Heartbeat

      — Уверен, что тебе стоит пойти? — вопрос звучит осторожно, слегка взволнованно. Джонхан спрашивает и смотрит на Сынчоля с какой-то потерянной усталостью и виной.       — Да. Если ты не против, — и сам Чхве тоже слегка волнуется, но старается это скрывать. — Не хочу отпускать тебя одного.       С момента того идиотского отравления прошло чуть больше недели. Юн отчаянно пытается вернуться в колею своей обычной жизни. Фотосессии, съёмки — тело хорошо помнит, как нужно позировать, глаза давно привыкли к вспышкам. Но теперь Джонхан пьет только из своей личной бутылки, теперь он то и дело боязливо оглядывается по сторонам и вздрагивает, когда кто-то в толпе случайно прикасается к плечу. Он прекрасно делает вид, что ничего не произошло и всё в полном порядке, пока внутри бешеным зверем кричат страх и тревога.       — Никто не отравит меня дважды в одном и том же месте, это было бы глупо, — с каким-то истеричным раздражением шипит Джонхан, но в ответ не получает слов — только злой и серьёзный взгляд. Сынчоль стал чувствовать себя телохранителем — он пытается стать защитой, щитом и спасением от любой опасности.       — Со мной тебе будет безопаснее, — всё же добавляет Сынчоль. Лёгкий поцелуй в лоб — тёплое спокойное касание губ. Он целует Джонхана и легко улыбается, будто мысленно, одним взглядом и прикосновениями просит успокоиться, согласиться. Юн кивает, устало выдыхая воздух. Они впервые пойдут куда-то вместе так открыто. Может, не совсем как пара, но это всё равно ощущается как что-то новое и странное.       Белая рубашка, чёрный костюм и самое важное — тонкий атласный галстук. Сынчоль ещё в детстве научился завязывать галстуки правильно: выверенные движения, небольшой узел, идеальная длина. Джонхан не умеет завязывать их (пытался, но постоянно выходит плохо), так что он просто стоит и смотрит на Сынчоля с клокочущим в сердце восхищением.       — Ты же знаешь, насколько ты невероятный? — не сдерживает Джонхан слов и это искренне удивляет. Юн не из тех, кто часто говорит комплименты, по правде говоря — никому кроме Сынчоля он их не говорит вообще.       Чхве ничего не отвечает, но тает в улыбке.       — А как там кофейня? — интересуется Юн, пока они оба продолжают собираться. В квартире у Джонхана вещей Сынчоля уже неприлично много и вовсе не потому, что сам Чхве так захотел (он может и хотел, но в этом не признается). Просто Джонхан обожает присваивать себе чужие вещи — так что сейчас у него есть уже несколько футболок Сынчоля, его тёплое красное худи и кепка. И нет, он не собирается всё это возвращать.       — Ничего, всё в порядке. Джун и Сынкван спокойно справятся вдвоём, пока нас нет.       Джонхан кивает. Он почти привык к своей новой должности хозяина кофейни, разобрался с документами и разрешил себе заходить туда реже. Всё спокойно, на его работников всегда можно положиться.       Позже они вместе едут в такси, Джонхан тревожно прячет руки в длинные рукава пиджака, только сейчас ему становится по-настоящему страшно. Снова небоскрёбы, люди, вспышки фотоаппаратов, суета и волнение. Он не помнит, что случилось в тот вечер отравления — то ли кетамин подействовал подобным образом, то ли мозг заботливо стёр всё это как травму. Сейчас же страшно, что в схожей атмосфере воспоминания начнут проступать, как болезненные серые флешбеки. Юн выдыхает, прикрывает глаза и умоляет себя быть спокойным. Нужно оставаться профессионалом и выполнять свою работу, несмотря на ментальное состояние. Нужно всегда выглядеть идеально — даже если хочется вывернуть себя наизнанку от тревоги. Отрепетированная улыбка, плавные шаги, стук каблуков.       — Я пойду в гримёрную. Встретимся перед афтепати, хорошо? — тихо просит Джонхан. Сынчоль отвечает коротким кивком головы и едва сдерживает себя, чтобы не взять Джонхана за руку. Нет, они на людях, нельзя, не сейчас. Они договорились быть осторожнее.

