном тепле, зубы легонько потягивали мочку, щекотка продергивала ознобом и сбивала с ритма. Гето млел, чувствуя себя слишком горячим и голым. Дрожал как от холода, пока Сатору целовал и обжигал ухо низкими стонами, так жарко и так невозможно хорошо.       Жаль, собственного терпения совсем не хватало, и длить опасно-сладкое удовольствие не было никаких сил. Мышцы сводило до боли, Гето не собирался сдаваться первым и сковывал объятием самого себя безо всяких извращенных изысков, ласкался и терся бесстыдно, размазывая пот и смазку, тащил друга за собой, ломал к чертям всю его выдержку.        Загустевший воздух мешал двигаться, они пихались и пинались коленями, пока не нашли самый простой и удобный способ трогать друг друга, проделав это вместе: пальцы сжались одинаково крепко, так естественно и легко. Взаимное чистое, искреннее желание — без вызова или страха, без унижения и стыда. Гето опять оказался снизу, так было еще приятнее, но вел сам — дыханием, взглядом, рукой — как в музыкальном темпе: «взволнованно и быстро». Заставлял и его стать жестче, резче. Еще быстрее, еще…       И громким оказался вовсе не Сатору. Распластанный им, неожиданно тяжелым, целующимся грубо с неряшливой жадностью, Гето бился под его губами в немом крике, как под обстрелом. Раздавленный своим удовольствием, почти синхронно вдогонку добивался чужим, контрольным. Ловил всем телом его пронзительные отголоски, так опрометчиво упущенные в первый раз. Теперь удалось прочувствовать все, и никому ничего не подпалило. Еще задыхаясь в милое зажмуренное лицо, Гето наслаждался каждым мгновением, каждым доверчивым вздохом, дрожью его напряженных рук и бешеным стуком сердца. Упругостью судорожных рывков в своей сжатой ладони — и его смягченной силой, обласкивающей пальцы словно горячий шелк. Держал крепче, не позволял взмывать в одиночку. Привязывал к себе — надежнее гравитации, прочнее любых оков.       Когда друг прекратил рваться в небеса воздушным шариком и обмяк, загнанно выдыхая, придавил мокрым лбом плечо, Гето высвободил скользкую ладонь и остался кайфовать дальше. Приглаживал чистой рукой по-детски трогательно взъерошенный затылок, жадно дышал общим запахом и смаковал остывающую тягучую влагу. Заедал ванильное послевкусие распробованным непристойным «десертом». Похоже на тот дрожащий пудинг. Пахнет странно, пряно, но не противно. На вкус — как слезы, море… Опьяняюще запретно, как глотки текилы. И капельку грустно.       Ведь «всякая тварь печальна после соития, кроме петуха и женщины». Так говорил древнеримский медик Гален. Смертельная тоска, заранее проигранный бой в борьбе за выживание. «Маленькая смерть».       В Книге писали: состояние после секса подобно похмелью. С этим Гето поспорил бы.       Когда отступает волна эйфории, возвращаются все подавленные плохие чувства — страх, грусть, тоска. Чем слаще было веселье, тем горше печаль. А за нее отвечает мелатонин: вырабатывается по ночам, чтобы днем серотонин дарил людям, которые как следует высыпаются, счастье и радость. Как хороший и плохой полицейские. Когда мелатонина мало, серотонин приходится добирать чем угодно. Солнцем, сахаром… Особенно если спишь по три часа в сутки.       Самое интересное, что мелатонин прекрасно замещается любовью. Иногда его так и называют: гормон печали и любви. Все они одинаковые, несчастные влюбленные: с тенью бессонницы под глазами, взвинченные игрой гормонов, ошеломленные надуманными страданиями… Дурачье.       Пошевелившись, Сатору милосердно сполз вбок и тут же забросил на него руку, а потом и ногу. Вовсе не печальный, наблюдал за ним с хмельным восторгом. Гето долизал пальцы и приподнял с груди тяжелую ладонь, поцеловал израненное запястье. С удовлетворенным вздохом закрыл глаза.       Тот, кто избегает горя, недополучит и радости.       Сильнее страдает тот, кто смеется громче. Вне игры страдать его другу не приходилось… Гето загадал: и не придется. С его-то непобедимым жизнелюбием и аномальной силой, взрослым умением владеть собой. Годжо Сатору: вот кто был способен похоронить себя заживо до конца дней. Жить в непрерывной агонии — с неизменной обаятельной улыбкой, как под маской.       