Heartbeat

      Рубашка пропиталась ароматом кофе. Джонхан почти привык к этому запаху, но больше ему нравится чувствовать его не на себе, а на коже Сынчоля. Кофе, смешанный с запахом крепких сигарет и терпко-ягодного парфюма. Он старается не думать об этом, когда отчаянно пытается правильно сделать латте.       — Тебе очень идёт этот фартук, — с какой-то неловкостью произносит Чхве, когда они с Джонханом оказываются вместе за стойкой. Последние несколько дней Юн проводит в кофейне. Он представился коллективу и всем работникам, а после попросил научить себя варить кофе и обращаться с кассой. Тогда же все посчитали нового руководителя странным, ведь если он такой богатый и стал новым владельцем, зачем пытаться работать бариста?..       Но Джонхан такой счастливый, когда у него хоть что-то получается. А выходит у него порой так себе.       — М-да, хорошей темперовке тебе ещё учиться и учиться, — усмехается Сынчоль и с наигранным смешным недовольством выдыхает, глядя на перекошенную кофейную таблетку в портафильтре. Юн на это только улыбается со смущенной виной.       — Ничего, мы вас научим, — слышится позади голос Сынквана. Он работает здесь совсем недавно, мучается сейчас с соковыжималкой и мысленно проклинает гостя, заказавшего апельсиновый фреш. Как бы он ни старался быть аккуратным — что-то всё равно испачкается соком, а потом придётся ещё и убить кучу времени на то, чтобы отмыть и убрать соковыжималку назад. И всё это ради одного-двух напитков за смену, сок слишком редко заказывают. Ладно хоть сегодня не очень много людей.       — Извините, если мешаю, — голос у Джонхана звучит тихо, он виновато прикусывает губу и опускает взгляд. В ответ на это — понимающие взгляды и улыбки. Сынчоль похлопывает Джонхана по плечу, ощущая, как Юн весь вздрагивает и напрягается в ответ на такое простое прикосновение. Боксерские тренировки всё ещё отзываются для Хана лёгкой болью, но теперь он научился хорошо защищать своё лицо от ударов.       Работать вместе — так странно. Всё словно перевернулось с ног на голову. Джонхан знает, что поступил крайне импульсивно, инфантильно, когда так просто потратил кучу денег на такое «развлечение». Теперь он часто шутит, что хотел попробовать себя в бизнесе, что «приведёт эту кофейню к успеху» и тому подобное. На самом деле он ничего не смыслит ни в предпринимательском деле, ни в бухгалтерии, да и быть лидером не умеет совсем. Только помощь Сынчоля держит эту кофейню наплаву.       Сынчоль и раньше был здесь главной опорой — он учил стажеров, разруливал все конфликты с посетителями, разрешал любые спорные ситуации и проблемы. Сейчас он тоже чувствует себя ужасно странно и потерянно. С одной стороны, проводить с Джонханом ещё больше времени, учить его взбивать молоко, не давая обжечь пальцы (этот дурак обжигается всё равно), смотреть, как Юн сияет словно солнечный лучик, когда общается с посетителями — всё это приятно и умилительно. С другой — Сынчоль теперь допускает ошибки в работе, потому что то и дело отвлекается на Джонхана и помогает ему. Да и быть у него в подчинении как-то неприятно, бьет по самооценке.       — Подай, пожалуйста, вишнёвый сироп, — просит Сынчоль в пылу работы, — Или мне теперь обращаться к тебе на «вы»? Раз вы наш новый руководитель.       Сынчоль теперь постоянно вот так стебётся — в шутку цепляет Джонхана колкими замечаниями. «Спасибо, господин Юн», «вы самый лучший руководитель», «боюсь, начальник не отпустит меня пораньше. Ах да, начальник это же вы». Шутки скрывают всю неловкость ситуации.       Внутренне Сынчолю порой хочется исчезнуть. Будто всё его доминирование и уверенность пошатнулись, словно Джонхан своими деньгами и новой властью пригвоздил его к полу. Он мой Саб и в то же время мой начальник. Какой же сюр. В жизни что-то пошло не так.       Они оба теперь так заняты кофейней, что почти не проводят время в рамках БДСМ-сессий. Юн или учится практике и варит кофе (пробует и сплёвывает отвратительный по качеству эспрессо, пробует и сплёвывает), или целыми вечерами роется в документах, налоговых отчётах, правилах и прочей скучной дряни. Сынчоль без конца старается ему помогать.       — Кажется, у вашей кофейни в документах настоящий хаос, — бурчит Юн позже, когда в перерыве отходит в каморку. Он сидит за маленьким столиком, сжимая в руках какие-то бумаги и пытается читать. Комнатка крохотная, всё завалено упаковками с кофейными зёрнами, бутылочками с разными сиропами, стаканами и крышками.       — Вашей? Вообще-то, она твоя, — усмехается Чхве, но подходит к Джонхану сзади, — Ты разберёшься. Дай себе время.       Сынчоль разминает Джонхану шею — руки сильно надавливают у позвонков, массируют напряженные мышцы. Пальцы движутся круговыми движениями, плавно поднимаясь вдоль шеи и снова опускаясь. Кожа у Джонхана немного краснеет, но сам он только блаженно прикрывает глаза, лёгкий стон-выдох тихо срывается с губ.       — Тебе нужно отдохнуть, расслабиться, — добавляет Сынчоль и вдруг наклоняется ниже. Губы касаются чужого уха, язык плавно отталкивается от зубов — нежный шёпот, тихие слова. Юн знает этот тон — так Сынчоль превращается из милого бариста в его Дома.       — Сегодня ночью ты должен оказаться передо мной на коленях, Джонхан.       Юн глотает слюну, на несколько мгновений словно перестает дышать. Мурашки бегут по телу. Он хочет что-то ответить, но не успевает произнести и слова. Слышится голос Сынквана: — Эй, ребят, здесь народ пошёл, помогите, — зовёт он.       Сынчоль не смотрит на Джонхана, а спокойно уходит. Звук уверенных ровных шагов по деревянному полу. Юн провожает его взглядом, растерянно моргает и поднимается с места, чтобы после тоже вернуться за стойку.       К концу рабочего дня Джонхан валится с ног. Он чертовски устал. В голове мешанина из названий, денег и лиц людей. Мозг так устал, что отказывается соображать. А ведь через несколько часов у него еще очередной модный показ и афтепати.       — Закроетесь без меня, хорошо? Простите, нужно бежать, — виновато бормочет Джонхан, параллельно снимая рабочий фартук с груди и накидывая на плечи свой чёрный пиджак.       — Конечно, мы закроемся, господин Юн. Не беспокойтесь, — с улыбкой отвечает Сынкван, пока старательно отмывает стойку.       — Увидимся, — говорит Сынчоль хрипло и провожает Джонхана взглядом.       Шумят колокольчики, закрывается входная дверь — Юн вылетает из кофейни и ужасно торопится. Каждый его день теперь до невозможности бешеный, а силы на исходе.

* * *

      Джонхан не любит вино, но на всех афтепати после показов неизменно стоит с бокалом — пальцы сжимают тонкую хрустальную ножку, красная жидкость слегка покачивается в блестящем стекле. Иногда Юн делает вид, что пьёт, но на самом деле лишь слегка смачивает губы, иногда и правда делает пару глотков, потому что во рту пересохло. Он старается растянуть на весь вечер один-два бокала, чтобы сильно не опьянеть, и прячет в этих глотках свою скованность. Несмотря на свой профессионализм и опыт, порой он всё еще ощущает себя некомфортно на подобных вечеринках, особенно когда чувствует на себе липкие пожирающие мужские взгляды.       Его красотой не наслаждаются, её оценивают, ему дают ярлык, как товару. Красивая дорогая кукла, которой хочется овладеть. Юн знает, как себя вести, как подать себя, у него к лицу давно приросла маска совершенного стального равнодушия.       Юн делает маленький глоток и, переминаясь с ноги на ногу, неохотно и без интереса поддерживает короткими фразами мимолетный диалог с мужчинами, имена которых он не запомнил. Кажется, какой-то известный фотограф, дизайнер в красивой шляпе-котелке и его спутник, ещё какие-то люди.       — Видел недавний Harper’s Bazaar с вами. Потрясающие фото, вы прекрасны, — звучат чужие слова. У этого фотографа мягкий взгляд спрятан за очками, улыбка смущенная и неловкая.       — Спасибо, — сухо отвечает Джонхан и немного щурится, — Не припомню ваше имя, не подск…       — Чон Вону, — перебивает мужчина и улыбается. Они легко кивают друг другу. — Я бы хотел как-нибудь тоже поснимать вас, если позволите. Джонхан не первый раз слышит подобные слова. Его часто вот так приглашают сняться фотографы. В последние полгода карьера взлетела куда-то ввысь, приглашения на съёмки в самых известных журналах, рекламные контракты с брендами, модные показы — предложения сыплются без конца. Юн уже чувствует от этого тошноту и усталость, но не имеет права отказаться, всё решает его агентство.       — Может, когда-нибудь, — пространно отвечает Джонхан, но внутри у него загораются маленький огонёк интереса. Этот Вону выглядит и смотрит иначе — в глазах нет ни оценки, ни похоти, только искреннее восхищение и интерес. Юн видит, как Чон прячет свои руки в карманы, как порой совершенно невпопад врывается в чужие разговоры, как нервно глотает вино. Что ж, ему явно тоже здесь некомфортно, и это кажется Джонхану чем-то милым, приятным. Словно среди пластмассовых манекенов встречаешь настоящего человека, которому здесь так же тяжело — от этого сразу хочется познакомиться с ним получше.       — Не хотите выйти на воздух? — осторожно предлагает Юн, когда наклоняется к Вону и почти шепчет вопрос ему на ухо. От этого Чон слегка вздрагивает и растерянно кивает, позволяя взять себя за локоть. Они идут куда-то в сторону, быстро-быстро шагают сквозь людей, короткие извинения смешиваются с шумом шагов.       У этого небоскрёба прекрасная открытая лоджия, потрясающий вид. Юн выходит, с наслаждением вдохнув ночной воздух, это действует отрезвляюще, освежает.       Вону стоит рядом и выглядит совершенно потерянным, будто он даже не знал, что в этом здании есть такой красивый балкон и сюда можно выйти. Он только пялится на Джонхана, почти не моргая, и явно судорожно подбирает в голове слова, чудовищно не знает, как вообще себя вести.       — Вы явно не привыкли быть в таком обществе, — говорит Юн, слегка посмеявшись. Он подходит ближе к краю, опирается руками на крепкое ограждение, проходящее по периметру всей лоджии. Город с такой высоты выглядит особенно красивым, небо сегодня ясное, но звёзды словно поглощены темнотой — только серп луны виднеется сияющей серебряной полуулыбкой.       — Это точно, — соглашается Чон, — Зато вы прекрасно приспособились.       — Пришлось, — и лёгкая, немного грустная улыбка.       — Я нечасто хожу на модные показы, и ещё реже посещаю подобные афтепати. Но в этот раз решил сделать исключение, — внезапно поясняет Вону и подходит ближе. Он выдыхает облако пара и в эту секунду смотрит на Джонхана с легким волнением. Здесь прохладно, Юн в тонкой, летящей нежно-бежевой блузе, но будто не чувствует холода. Только ноги немного ноют из-за высоких каблуков.       — Исключение? Почему?       — Хотел пообщаться с вами, — и это звучит так внезапно и открыто, что Джонхан не сдерживает удивленного и смущенного хохота.       — Только не говорите, что остались на афтепати только чтобы пригласить меня на съемку, — в тоне голоса лёгкое недовольство, какое-то горькое ехидство и почти разочарование. Юн не ожидал, что ответ будет таким.       — Не совсем. Просто хотел познакомиться. Я давно за вами наблюдаю, — пытается объясниться Чон, не совсем понимая, как всё это неуместно выглядит со стороны.       — Так значит, вы за мной следили? — Юн говорит не совсем всерьез, с тенью сарказма и смеха, хотя внутри нарастает какое-то внутреннее неясное напряжение.       — Нет! Нет! Ничего плохого, не подумайте! — только сейчас Вону осознает, как неправильно прозвучали его слова, и поднимает вверх руки в извиняющемся, оправдательном жесте. Открытые ладони машут в воздухе, виноватая глупая улыбка на лице. — Я не имел ввиду, что слежу за вами. Я наблюдаю за вашими работами. Вы действительно обладаете невероятно притягательной внешностью и фантастически профессиональны.       — Хах, хорошо, я понял. Спасибо.       В воздухе повисла звенящая неловкость. Джонхан жалеет, чтобы не взял с собой бокал вина, в глотках удачно бы вышло спрятать молчание.       — Вот только… — вдруг говорит Вону, слегка нахмурившись и будто сомневаясь, стоит ли продолжить.       — А?       — Все ваши фото… Они красивые, правда, невероятно прекрасные. Вы потрясающе и очень уверенно работаете с камерой, — Чон ненадолго замолкает, мучительно подбирая слова. — Но в них мало вас. В них нет вас настоящего. Только коммерческая красота, работа.       Джонхан удивлён, но не сказанными словами, а скорее тем, как Вону умудрился понять, заметить подобное. Ещё и прямо сказал вслух.       — Вы правы, — Юн соглашается совершенно спокойно, равнодушно, и отрешенно смотрит в сторону. В сердце зарождается какое-то мерзкое чувство, напоминающее тоскливое неприятное одиночество. Чувство, которое Джонхан ненавидит, которое предпочитает не замечать.       — Я бы хотел снять вас иначе. Сделать фото, в которых будет видно вашу душу, ваши чувства. Если вы согласитесь на подобную открытость, — продолжает говорить Чон, но его почти не слушают. Джонхан ничего не отвечает, только смотрит куда-то вдаль — до омерзения захотелось исчезнуть, уехать как можно дальше, но руки связаны работой и контрактами, Его жизнь ему не принадлежит.       — Вы не могли бы принести мне бокал вина? — вдруг просит Юн осторожно и, согласившись, Вону быстро удаляется.       Чон возвращается на лоджию не в одиночестве — вместе с ним заходят двое парней, явно немного пьяные и пошатывающиеся. Юн узнает в одном из них кого-то знакомого, но не сразу вспоминает, где уже видел это лицо.       — Мы встречались? — короткий вопрос.       Незнакомцы подходят ближе, Вону протягивает Джонхану наполненный до середины бокал. Юн быстро делает несколько глотков, от нервов потеряв свою привычку пить помедленнее.       — Разве? — и двое тоже прищуриваются, хмурятся задумчиво. — А, точно. Я работаю вместе с Сынчолем. Не помните? Меня зовут Джун. А это Минхао, — и юноша указывает на своего спутника.       — Возможно вы обо мне слышали или видели мои картины. Я часто бываю на показах. А Джун в этот раз пришёл со мной.       — Приятно познакомиться, — но слова звучат как-то равнодушно, сухо. Джонхан быстро теряет интерес.       — Мило, что мы снова встретились. Как тесен мир, — произносит Джун с совершенно простой и доброй улыбкой, на что Юн в ответ только молчаливо улыбается и отрешенно кивает.       — Извините, думаю, я пойду, — добавляет Джонхан спустя небольшую паузу и даже не вслушивается в слова прощания, звучащие в ответ. Он снова ловит на себе заинтересованный, немного взволнованный взгляд Вону, но проходит мимо. Быстрыми глотками Джонхан с какой-то нервозностью осушает бокал до конца, красное вино на вкус немного терпкое и кисловатое, не особо приятное, но наверняка чертовски дорогое.       Юн уходит с лоджии, по пути отдает пустой бокал официанту и торопится уйти.       Уже в лифте он ощущает странное и резкое головокружение, тошноту, подступившую к горлу. Перед глазами блестят разноцветные блики, воздуха не хватает, кислород словно резко заканчивается. Ноги подкашиваются.       — Чёрт, чёрт, чёрт… — шипит Джонхан, опираясь руками о стены. Он с трудом идёт вдоль коридора, забирает в фойе здания одежду и сумку и почти падает на один из диванов.       — Извините, вы в порядке? Вам помочь? — чужие слова слышатся будто вдалеке, словно в глухой дымке, Юн не совсем понимает, кто говорит. Он вдруг не может подняться, в теле будто совсем закончились силы, мышцы ослабли. Сердце в груди бьется так быстро, что это оглушает, руки дрожат, какая-то внутренняя дрожь постепенно сковывает собой всё. Джонхан с трудом говорит что-то неясное, с гигантскими усилиями заставляет себя встать и оглядывается, в глазах всё мутное, свет ослепляет.       — Я просто перепил, ни…ничего, всё… всё нормально, — с трудом получается это сказать кому-то из подошедших людей, кажется, милой местной хостес. Та только растерянно кивает и провожает Джонхана взглядом, пока Юн, опираясь одной рукой о стену, пошатывается и плетётся в уборную.       Может я и правда слишком много выпил, ничего страшного, сейчас всё пройдет, всё в порядке, в порядке. Юн повторяет это без конца, но когда в глазах начинает темнеть, а звуки будто пропадают — он окончательно теряется и, наконец, признает: что-то по-настоящему не так. Руки находят телефон, дрожащие пальцы с трудом выбирают нужный контакт в списке.       — Сынчоль… Я… Я… Ты можешь приехать за мной? Что-то не так, я не… Не понимаю. Мне плохо, чёрт, — голос будто срывается, каждое слово — как адская пытка и испытание, гигантское усилие. Юн успевает продиктовать адрес прежде чем рука безвольно роняет телефон, а сознание отключается.       — Джонхан? Джонхан? Что такое?! Я сейчас буду, держись, Джонхан… — всё ещё слышен чужой голос в не отключившемся звонке смартфона.       