* * *

      Сынчоль ничего не понимает в моде. Он старается не клевать носом и не засыпать, когда мимо снова и снова проходят модели. Только во время выходов Джонхана он выглядит заинтересованным — глаза сразу горят каким-то восхищением, даже гордостью, на лице появляется глупая улыбка. Юн действительно профессионал. Сынчоль и раньше об этом знал, он даже пару раз смотрел несколько видео с модных показов, где Джонхан на подиуме. Но увидеть вживую это совсем другое.       — Ты потрясающий, — говорит Чхве уже позже, когда показ заканчивается и они встречаются вновь на афтепати в местном ресторане. Хочется долго-долго говорить, слов много, но все они будто недостаточны — такое восхищение не передать. Сынчоль теряется и просто любуется своим Сабом — этим искусством, его грацией и нежностью в каждом движении, кошачьей статью.       — Спасибо, — успевает сказать Юн и ему искренне неловко. Вокруг много людей — а ему сейчас нужно только остаться с Сынчолем наедине и больше никого и ничего не слышать. Знакомая обстановка вызывает тревогу. Снова официанты с подносами, вино в блестящих звонких бокалах, снова люди и голоса. Кажется, что все смотрят, все пожирают взглядами. Ведь это целое событие — Юн Джонхан в этот раз не один.       Сынчоль не был готов к такому вниманию. До этого он даже ни на секунду не задумался об этом. А теперь ловит на себе оценивающие взгляды и хочет исчезнуть. Здесь все — богатые и пафосные крысы, готовые выгрызть до рёбер в жажде новой жаркой сплетни. По крайней мере, так всё ощущается в первое время.       А ещё надо разговаривать. Много и долго говорить с незнакомыми людьми, знакомиться, называть своё имя снова и снова. От этого быстро начинает тошнить.       — Ох, нет, спасибо. Я не пью, — короткие слова официанту, смущенная улыбка у Сынчоля на лице. Он старается держаться рядом с Джонханом. Наблюдает за ним, смотрит за окружившими его людьми. Юн сразу решил, что не выпьет здесь ни глотка. Так будет безопаснее. Но Сынчоль всё равно следит. Если люди здесь решили его изучить — он изучит людей в ответ.       — Здравствуйте, — вдруг говорит мужчина в чёрном, подходя поближе. Сынчоль не понимает и не знает, кто это — и у него на лице отражается это непонимание. Джонхан же всегда выглядит так, будто знает здесь всех и каждого (хотя на самом деле он даже не помнит имён). Он приторно-вежлив, почтителен и учтив.       — Здравствуйте, — отвечает Юн. Сынчоль тоже приветственно кивает, но старается говорить тише и больше молчать. — Извините, мы… знакомы?       — Вы забыли? — и незнакомец улыбается с какой-то совершенно легкой простотой. В отличие от большинства людей здесь его внешний облик совершенно лишён пафоса. — Чон Вону.       Джонхан замирает, услышав это имя. Оно эхом тонет в тумане воспоминаний. Что-то знакомое, но в то же время далёкое, будто призрачное. Тело вдруг реагирует нахлынувшей тревогой, отрепетированный взгляд меняется, глаза пустеют. Сынчоль хмурится и не понимает, в чём дело — и лишь нежно касается плеча Джонхана в лёгком, будто случайном движении.       — Что-то не так? — шепчет Чхве Джонхану на ухо.       А незнакомец начинает говорить, его речь ровным потоком шумит на фоне:       — На сегодняшнем показе вы снова были прекрасны, — произносит Чон и делает глоток вина из бокала, что держит в руке. — Особенно был рад увидеть вас в том белом костюме с вуалью. Вам очень идёт белый цвет, вы знаете? Вы словно ангел.       Но Джонхан почти не слышит этих слов, только кивает и улыбается. В голове какой-то хаос, взрыв — старые воспоминания бьют волной, как крушащий всё на своём пути поток кадров. Вону, его улыбка, фотографии, этот голос, холодный уличный воздух. «Вы не могли бы принести мне бокал вина?»       Джонхан вспомнил.       Вспомнил тот вечер, когда выпил вино — красная терпкая жидкость, незаметно отравленная сильной дозой наркотика. И тот бокал принёс этот мужчина. Вону.       Джонхан не отвечает ничего Сынчолю, не может говорить. Воспоминания бьют по сознанию. Голова кружится.       — Извините, хочу выйти на воздух, простите… — говорит Джонхан и торопится уйти. Чон в ответ на это с лёгкой растерянностью пожимает плечами и беззлобно провожает взглядом. А Сынчоль в тревоге идёт следом.       — Что такое, Джонхан? Что-то случилось? Тебе нехорошо? — Чхве неосознанно осыпает вопросами, когда они выходят на открытую лоджию. Юн жадно дышит, дрожит, он побледнел. Сынчоль не заставляет отвечать — он обнимает, буквально даёт на себя опереться. Руки крепко сжимаются у Джонхана за спиной, грудь мерно и ровно вздымается. Спокойствие, запах вишни и табака. Юн разрешает себе в этом раствориться, тонет в тепле объятий и медленно приходит в себя. Ветер развевает волосы, от каждого выдоха растворяются облака пара. Сегодня здесь холодно, но это приводит в чувства.       — Этот Чон Вону. Мне кажется, он был здесь и в прошлый раз. Сынчоль, я…       — Ты что-то вспомнил?       — Не уверен, всё так странно, словно в немом полузабытом фильме. Я помню, как мы с ним разговаривали, я попросил его принести мне бокал вина. А дальше — пустота.       Джонхан растерянно смотрит в чужие глаза и видит во взгляде понимание, кипящее болью сочувствие. Сынчоль поглаживает Джонхана по спине, целует мягко в щеку.       — Хорошо, Джонхан-и. Я понимаю, почему ты так испугался, — Чхве старается говорить с понимающей теплотой и спокойствием. Ледяной самоконтроль сковывает его тело. Нужно пойти и разбить этому Вону его гнусное лицо — но нельзя, неправильно, не стоит. Всё слишком зыбко, странно. Просто пойти и ударить его будет глупо. Нужно удостовериться, что это действительно его вина.       — Не верю, что это он, нет… — шепчет Джонхан, будто рассуждает вслух. — Он выглядит таким простым и милым дурачком. Нет, не он, не могу поверить. Всё слишком странно, слишком…       — Хэ-э-й, я понимаю. Даже если это он, никто не тронет тебя, пока я здесь. Я не позволю никому даже приблизиться. Ты в безопасности. Я с тобой. Выдохни, хорошо?       — Х-хорошо… Но мне нужно отвлечься.

* * *

      Воздух на улице морозный до колкости кожи, щёки слегка покрасневшие, пальцы ломит ледяной болью. Они достаточно простояли на веранде. Сынчоль неизменно тёплый даже сейчас, а объятья с ним — самая успокаивающая вещь на свете. Джонхан отвлекается, улыбается и старается не дрожать.       — Давай вернёмся, здесь слишком холодно, — шепчет Сынчоль. Уйти от людей, спрятаться в спутанных коридорах небоскрёба. Юн ведёт за собой — шаги звучат каблуками по полу, в теле лёгкая нервозность и закипающее странное желание.       — Мы же хотели быть осторожнее, хэй, — бормочет Сынчоль между несдержанными поцелуями, пока лифт плавно опускается вниз. — Ты хочешь начать игру?       Игра — весёлое, короткое, немного забавное слово. Прежде они ещё не начинали сессию где-то помимо того ночного клуба.       — Да, Сынчоль. Да.       Короткий слог и жёсткое согласие. Они выходят из лифта, Джонхан знает, куда идти, где сейчас можно спрятаться. А внутри всё медленно закипает.       У Сынчоля глаза в таком освещении выглядят тёмными, почти чёрными, взгляд меняется, наполняясь железной уверенностью.       Дверь гримёрной медленно открывается — Юн медленно входит первым и счастливо улыбается, понимая — они здесь одни.       Сынчоль заходит следом.       Вскоре губы Джонхана уже искажает игривая ухмылка, в руках — чёрный глянцевый флакон-помада. Джонхан доволен и счастлив, грудь согревается предвкушением и желанием, глаза горят лисьей хитростью. Сынчоль напоминает льва, царапается когтями в цепких прикосновениях, мажет языком по голой нетронутой шее. Он наступает, делает шаги вперёд, заставляя свою жертву пятится назад. Юн упирается в гримерный столик и почти сразу чувствует, как сильные руки поднимают немного вверх и усаживают на гладкую поверхность. Теперь он улыбается ещё довольнее и обнажает свои белоснежные, очаровательно-мелкие зубки. Юн сжимает в руках помаду, сидит на гримерной стойке, немного тусклый свет освещает комнату. Сынчоль выжидает, он обожает заставлять Джонхана ждать.       — Что ты хочешь сделать? — тихий вопрос, снова львиное спокойствие и властная уверенность. В голосе Чхве, в его теле словно нет напряжения, хотя всё внутри давно ноет от желания.       — Я хочу твой галстук на своей шее, — шепчет Джонхан и тянет свои руки вперёд, но Сынчоль мгновенно останавливает взглядом. Рваным быстрым движением он сам оттягивает узел вниз, чтобы через голову стянуть свой чёрный галстук. Узкая полоска ткани вскоре обвивает Джонхану горло, Юн нетерпеливо сглатывает слюну и его кадык опускается, после плавно поднимаясь назад.       — Что ещё? — вопрос звучит почти как требование, но по правде говоря Сынчоль уже давно знает ответ. Он усмехается, когда смотрит на помаду в чужих руках.       Джонхан не отвечает, но его руки с характерным звуком открывают флакон, глаза безмолвно спрашивают разрешения. Сынчоль кивает. Медленные прикосновения, помада ровным аккуратным слоем ложится на чужие губы, когда Джонхан проводит по ним. Алый красный, словно кровь закрывает каждую трещинку губ. Сынчоль прежде никогда не видел себя с помадой, ему отчего-то странно, немного неловко. Но этот цвет ему идёт.       Джонхан знает, что скоро эта помада окажется на его коже. Поцелуями-пятнами отпечатается на ключицах, на шее, плечах. Может, именно этого он и хотел — быть покрытым отметинами, помадой, укусами и засосами. Быть отмеченным, принадлежащим своему Дому. Хотел носить на себе его клеймо.       — Я хочу, чтобы в этот раз ты был жёстким и грубым со мной, — просит Джонхан с открытостью, с уверенностью в голосе — и получает в ответ согласный кивок головы и довольную ухмылку. Игра начинается.       И Сынчоль сейчас так красив в этом образе. Белая рубашка с расстегнутыми первыми пуговицами оголяет шею, светло-персиковые волосы падают на лицо, чёрные брюки обтянули бёдра. Джонхану хочется взвыть.       — Посмотри мне в глаза, — просьба, приказ. Пальцы касаются подбородка, Чхве поднимает Джонхану голову, столкновение взглядов — сплетение, слияние подчинения и власти. Галстук на шее оказывается завязан чуть сильнее, но не душит — на мгновение Юн чувствует себя словно на привязи, на поводке, он готов завыть в просьбе о большем и почти урчит от последовавшего вскоре поцелуя. Помада почти безвкусна, но губы у Джонхана теперь тоже краснеют — алый красный остаётся как след от касания.       — Тебе нельзя прикасаться ко мне, — вновь звучит новый приказ, запрет. Ох, правила, управление, власть. Как же Джонхан скучал — сейчас он готов подчиняться, готов играть. В мыслях пролетают воспоминания, как кадры чёрно-белого кино — сухие сцены их прошлых сессий. Повязка на глазах, только чужой голос, страх, танцующий бешеным сердцебиением в груди. Юн помнит, каково это было. Он вспоминал об этом слишком часто. Но теперь Сынчоль другой. Он больше не ощущается пугающим незнакомцем, неясным экспериментом на одну ночь. Сейчас Сынчоль — почти родной, почти любимый, понятный до невозможности. Джонхан уже знает, как себя вести, как действовать. Он знает, какие прикосновения ему понравятся, какие места его тела особенно чувствительны. Близость и отсутствие контроля больше не пугают.       Сынчоль изводит, мучает, целует повсюду и напирает, прижимается ближе. Джонхан прислоняется спиной к зеркалу — это слегка обжигает приятным холодом. Жар чужого тела и дыхания становится мучителен.       Руки — не связанные, свободные, но прикасаться нельзя. Юн постукивает кончиками пальцев по деревянной поверхности столика, кажется, что кожу ломит, колит от желания. От жажды прикосновений. Поднять руку, расстегнуть все оставшиеся пуговицы на рубашке Сынчоля, провести ладонью по его груди, медленно спускаясь ниже. Но Джонхан останавливает себя и лишь нетерпеливо обнизывает губы, в глазах блестит немой вопрос — что дальше?..       — Ты должен быть тихим, чтобы нас никто не услышал, — следуют новые указания. — Постарайся сдерживать себя.       Юн кивает, тут же ощущая прикосновения — тёплые касания чужих рук к своей шее, и руки тянутся вниз, к плечам. Пиджак оказывается снят, теперь лишь тонкая шелковая рубашка закрывает тело. Видно, как вздымается грудь — дыхание уже немного сбилось, глотки воздуха теперь поверхностные, частые. Окончательно Джонхан теряет контроль от нового поцелуя: соприкоснувшиеся влажные губы, языки и общая слюна. И одновременно с поцелуем не кончаются прикосновения — руки у Сынчоля уверенные, сильные, опытные. Расстегивается пряжка ремня у Джонхана, молния его брюк — и Сынчоль обхватывает своей ладонью чужой член, ощутимо проводя вдоль длины. Джонхан от этого неосознанно забывается — лёгкий стон сразу слетает с его губ, а ноги напрягаются, тело в остервенении просит большего. Сынчоль усмехается.       — Ты же помнишь своё стоп-слово? — привычный вопрос.       — Полночь… — но Джонхан произносит это тихо, потерянно, почти шёпотом. Он опускает голову, непослушные волосы слегка закрывают лицо.       Сынчоль вдруг наклоняется — и теперь его язык касается чужой плоти. Он берёт в рот медленно, чуть втягивает щёки, помогает себе рукой. Мокро, много слюны, слышатся характерные чуть хлюпающие звуки, когда Сынчоль опускается и поднимается вверх, движет языком и иногда отдаляется, проводя по головке. Джонхан царапает ногтями поверхность гримёрной стойки, невольно роняет какие-то флаконы и подводки, лежащие по сторонам. Ему нельзя прикасаться, нельзя застонать — только теряться в этих чувствах, мучиться и наслаждаться. Он выдыхает, запрокинув голову назад — снова лёгкий, пьянящий холод зеркала. Здесь отражения повсюду — вдоль стен одни только столики с косметикой и гримёрными зеркалами. Посмотришь вперёд — увидишь себя в зеркале напротив. Юн закрывает глаза, пока тело неминуемо начинает дрожать, разорванное, разъяренное желанием.       Когда Сынчоль, наконец, отстраняется — то выглядит невыносимо хорошо. Щёки заалели лёгким румянцем, помада размазалась на лице, волосы растрепались в стороны. Огненно-колкий взгляд покрылся пеленой, на губах и языке остался чужой вкус.       Они оба тонут в новом поцелуе — Джонхан чувствует привкус своей смазки и стонет от этого мерзко-приятного извращения. Стон, кажется, выходит слишком громким, потому что уже в следующую секунду его наказывают, резко прерывая все прикосновения.       Руки Сынчоля хватают ткань галстука, повисшего на чужой шее, и притягивают за него ближе к себе. Дышать становится тяжелее.       — Я же просил быть тише, — в голосе нет злости и раздражения, всё то же спокойствие. Только в глазах мелькает отрешенность, почти разочарование, смешанное с непонятной хитростью. — Не заставляй меня затыкать тебе рот.       Джонхан ощущает, как вина покалывает кожу, и не произносит ни слова. Лишь легко кивает, пристально смотрит на Сынчоля жалобно, как провинившееся, но довольное животное.       — Сможешь подготовить себя сам? — и вновь улыбка-полумесяц на губах. На несколько секунд глаза у Джонхана расширяются в удивлении — он не ждал и не был готов к подобной просьбе. Но быстро пальцы сами тянутся вниз. Ему запрещено прикасаться к Сынчолю, но не запрещено прикасаться к себе — и это хорошо.       Жаркое смущение покалывает кожу, когда Джонхан вводит в себя пальцы. Это почти не причиняет боли, это приятно, но вместе с тем так неловко. Юн прикрывает глаза, чтобы не видеть своего отражения повсюду — и чтобы не столкнуться взглядом с чужими плотоядными глазами. Но Сынчоль смотрит — Юн ощущает на себе пристальный взгляд, пока медленно вводит и выводит пальцы. Приходится кусать губы, давиться сбитыми, рваными глотками воздуха. Глаза прикрыты — а в голове ничего, кроме чувств, похоти, желания и горячего стыда.       Юн убирает пальцы и открывает глаза только когда чувствует к себе новое, мягкое прикосновение. Его целуют в лоб, заправляют прядь волос за ухо — это обжигает внезапной, неуместной заботой и нежностью. Картинка кажется какой-то мутной, мозг затуманен — Джонхан растерянно смотрит на Сынчоля и только сейчас замечает, что он снял свой пиджак, расстегнул и приспустил свои идеальные отглаженные брюки.       — Ты молодец, — шепчет Чхве, — Хороший мальчик.       Эти слова заставляют растаять. Джонхан улыбается. Довольное искажение губ, будто пьяный взгляд, напрочь отключившийся разум. Только чувства.       Слышится шелест от упаковки презерватива.       — Сынчоль… Я не… Не смогу… Молчать… — с трудом выговаривает Джонхан. Он уже слишком распалился, уже совсем сходит с ума собственных пальцев, от чужих прикосновений, поцелуев, от мысли, что их в любой момент могут поймать, услышать.       — Я тебе помогу, — и Чхве говорит это с лёгкой усмешкой. У него самого от возбуждения чуть подкашиваются ноги, но самоконтроль всё ещё непоколебимо заставляет держаться. Он тянется к Джонхану, кладёт ладонь на его щёку — кожа кажется словно горячей. Но быстро это касание меняется — Сынчоль вновь дотрагивается к галстуку и, ослабив узел, поднимает его выше.       