Нет, этому не бывать. По крайней мере, Гето постарается. Для того и нужны взрослые игры, интеллектуальные жестокие забавы: вести друг друга сквозь боль и страх, телесные муки и душевные страдания, уводить за грань — далеко-далеко… Чтобы привести к счастью. Почему нет? Однажды — и навсегда. Жить долго и счастливо. Пока смерть не разлучит.       Слезы всколыхнулись у горла, как переполнявшая нежность. Гето стесненно переводил дыхание. Осторожно пошмыгивал носом. Как же здорово, что и две техники разом не позволяют читать мысли. И вряд ли Сатору поймет, отчего хочется плакать, когда так беспомощно задыхаешься от счастья.       Зато отыскался способ выключать его хоть ненадолго, чтобы отдохнул от самого себя: невероятно, но друг обнимал его молча. Не спит, но ресницы расслабленно сомкнуты. Дыханием сонно греет плечо. Проникся чужой любовью к тишине? Замалчивает пережитое, слишком откровенное, сберегает на потом — проживать заново в драгоценных воспоминаниях. Не затрубил победу похотливым петухом, предвосхищая грядущие подвиги. И не воспользовался шансом поглумиться над садюгой, мастаком жрать всякую гадость. Не предложил в своей идиотской манере заодно вылизать дружбана… Покусывая ноющие губы, Гето задумался, что вообще-то был бы совсем не против. Особенно если Сатору прикажет. Заставит его. Намотает волосы на кулак… Гето поежился от приятных мурашек. Ничего, все еще впереди.       Впереди была целая жизнь, и все-таки, невольно вздохнул он с грустью: как жаль, что невозможно вернуть все назад, повернуть время вспять. Начать заново. С чистого листа.       Как в детстве, когда он воображал мир, в котором нет Гето Сугуру. Мечтал об одном: переродиться поскорее. Обернуться перелетной птицей и улететь на юг навсегда.       Птиц он любил не меньше, чем собак, и как-то раз спасал птенца деревенской ласточки, слетевшего в сад. Не побоялся забраться с ним на крышу дома и отпустить с верхотуры, потому что слетки не умеют взлетать с земли. Подкармливал знакомых бродячих кошек, чтобы не разоряли гнезда, отдавал им уснувших рыбок из садка, а живых потихоньку выпускал на волю. Вытряхивал из коробочки рисовый омлет и сосиски, собранные мамой на обед в детском саду.       «Доедай», — слышал он за столом изо дня в день — и следом: «Подотри за собой». Гето старательно съедал все до последней крошки, все, что приготовила мама, и почти всегда его рвало съеденным. Порой разбивались и бабушкины чашки, ими дорожили как памятью, а он ронял с испугу.       Отец был скор на расправу, но вообще-то со своим маленьким сыном разговаривал редко, — с тех пор, как пришлось отдыхать от работы из-за плохого здоровья. Любые разговоры выводили его из себя. Он подволакивал больную ногу, и тяжелая поступь отдавалась у Гето в груди: словно глупый птенец трепыхается в слабо сжатой ладони.       «Хочешь стать полицейским, как папа? Или станешь ухаживать за больными, как мама?» — спрашивали добрые старики-соседи. «Буду работать в доме для престарелых собак», — отвечал он воспитанно. На самом деле Гето собирался вырасти красивым, как мама, и сильным, как отец. Любил примерять фуражку и целиться из тяжелого табельного револьвера во врагов понарошку.       Еще больше ему понравилось наряжаться в маму, когда она уходила на работу: взрослая прическа, красивая помада, лак на ногтях. Когда отец застал его посреди веселой игры, впервые ударил по лицу: пощечинами сбил его с маминых лакированных туфель на каблуках, и Гето на четвереньках закапал кровью всю белую наволочку, которой обматывался вместо медицинского халата.       С ним всегда было что-то не так, Гето усвоил это с пяти лет. Он научился прятать свои игры и ни с кем не разговаривал в детском саду, читал себе вслух любимые сказки — или своему щенку, дома кормил его со стола. Тут уж ничего не помогало, ни тяжелая отцова рука, ни мамины слезы. Наказанный до заикания, напичканный из жалости сладостями — и тут же сблевавший все тайком, Гето поднимался в бывшую бабушкину комнату на втором этаже, куда его отселили, чтобы не будил родителей истериками по ночам. Каждую ночь Гето прятался со своим щенком под одеялом, а из темноты глазели безмолвные призраки, вырастали длинными тенями за шторами, разговаривали с ним на потустороннем языке. Вот-вот дверь откроется, и зашлепают по циновкам — не руки-ноги, а гадкие щупальца с загрубелыми кончиками, тяжелые и настоящие, как у холоднокровного животного.       