* * *

      Юн помнит, как выглядел потолок в больнице. Неприятно-белый, яркие светодиодные лампы-квадраты, круглая пожарная сигнализация. Помнит чужие голоса — женский низкий голос, смешанный с мужским, серьёзные равнодушные интонации, сухость. Он помнит, что мир тогда казался другим, странным — словно он видит себя со стороны, словно всё произошедшее случилось не с ним, словно кто-то другой пострадал и лежит сейчас на больничной койке. Больше Юн не помнит ничего. Ни того, как спустился на лифте и дошёл до мужского туалета, ни того, как чьи-то сильные руки обеспокоенно подхватили его с пола, как похлопали по щекам, пытаясь привести в чувства. Снова запах кофе, смешанный с вишней.       — Да очередной богатенький мальчик перебрал с наркотой, не первый раз здесь такое, — говорил тогда кто-то. Джонхана обступили люди, все ждали скорую. Юн не помнит, как обессиленными руками пытался вцепиться в рубашку Сынчоля, не помнит, как прижимался к нему, будто желая спрятаться от чужого внимания. Дорога в скорой и разговоры врачей не запомнились совсем.       Сынчоль помнит всё. Звонок, руки, что мгновенно начали дрожать, сердце, бьющееся в панике. Он давно не был так сильно напуган. Он помнит мертвенно бледного Джонхана с совершенно мутными глазами, потерянным расфокусированным взглядом, помнит его слабые-слабые прикосновения, неразборчивый шёпот. Таким Сынчоль нашёл его, и пока люди вокруг с любопытством глазели, как накинувшиеся на интересное зрелище чайки, Чхве лишь пытался держать себя в руках. Он говорил с врачами, ехал вместе в скорой, он сидел в палате и держал Джонхана за руку, пока тот не пришёл в себя.       Во рту пересохло настолько, что язык едва способен двигаться, в горле першит. Джонхан растерянно смотрит по сторонам и пытается приподняться — перед глазами всё тут же пошатывается в жутком головокружении.       — Тш-ш-ш-ш, тихо-тихо, лежи, — произносит Сынчоль и чувствует на себе совершенно потерянный взгляд. Юн настолько дезориентирован, что не сразу понимает, где он и как оказался здесь.       — Ты в больнице, всё хорошо, — не дожидаясь вопросов поясняет Чхве. — Врачи сказали, что это отравление кетамином.       — Что? — лишь отвечает Юн.       — Ты помнишь что-то?       Джонхан прикрывает глаза, пытаясь вспомнить события прошедшего дня. Всё сейчас кажется таким далёким, будто это произошло давно-давно, в какой-то другой жизни. Лампа на потолке несколько раз нервно мерцает, слышатся разные голоса в коридоре, душно.       — Помню, как мы работали в кафе, а потом я поехал на показ. Всё прошло хорошо, началось афтепати, кажется… Но дальше всё как в тумане.       — Ты не помнишь, пил ли ты что-то? Ты с кем-то говорил?       — Я… Нет, не помню… И… — Джонхан прерывается и обессиленно смотрит на свою руку — от вида капельницы становится неприятно, — Как ты оказался здесь?       — Не помнишь? Ты ведь сам позвонил мне.       — Ох, чёрт… Извини.       — Ты не должен извиняться за такое.       Сынчолю хочется ещё многое сказать, о многом спросить, но Джонхан выглядит таким уставшим и вымотанным, будто едва живым, что его не стоит донимать расспросами. Только тревожность предательски не хочет исчезать, отбирает силы, путает всё внутри. Злость, смешанная со страхом. Нужно перемотать время, ворваться в тот ресторан, где проходило афтепати и разбить лицо всем, кто приближался к Джонхану. Чхве сжимает руки в кулаки, когда думает об этом, и пальцы немного белеют от напряжения. Если прошлое уже не изменить, нужно будет хотя бы защитить Джонхана от любой угрозы сейчас. Быть с ним рядом.       — Ты должен обратиться в полицию, Хан, — всё же произносит Сынчоль, не выдерживая. В ответ — молчание и горький вздох. Юн осторожно поворачивается набок, с трудом держит открытыми глаза — веки тяжёлые и опухшие, в груди свинцовая усталость.       — Я не стану. Мне не нужна огласка. И думаешь так редко поступают? Rape drug — обычное дело, особенно когда ты знаменит. Наверняка совершившего это не найдут. Я сам виноват, стоило лучше следить за своим бокалом.       Сынчоль прикусывает губу, чтобы не продолжать этот спор. Если Джонхан не хочет вмешивать полицию и начать разбирательства, значит Чхве тайно выяснит всё. Сам.