Чёрная полоса ткани теперь закрывает Джонхану рот. Этого всё ещё недостаточно, чтобы полностью сдержать любой звук, стон, но вместе с тем подобное помогает Джонхану помнить о необходимости быть тише.       Сынчоль медленно входит и сам не сдерживает короткого хриплого стона-выдоха. Он едва остаётся рациональным и мыслящим, всё внутри давно перепуталось диким желанием и гигантской, громадной привязанностью. Они слишком долго не играли, слишком давно не были вместе. Не стоило так надолго оставлять себя голодным — теперь желание настолько сильное, что страшно потерять контроль. В ответ на первый толчок Джонхан весь извивается и дрожит — ему ещё немного больно и вместе с тем до остервенения хорошо.       Сегодня Сынчоль груб — потому что слишком желал, слишком жаждал, изголодался. А Джонхан — просто потерявший, отдавший себя до чиста. Узел галстука быстро ослабевает, ткань попадает в рот и пропитывается слюной, мешает дышать. Юн прогибается в спине, подаётся вперед, даёт держать себя, держать своё тело, свои ноги. Хватка у Сынчоля сильная, чуть болезненная, когда он вцепляется в бедра и продолжает грубые и жёсткие фрикции. Колющая боль быстро туманит последние остатки ясного мышления, Юн старается оставаться тихим, закрывает себе руками рот и смотрит на Сынчоля мокрыми от проступивших слёз, затуманенными глазами.       Но подобная боль быстро сменяется наслаждением, когда Сынчоль находит правильный угол, когда снова целует повсюду. На его губах почти не осталась помады, она вся размазалась по чужой нежной коже, осталась красными следами на краю рубашки, растворилась во влажности несдержанных поцелуев. От резких, грубых толчков на гримерной стойке пошатываются предметы, стукаясь друг об друга, падая на пол. Но ни Джонхан, ни Сынчоль уже этого не замечают, для них обоих не осталось ничего, кроме чувств и ощущений, кроме воздуха, будто горячего вокруг, прикосновений — электрических молний, колючего удовольствия между ними, кроме жаркого румянца на щеках, разгоряченных тел.       Джонхан не хочет нежности — не сейчас и не в этот раз. Ему была нужна эта дикость, эта страсть и грубость, причиняющая боль и сладкое, терпкое наслаждение. Он счастлив и лишь немного мучается от необходимости сдерживать себя. Из-за галстука тяжело и неприятно глотать, слюна катится из левого уголка губ, всё тело сковывают дрожь и напряжение.       Они меняют позу — Сынчоль ненадолго выходит, его руки помогают Джонхану подняться. Ноги ватные и затёкшие, стоять тяжело, от каблуков всё неприятно ноет. Но Юн дает подхватить себя за бёдра вновь — он опирается руками на стойку и позволяет поставить себя раком. Грязно, пошло, но этого точно хочется. В зеркалах вокруг Юн всё ещё видит своё отражение. И вдруг раздаётся шлепок — удар ладонью по ягодицам, ещё один и ещё. Это финиш, кошмар, падение. Джонхан с силой сжимает челюсти, зажав в зубах злосчастный галстук — но сдержать от такого стоны он больше не способен. Теперь Сынчоль медленно входит вновь, продолжаются столь грубые толчки, перемешиваясь с внезапными и резкими шлепками по ягодицам. Удары лёгкие, но обжигают. Джонхан изо всех сил старается не закричать, крик ему запрещён, да и в голосе уже недостаточно сил. Раздаются лишь сдавленные, приглушенные и сдержанные стоны. От такого вдруг становится близок конец — и Сынчоль это понимает.       — Я не разрешал, — с сухой строгостью произносит он. У Джонхана подкашиваются ноги, он сильнее опирается на стойку, внутри всё пылает огнём. Ещё немного — и точно сорвешься прямиком в пламя.       — Сынчоль… Пожалуйста, я… — Юн умоляет и получает в ответ новый шлепок по левой ягодице — сильнее и ярче обычного. Боль расплывается по коже волной, все ощущения словно обостряются, становятся ещё сильнее. Голова кружится.       Чхве не потерял себя, он всё ещё полон контроля, он знает — этой боли Джонхан хотел, в этом он уже давно нуждался. Сынчоль смотрит в зеркало и видит, как Юн потерян и одновременно счастлив, чувствует, как всё его тело дрожит, мышцы сдаются от такого напряжения. Ещё немного — и Юн отключится, провалится в сабспейс, а этого не стоит допускать. Не здесь. Джонхан не сможет быстро прийти в себя. Так что прикосновения Сынчоля сменяются легкой нежностью, он проводит по горящей, красной коже ягодиц и больше не дарит Джонхану ударов. Было слишком рискованно и глупо впервые попробовать порку именно здесь.       