Он всегда перетаскивал свою постель подальше от зашторенного окна и запертой двери, в темноте его труднее было найти. И случалось это нечасто, по выходным дням или когда был праздник, но всегда одинаково: стоило отложить книжку с любимыми сказками и погасить напольный фонарик, дверь отодвигалась рывками, впускала в комнату противный запах — густую вонь саке вперемешку с рыбной требухой, и к Гето приходил Монстр.       Кожистый и шершавый, как бейсбольная перчатка, Монстр вползал под одеяло, обвивал горло, глушил крик. Спасения не было, ждать помощи неоткуда. Щенка Монстр не боялся. Гето понял сам: надо не мешать, тогда его не задушат до смерти. Сопливо дышал носом, учился терпеть и притворяться спящим, и вскоре перестал нечаянно писаться в постель. Монстр сыто шлепал к двери, оставлял его живым и невредимым. Теперь можно было на цыпочках прокрасться в туалет, чтобы избавиться там от грязных слюней, выблевать все сопли, соленые от слез, и хорошенько почистить зубы, стараясь не шуметь водой. Его выручала полезная привычка: прятать следы своего «помешательства». Притворяться, что ничего не помнишь. Стараться забыть изо всех сил, до слез, пока не забудется. Зоркий отец ни о чем не догадывался, и мама ничего не узнала. Любила сына как прежде. Шутила, что он красивый, как принцесса, потому что «пошел в бабушку», а значит, непременно вырастет счастливым.       Гето притерпелся, но совсем не смирился. Что-то в нем росло, крепло, противилось все сильнее. Чем дольше продумывал он План — сбежать туда, где Монстр не найдет его никогда, тем меньше этот План ему нравился. И вот однажды, когда проголодавшийся Монстр не получил что хотел и со злости изодрал всю пижаму и больно сжал руки на подушке, Гето притворился, что стерпит и это, а его щенок изо всех сил укусил врага. Неострые молочные зубы сдавили разбухшее жилистое мясо, Монстр визжал как свинья под ножом и вдруг отлетел к двери, как будто его отшвырнула чья-то рука. Сразу было ясно: он не вернется, изгнанный с позором навсегда.       До самого утра Гето проспал спокойно со щенком в обнимку, свернувшись под одеялом калачиком и не обращая внимания на тени за окном. Пижаму было не жалко, он уже давно из нее вырос, через шесть недель ему исполнится шесть лет. Весной пойдет в первый класс и наконец-то заведет друзей, которых у него пока еще не было.       Наутро он постарался объяснить себе, что помогло вышвырнуть Монстра за дверь. Размышляя как взрослый, решил, что обладает непобедимой силой, потому что он — супер-герой, как в фантастических историях про охотников за призраками и монстрами. Герои там всегда одиночки, но попробуй-ка их победить.       На кухне его ждал рождественский сюрприз: горка паровых пирожков с пастой из сладких бобов адзуки — и притаившийся в чашке Пряничный Человечек. Гето пытался моргать пореже, чувствуя, как от бессилия наворачиваются слезы. Мама не заметила нового монстра, как не замечала старого. Щенку было плохо видно с пола, но рычал он храбро, не бросал хозяина одного. Гето собрался с духом и отпустил щенка побегать на воле.       Он остался один на один с врагом: ощеренная маленькая пасть, хищные зубки в черно-зеленой имбирной слизи. Принюхивался к вони, стараясь не вздрагивать от потустороннего хрипа. Мужественно обдумывал, как совершить подвиг: по кускам — или смять в ладонях, будто снежок слепить, да проглотить целиком. Щенок бы на его месте не забоялся острых как иголки зубов.       Улучив момент, Гето так и сделал. А затем заедал тошнотворный вкус нечисти жирным угрем — кусочек за кусочком, уплетал соленые маринованные коренья, хрустящие сладкие луковки, тающие во рту пирожки. Под неподвижным взглядом отца ополаскивал чашку чаем, пока не выпил все до последнего зернышка риса, и его не стошнило. Пряничный Человечек остался с ним навсегда.       С того дня Гето не боялся ни отца, ни Проклятий. Игры кончились, он повзрослел. Никогда ни с кем не делился детскими воспоминаниями. Зачем? Никто бы не понял его, ни школьные тупоголовые психологи, ни лучший друг. Сейчас — поймет. Теперь, когда разделил его страдания. Узнал вкус настоящих мучений.       