* * *

      — Ты уверен, что достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы выписаться? — у Джошуа как всегда мягкий голос, нежное волнение в очаровательных глазах. — Всего два дня прошло, может стоит побыть под присмотром врачей ещё немно…       — Нет, не стоит, — перебивает Юн. Голос царапает металлом уверенности, — У меня на плечах куча ответственности и работы, я не могу оставаться здесь. И я чувствую себя нормально.       Они оба знают, что продолжать диалог бесполезно. Джонхан всегда был человеком, которого невозможно переубедить.       — Я тебя подвезу, — лишь говорит Джошуа в тишину.       В ногах всё ещё чувствуется слабость, больница словно уничтожила все силы. Джонхан ненавидит быть таким вымотанным и беспомощным, но ещё больше он терпеть не может подобное внимание к себе. Все волнуются и переживают. У Сынчоля в глазах были злость и страх — Юн надолго запомнит это взгляд, полный какого-то волнения и боли. Не хотелось заставить его так переживать — это до сих пор неприятно колит чувством вины.       Да и Джошуа тоже такой напуганный, просто более деликатный. Не задает вопросов, даже улыбается, пытается делать вид, что ничего страшного не произошло. Но всё равно в воздухе чувствуется это мерзкое напряжение. Хватит смотреть на меня так, будто я вот-вот упаду. Всё в порядке.       — Я взял тебе твои любимые шоколадные пончики, — Хон выдавливает из себя мягкую улыбку. — На заднем сидении пакет, возьми.       Джонхан кивает.       Джошуа за рулём. Юн на соседнем сидении жует свои пончики. Настоящее блаженство после больничной еды. Губы немного пачкаются кремом и пудрой, но это того стоит.       — Боже, Джош, ты всегда знаешь, как меня порадовать.       Короткий смех.       — Ты всё ещё… — спустя время нарушает Джису тишину, пока машина встала на светофоре. Пальцы немного нервно постукивают по рулю.       — А?       — Ты всё ещё видишься с Сынчолем?       Джонхан молчит, он не ожидал этого вопроса. Шелест упаковки от влажной салфетки, он протирает руки, пока лицо сохраняет задумчивое хмурое выражение.       — Да. Почему ты спрашиваешь?       — Просто… Когда я рассказал тебе о клубе и БДСМ-сессиях, то не думал, что это настолько тебя увлечёт. В последние месяцы ты совсем утонул в работе и в… Сынчоле.       — И? Что в этом плохого? — тон голоса сразу меняется, Юн напрягается и смотрит пристально, вся мягкость и дружелюбие почти мгновенно исчезают.       Джошуа готов врезать себе за то, что начал этот диалог, но руки только крепче сжимают руль. Он прекрасно понимает, что услышать подобное Джонхану может быть неприятно, но скажет всё равно. Деликатное предупреждение лучше молчания.       — Ты известен, а в среде БДСМ порой могут быть разные люди. Сынчоль хороший парень, но некоторые могут попытаться использовать твою связь с ним против тебя…       — Что ты имеешь ввиду?       — Я просто хочу сказать… Будь осторожен, Джонхан. Хорошо? Береги себя.       Джонхан отчаянно делает вид, что не понимает, о чём диалог. От милых чужих фраз и искреннего волнения хочется поежиться и поплеваться, махнуть рукой, что всё это фигня и ничего плохо не случится.       Но на самом деле Джонхан уже давно понимает, сколько ошибок натворил. Такие открытые свидания с Сынчолем, все нарушенные правила анонимности, поцелуи на глазах у других людей. Им обоим чудовищно снесло крышу — и это самое жуткое.       — Хорошо, Джош. Я буду осторожен, не переживай.