Ритм теряется, Сынчоль чуть ускоряется и проваливается в сильный оргазм, из которого он быстро выбирается с усталостью и стонами.       Джонхан ощущает лёгкое облегчение, когда слышит и видит в зеркале, как лицо Дома на мгновение меняется в гримасе наслаждения. Юн улыбается. Его отпускают и разрешают повернуться, чуть выдохнуть и, мучительно сдерживаясь, ощутить тёплый поцелуй куда-то в шею, в ключицы и грудь. Сынчоль медленно опускается на колени и открывает рот — его мокрый высунутый язык просит только одного. Он медленно моргает, взглядом давая разрешение, и Джонхан хочет взвыть от такой картины.       Юн помогает себе рукой, чтобы излиться в чужой горячий рот. Нейтральный, чуть отдающий сладостью вкус. Сынчоль глотает и облизывает губы, его лицо теперь совсем испачкалось слюной, помадой и спермой.       Чхве поднимается на ноги, помогает Джонхану снять галстук, вытирает губы тыльной стороной руки.       — Ты в порядке?       — Да, — тихо отвечает Юн и тянет вперёд свою руку, ладонь застывает в нескольких сантиметрах от чужой щеки. — Можно?       Сынчоль не отвечает, лишь накрывает руку Джонхана своей, прижимая к собственному лицу. Теплота прикосновения согревает, а Юн лишь тянется ближе, прижимается к чужой груди. Уставшее, изнуренное тело ещё дрожит, слабость приятно расплывается по мышцам, вся энергия словно кончается.       — Так хотелось до тебя дотронуться, боже… — тихо и быстро шепчет Джонхан, в эту секунду кажется, что даже голос его ещё дрожит. Он погибает от возможности касаться — руки дотрагиваются до чужой шеи, губы целуют-кусают ключицы, Сынчоль от этого прикрывает глаза, пока сердце в груди всё ещё бешено бьётся, а дыхание никак не успокаивается. Они целуются, но с таким нежным, глубоким спокойствием, почти благодарностью, больше нет того прежнего огня, а языки лишь легко касаются друг друга. У Сынчоля раскрасневшиеся губы, покрытый липкой испариной лоб, у Джонхана в уголках глазах всё еще застывают слёзы.       — Тш-ш-ш, — слышится уже знакомый шёпот. Сынчоль замыкает свои объятья, ласково и мягко поглаживает Джонхана по спине. — Приходи в себя. Ты так старался, ты молодец.       От коротких слов похвалы Юн улыбается, краткая усмешка срывается с его губ, он вновь усмехается с самого себя, со своих чувств. Ему подарили это извращённое и дурацкое счастье, раньше он даже не знал, насколько сильно нуждался в подобном.       Они помогают друг другу привести себя в порядок — настолько, насколько это возможно в подобных условиях. Влажные салфетки, ватные диски, расчёска — на гримёрных столиках, к счастью, легко это найти. Юн уставшими непослушными пальцами застегивает верхние пуговицы своей рубашки, когда на глаза ему попадается отброшенный чуть раньше на столик галстук.       — Понравилось? — с улыбкой спрашивает Чхве, заметив чужой взгляд. Он быстро прячет мятый галстук в карман своих брюк.       Юн не успевает ничего сказать, только приоткрывает рот для ответа, как вдруг входная дверь резко открывается. Милая девушка-гримёрша сама словно пугается и вздрагивает от неожиданности, заметив в комнате малознакомых мужчин. Джонхана она уже явно видела раньше, а вот Сынчоль выглядит совсем чужим.       На несколько секунд все замирают, глупо хлопая глазами, и Юн первым прерывает эту нелепую сцену:       — Ох, извините, мы уже уходим, — совершенно легко и беззаботно произносит он и, подхватив с пола свой чёрный пиджак, уходит быстрыми шагами. Слышится стук его каблуков. У Сынчоля щеки предательски краснеют, ему вдруг отчего-то по неприятному стыдно, с губ бесконечно срываются пустые извинения.       — Извините, мы… Простите, да, эм-м-м, — неловко бормочет он, пока в спешке на ходу поправляет на себе одежду и быстрыми шагами проходит мимо девушки.       Юн хочет смеяться — всё так глупо, неловко, смешно. Он чувствует себя жутким хитрым мальчишкой, сотворившим пакость и не попавшимся.       — Зайди она на пару минут раньше, вот был бы кошмар, да? — говорит Юн, когда Сынчоль уже подходит ближе. Звучит тихий, немного нервный смех.