Однажды Гето наберется смелости и расскажет ему. Расскажет честно, как проигрывал своему первому врагу бой за боем, пока не нашел в себе мужество дать отпор.       У лучших друзей нет друг от друга секретов. Жутких тайн, поглощенных детской памятью так глубоко… как самое страшное Проклятие, изгнать которое сможет лишь сильнейший заклинатель Особого уровня. Ведь он и сам такой.       Зажурчала вода. Гето пошевелился, вздохнул.       — Ну неужели… Ты как, Сугуру?       Гето щурился с пола на облитый солнцем черный долговязый силуэт.       Наклонившись к нему, Сатору заглядывал в лицо с нежностью и тревогой.       — Я вроде осторожненько тебе вставил. Ну, плаг этот… двубортный. А ты возьми и рухни! Ударился башкой об умывальник. Сколько пальцев?       Гето торопливо глотнул, приподнялся, слепо таращась против солнца. Ладонь взметнулась к макушке: голова и правда раскалывалась на части, во рту вязла горечь.       — Один! — ответил Сатору сам, опустил средний палец. Другой рукой подал ему стакан воды: — Пей, соня.       Вернулся к умывальнику и завертел в руках шелковый пояс, так и красуясь беззастенчиво нагишом. Весело хмыкнул, бросил пояс на подоконник.       Никакой не эксгибиционист, машинально пересмотрел Гето диагноз. Нарцисс чистой воды.       Утер губы, поставил стакан на полку. Я и впрямь задремал, подумал без особого удивления; на самом деле он уже ничему не удивлялся. Даже если бы правда выяснилось, что минуту назад он отрубился после своей затяжной бессонницы. Любые сновидения, приятные или мучительные кошмары, длятся считанные секунды.       Он зевнул в ладонь. Сердце еще торопливо дергалось от накатившего облегчения. Такого огромного и легкого, какое бывает только в детстве, когда наплачешься всласть.       По полу тянуло прохладой, гуляли сквозняки: словно кто-то распахнул двери в концах коридора настежь. Похоже, на этот раз Барьер был сломан, а он опять не заметил, как это произошло.       Быть может, в тот миг, когда он получил все, что хотел. Сегодня, а не вообще.       — Мне… — Гето запнулся. — Нам. Следует принять душ. И переодеться для занятий. Надо успеть к началу вводного урока.       — Без нас не начнут, — беспечно заверил Сатору, встряхнул шорты, просунул ногу. — Жрать охота до смерти.       — Вряд ли мы успеем позавтракать.       — Да все мы успеем, Сугуру… зараза!       Шорты сваливались, как он ни старался перехватить тощие бедра резинкой от бывших трусов.       — А сколько… — начал Гето, хрипло откашлялся в кулак. — Сколько сейчас времени?       — Часов десять. На второй урок только пропиликало.       — Десять? — изумился Гето. Ему-то казалось, что прошло три часа, не меньше.       Сатору подобрал с пола его телефон.       Десять часов шесть минут.       Гето тупо разглядывал цифры. Три часа и прошло. Видимо, как-то это все… реально отупляло. Но не парило, если говорить чужим языком.       Сатору изобретательно обвязывался поверх шортов рукавами толстовки.       — Никуда не опоздаем, не парься. Сейчас приберемся тут быренько…       Гето окончательно проснулся.       Первым делом прикрыл срам: натянул штаны с футболкой и сразу почувствовал себя увереннее. Видимо, это неисправимо.       Он надел шлепанцы, вытряс в сумку грязное белье из мешка, чтобы сложить улики. Пострадавшее отмытое зеркало; остаток зубной щетки Сатору; волглый, скользкий шнур, почерневшие обрывки флосса… Со сноровкой начинающего фетишиста Гето скомкал шелковые обрезки с поясом, сунул в боковой карман. Волосы лезли в глаза, пришлось наскоро собрать пучок заново, перетянуть кое-как. Резинка тоже была влажной. Он опустил руки.       Сатору не смотрел: прополаскивал под краном полотенце. Шлепнул на пол, принялся возить туда-сюда. Больше размазывал, но Гето был ему благодарен за помощь и за эту передышку.       Дышать и правда стало легче, Сатору открыл чистое окно, впустил свежий воздух, беспечный весенний шум. Они наводили порядок в легком молчании, разбавленном птичьим щебетом и шелестом листвы. Не давящем как в те неловкие паузы, которые и рад бы разбить, да нечем. Словно они всегда вот так запросто проводили здесь время вдвоем… И занимались тем, о чем никто не узнает.       Никто не знает, каково это: стать настолько желанным, что ради тебя сильнейший в мире заклинатель позабудет обо всем на свете. Отринет страх, поступится гордостью и сможет довериться полностью, пойти до конца. Никто, кроме него.       И не узнает, только бы ни с кем не столкнуться по дороге отсюда… вопреки закону Мёрфи. Гето взял телефон, чтобы удалить весь «компромат». Над последней фотографией рука дрогнула. Ухмыляясь как придурок, он отправил фотографию на телефон Сатору. Пускай начинает считать сюрпризы, которые не заставят себя ждать. Собьется со счета.       Гето еще раз просмотрел переписку с букинистом, ответившим на его сообщение, выданное за переговоры с Мей Мей. Покупку справочника по ядам, найденного по его давнему запросу, пришлось перенести с послезавтра на неопределенный срок. Воскресный день Гето намеревался провести намного интереснее. Как и все другие дни и ночи… Наверное.       Он бросил взгляд искоса, взволнованно вздохнул. Все-таки игра в молчанку начинала действовать на нервы: Сатору принялся насвистывать сквозь зубы задорный мотивчик. Приснопамятная La Tortura. «Пытка»… Пыткой было почти целый год нечаянно вспоминать, как он изображал Шакиру на стойке бара, и мечтать провалиться сквозь землю. А сейчас ему не было стыдно ни капельки — вообще ни за что. Наверное, прокачал выдержку, когда сам красовался нагишом перед своим… верхним-нижним партнером. Взаимный свитч. И здесь они оказались ровней.       — Я ничего не отправлял Мей-сан.       — А че так? — легкомысленно поинтересовался Сатору. — Можем загнать пару фоток, лишнего бабла не бывает. Как-то западло транжирить родительские денежки, знаешь ли. А в игровых клубах много не заработаешь. Ладно, рано или поздно будем изгонять нормальных демонов, разбогатеем.       Гето молчал.       Сатору, бросив поверх очков лукавый взгляд, продолжал изображать полотера.       — Ты бы ни за что не отправил Мей Мей грязные фотки. Вообще никому не показал бы. Не пойми неправильно, я не считаю тебя слабаком, Сугуру… Просто ты охренеть какой собственник.       Покончив с мытьем, чересчур догадливый друг метким пинком зашвырнул полотенце в корзину для мусора. Заново обвязался толстовкой, чуть не потерял ежедневник. Пропихнул в карман поглубже.       — Мой подарок, — не выдержал Гето.       Обутый наполовину, Сатору бегло улыбнулся, озираясь в поисках второго шлепанца.       — Он самый. Спасибки. Годная книжечка.       — Не за что. Я рад. — Гето наконец справился с заедавшей молнией битком набитой сумки. Все-таки не удержался: — Всегда носишь с собой?       — Ага. Слишком ценная инфа. Дам потом посмотреть, офигеешь… Ну что, погнали? Кто последний, тот обсос!       Гето с невольным смешком бросил гадать, что же вписывает друг в свою черную книжечку: важно посерьезнев, Сатору поднял очки на лоб, прижал пальцем воображаемый наушник и доложил, что периметр чист, отбой.

***

      Они делали все наперегонки: принимали душ — каждый за своей перегородкой, одевались — отвернувшись друг от друга, обмениваясь быстрыми смешками и взглядами через плечо. Сушили волосы под казенным феном, чего обычно Гето никогда не делал, он все-таки еще не сошел с ума, но сегодня пришлось. Сатору позволил еще раз обработать запястья и аккуратно забинтовать, а вместо благодарности вытянул Гето полотенцем пониже спины и вылетел из раздевалки — только его и видели. Счет один-ноль в его пользу.       Гето застегнул сумку и забросил на плечо, рванул следом. Добежать до комнаты вторым, а переодеться быстрее, сравнять счет, как было всегда, во всем. Непривычная утренняя суета освежала, а заодно дала время разложить все факты по полочкам.       Факт первый: то, что произошло сегодня, началось давным-давно, в ту июльскую ночь, когда Гето проспал свой первый поцелуй. Но сейчас совершенно об этом не жалел. Почти совсем.       Факт второй, честный ответ на вопрос: понравилось ли ему? Понравилось не то слово! Реально — не то. Нет таких слов, их еще не придумали. Исполнение заветных желаний — без неизбежного разочарования. Никакого сравнения с собственными фантазиями и снами. Ни одна мечта не сравнится с реальностью, если дело касается Годжо Сатору.       Тот факт, что Сатору не активировал защиту, говорил сам за себя. Безоговорочное согласие на риск, полная откровенность, доверие без условий и границ. Желание взять свое, но отдавать — не меньше.       Гето захлопнул за собой дверь комнаты, выдохнул с облегчением в полумрак. Зашвырнул сумку на постель, до сих пор не заправленную. Пообещал себе навести порядок как-нибудь потом… после завтрака. Есть хотелось страшно.       Он раздернул шторы, распахнул окно и откатил балконную створку, с наслаждением вдохнул свежий воздух. Сбросил шлепанцы, одновременно стаскивая футболку.       Факт последний и главный: окончательно выяснилось, кто они друг для друга. Незаменимые тренажеры, лучшие — за ненадобностью всех прочих. В любой момент прокачают порог боли и порог ее переносимости. А попутно обеспечат друг друга дозой эйфории наивысшего качества. Такой… супер-особый, замешанный на адреналине, личный сорт эндорфина.       Или как там говорилось в той саге, которую сметали с книжных прилавков весь прошлый год. Последнюю часть романа-трехтомника перевели под Рождество; Гето выбирал «в этих ваших столичных магазинах» рыболовную снасть для отца и между делом отстоял очередь вместе с взбудораженными покупательницами в «Сансэйдо», потратился на подарочное издание с красно-белыми шоколадками в нарядном коробе. Маме полученный по почте новомодный бестселлер понравился, и даже очень. Неудивительно, с ее-то вкусами. Одни названия чего стоят: «Парень, которого я люблю — вампир», «Кровь со вкусом грусти» и «Семья вампирова во тьме». По привычке читать все подряд Гето прочел на весенних каникулах все три томика от корки до корки — исключительно из принципа. Написано паршиво, как и ожидалось. Девчачья чушь. Бестолковая трата времени. Заглядывать в анонсированное продолжение серии нет смысла... Разве что из спортивного интереса: рискнет Эдвард сделать свою Беллу вампиршей или ему слабо?       Причесываясь перед нормальным, ростовым зеркалом, Гето с неуверенной ухмылкой прислушивался к возне за стенкой: грохот выдвигаемых ящиков, стук дверцы, приглушенная ругань. Что-то упало, не разбившись.       Хмурясь от удовольствия, он погладил неровное темно-красное пятнышко на шее: настоящий кровоподтек. Все-таки придется обратиться к Шоко за помощью. Или нет... Прикрыть волосами. Он не стал менять резинку, забрал пряди со лба и перетянул узлом потуже, трижды. Плаги сияли, красивые, яркие, совсем как его глаза.       Вообще-то бестселлер о вампирах и простых смертных был обычным дрянным, но все-таки романом о любви. А у них никакого романа нет. Нет между ними никакой… всякой романтической чуши. Все, что они наговорили, пока играли, не в счет. Значит, и сравнение неуместно.       И не в поцелуях дело, задумался Гето, у магов это работает иначе, вероятно. Проклятая энергия, вот главное доказательство того, что они — идеальные партнеры. Даже если бы остались просто друзьями... без игр и прочего. Все равно они буквально созданы друг для друга Небесами. Небесный Дар, Особый уровень. Та еще морока...       Он заправил концы рубахи в штаны. Стал аккуратно застегивать ряд пуговок на поясе, недоверчиво любуясь на свое неузнаваемое отражение. Языком осторожно потрогал губы. Все еще воспаленные, болезненно припухшие. Глубоко в груди — где-то там, где полагалось находиться его уцелевшему сердцу, — тоже все ныло, полнилось тяжестью. Что-то совсем иное, непохожее на ту пилящую тоску, от которой теперь он избавлен, кажется, навсегда.       Напоминает фантомную тяжесть первого изгнанного Проклятия. Героически съеденный Пряничный Человечек засел глубоко внутри, изводил его тошнотворным имбирным привкусом вперемешку с запахом угрей, которых Гето чистил-потрошил, как учил отец. Противно пахли все «монстры»; с того дня Проклятия встречались Гето на каждом шагу.       Нечто среднее между рыбной вонью, неистребимым запахом стряпни от любимого маминого передника, затхлым духом грязных кухонных тряпок и смрадом помойного ведра. Одиночки покрупнее маячили за шторами неопасной тенью, а мелкоту, сбивавшуюся в стайки, он выслеживал сам и скручивал силой в зловонный клубок: если проглатывать не думая, было не так противно. Мир вокруг становился чище, это утешало. Наводить чистоту и порядок Гето полюбил почти так же сильно, как читать. Научился собирать злость в кулак и палил из пальца по нечисти, как из револьвера. Приручал своих монстров помаленьку, как получалось. Тренировался науськивать одних на других, как обученных гончих псов на добычу. И всегда побеждал.       Открыть свою тайну он смог лишь годы спустя — старейшине Гакуганджи. Синеватым февральским вечером к палисаднику мягко подкатила черная машина; расчищая лопатой дорожку от снега, которого успело навалить с утра, Гето заметил гостя первым.       Родители не помнили себя от радости. Вот она, вымоленная удача на Сэцубун: единственного сына, лучшего ученика второго класса средней школы, лично Премьер-министр Японии приглашал сразу в два элитарных технических колледжа, расположенных на территории древнейших храмов — в Киото или в пригороде Токио, на выбор. Все четыре курса обучения оплачены государством, а вдобавок гарантировали стопроцентную стипендию. Настоящий подарок на день рождения, ведь Гето никогда не получал ничего просто так, не считая маминых пирожков и бесчисленных шоколадок от девочек в школе. На свой первый велосипед он зарабатывал все лето, трудился на прополке и поливе в огородах у стариков-соседей, бегал по разным поручениям и таскал тяжести из продуктовых лавок. Вычищал от нечисти их дома, а в награду получал книги, все старинные, интересные. Старики вообще ему нравились, потому что сами были как герои старых добрых сказок. Не равнодушные, как взрослые, и не злые и глупые, как его сверстники в реальной жизни, недостойные занять место его книжных друзей.       На Дамблдора косматобровый лысый старик с пирсингом, вручивший ему письмо от самого Премьер-министра, был не похож ни капельки. Вопреки опасениям Гето, на столе не появилась бутылка какого-нибудь дорогущего саке или виски, отец бросил пить давным-давно, когда ушел с работы и стал заядлым рыболовом, и никакого алкоголя в доме не держали.       Загадочный старик церемонно пил чай, нахваливал мамину выпечку, а потом Гето сам проводил незваного гостя обратно к машине, послушно уселся на заднее сиденье. Ответил на все вопросы, получил все необходимые инструкции и покровительственный совет выбрать Киото. Не сказал ни нет ни да, вежливо поблагодарил за оказанную честь, позволил водителю распахнуть дверцу и выскочил на дорожку, по традиции усеянную бобами «против злых духов и демонов», уже припорошенную, сверкавшую морозными искрами.       Все это представлялось выдумкой, запоздалой рождественской историей про облагодетельствованного сиротку. Гето не верил в сказки со счастливыми концом — с пяти с половиной лет, когда научился читать. Разумеется, не поверил и в свои полных четырнадцать. Ни в одну из двух столиц он не собирался. Он давно подрабатывал репетитором, натаскивал тупоголовых салаг и мечтал накопить денег, чтобы после школы уехать на Юг: туда, где нет обрыдлого снега, а солнце выжаривает любые Проклятия. Почему-то он был уверен, что где-нибудь на Окинавских островах люди понятия не имеют о монстрах, не знают горя, зла и печали. Не сомневался, что именно там его ждет обещанное счастье.       Он так долго и старательно уходил от самого себя — мальчика, с которым всегда было что-то не так, так отчаянно пытался стать «нормальным» для всех — послушным ребенком дома, отличником в школе, хулиганом на улице, — что просто не смог обрадоваться приглашению в Магический колледж. Его редчайший, как выяснилось, Небесный дар как по волшебству превратил изгоя-одиночку в мага-заклинателя. Через год, очутившись за Барьером колледжа, выбранного наперекор, Гето убедился, что сказки реальны и что никогда не поздно начать все заново. И в пятнадцать лет возможно стать лучшей версией себя. Не останавливаться, прокачивать навыки — на тренировках, за партой, всегда.       А заодно узнал, что его Особый уровень — не уникален, но так еще лучше, ведь интереснее все делать вдвоем: учиться, тренироваться, изгонять нечисть и защищать слабаков, перепробовать все самое вкусное на свете, ходить в кино и на бейсбол, с азартом рубиться в любые игры — и всегда, во всем, не сговариваясь, считать друг друга ровней; словом, он подружился с Годжо Сатору.       И все опять стало шиворот-навыворот. Гето запутался и перестал понимать, где он — настоящий, а где его собственная выдумка, тщательно продуманный образ, — как его форма с пуговицей-эмблемой колледжа, сшитая на заказ. Как в детстве, когда он так мечтал завести себе щенка, что полюбил играть с ним, придуманным как в книжке, кормил со стола, поил из своего стакана. Притворялся, что гуляет с ним, и читал ему сказки на ночь. Ведь играть вдвоем интереснее даже понарошку.       И лишь сегодня он был собой. Все наносное слетело вместе с изгнанными внутренними демонами, потому что там, где прячется страх, нет места откровенным, истинным чувствам.       После всего, что они сегодня проделали вдвоем, Гето искренне чувствовал сразу столько всего, что не мог определиться, чего хочет по-настоящему. Ему хотелось, чтобы лучший друг принял все случившееся за бурю гормонов и воспринимал его как пресловутый тренажер для прокачки, «жрал его каждый день». Играл с ним дальше, ведь это игра на равных.       И в то же время хотелось, чтобы Сатору понял его чувства, и понял правильно. Уловил в этой мешанине сокровенную истину. Принял, поверил, сам нашел верные, такие желанные слова. В очередной раз доказал, что откровенность — вовсе не слабость, ведь ему все по плечу. И тогда, быть может, услышит то, в чем Гето не мог признаться даже себе — прямо сейчас, в эту самую минуту. Не мог произнести хотя бы мысленно то, что страшнее любого признания и сильнее любого Проклятия, запрятанное глубже старых травм, милосердно затертых детской памятью, наконец-то исцеленных.       Он стоял перед дверью, полностью собранный, застегнутый на все пуговицы — и совершенно неготовый к встрече с единственным другом, который помог ему обрести себя.       Просто поразительно, как в одном человеке, пусть и боевом маге Особого уровня, могут уживаться столь противоречивые желания, раздиравшие его сейчас на части. Гето был одновременно тем, кто хочет быть понятым правильно, и тем, кто не хочет. Услышать главное — и заставить друга молчать, чтобы потом не пришлось ответить: я тоже тебя…       Он распахнул дверь с этим непроизнесенным словом — и словно в океанариум шагнул: солнце било сквозь чистые окна, заливало коридор сияющей синевой, первым по-настоящему весенним теплом.       — А вот и обсос. Брови выщипывал, Сугуру?       Щурясь от света, Гето прикрыл дверь, поправил сумку за плечом.       — Ногти красил. На ногах, — уточнил он, когда Сатору впился взглядом в протянутую руку. Ухватив за расстегнутый ворот, Гето привлек его к себе, коснулся щекой теплой щеки, пахнувшей знакомым одеколоном. — Загляни вечерком... пососешь мне пальцы, — прошептал вкрадчиво, прихватил мочку зубами.       Сатору толкнул его к стенке, задрал очки на лоб и присосался к губам — не грубо, но жадно. Будто они не виделись целых десять лет, а не десять минут. Гето, тихо вздрагивая от смеха и нежности, легко омывшей сердце, отвечал, пока хватало дыхания.       — Фотка — пушка! — выдохнул Сатору. — Скину старику Гакуганджи, пусть его удар хватит.       — Дружбана не застуди, ротозей, — бросил Гето, отстраняясь. Сатору повелся, дернулся проверять застегнутую ширинку.       С топотом припустился вдогонку по залитым солнцем доскам, разъяренно объясняя, что сделает с ним сегодня в спарринге.       Они дразнились и перебрасывались бранными словечками как ни в чем не бывало, и это вовсе не было слабостью, новым бегством от себя. Всего лишь еще одна передышка. Буквально — перевести дух. Признать свои чувства, но не признаваться. Не опускаться до банальных книжных пошлостей.       Потому что «хрен ли тут балаболить», если говорить языком Сатору. Всякий раз, перехватывая его сияющий взгляд, Гето видел отчетливо — словно обладатель Шестых глаз — все то, о чем умолчал сам. Слышал в смеющемся голосе ответную нежность. И с легким сердцем мог бы поспорить на что угодно: вне игры ничего романтичнее, чем грубоватое обращение по имени, от лучшего друга ему не услышать до самой смерти.       Но дело в том, что больше и не нужно было никаких слов.