* * *

      — Я такой голодный и уставший, — позже жалуется Джонхан в такси. Они едут на задних сидениях, Юн роняет тяжёлую голову Сынчолю на плечо, вдыхает запах его липкой кожи. До квартиры ехать не так далеко, но машина, кажется, встала в пробке.       — Потерпи немного, — шепчет Чхве. Его глаза прикрыты, а голос совсем хриплый, вымотанный, почти сонный. На улице давно стемнело, время перевалило за полночь, никогда не спящий город жутко блестит огнями. Машины едва движутся, водитель — молчаливый, тихий парень то и дело устало вздыхает. Конец дня полон усталости.       Джонхан наигранно опускает уголки своих губ вниз в самой невинной и недовольной мордашке. Ему скучно, тело изнуренно ноет, хочется скорее принять душ, провалиться в мягкую кровать и не подниматься до самого утра. Они даже не обсуждали, что снова переночуют вместе — это стало чем-то совершенно привычным, нормальным.       Руки Джонхана уставшие, но неспокойные — он поглаживает Сынчолю колено, поднимается выше по внутренней стороне бедра, ощутимо массирует напряженные и уставшие мышцы. Губы тянутся к шее, легко мажут по коже, поцелуй расплывается мурашками. Юн медленно выдыхает, заставляя Сынчоля потерянно открыть глаза и сдаться чужому согревающему дыханию.       — Ты что делаешь? — и Чхве вопросительно изгибает бровь.       А Юн лишь улыбается, недолго смотрит — в глазах опьяняющие хитрые огоньки, на кончиках пальцев — снова адское желание касаться. Он целует Сынчоля за ухом, ощутимо кусает мочку, проходится напряженным языком по краю уха. Это щекотно, Сынчоль весь от этого съёживается, тяжело выдыхает ртом воздух.       Машина позади оглушительно давит на звуковой сигнал, водитель такси раздраженно жмет на газ — пробка чуть движется и оживает.       Джонхан чуть отвлекается, приоткрывает окно и вдыхает свежий ночной воздух. Медленно автомобиль всё же движется, постепенно выбираясь из ловушки, и, наконец, набирает скорость. Улицы проносятся мимо, на лицо Джонхану падает и часто сменяется яркий свет уличных фонарей, вывесок и реклам.       — Ты такой красивый, — тихо говорит Сынчоль и осторожно протягивает руку. Ладони переплетаются, это сахарно-сладко. Юн кусает чужое плечо через ткань пиджака и тихо хихикает, ему сейчас как-то по-особенному хорошо, свободно и счастливо. Все мрачные мысли растворились, остались где-то среди зеркал той гримёрной. Он не отвечает на комплимент словами, но смущенно прячет лицо в изгибе чужой шеи, снова целует, кусает, почти урчит и требует внимания. Сынчоль улыбается — на плечи железным грузом давит усталость, но вместе с тем сейчас хочется дышать, говорить, целоваться без конца и до боли в губах, давать прикасаться к себе, ловить улыбки, полные сахара с ванилью.       Джонхан — свет. Уставший солнечный лучик, лис с ядовитой хитростью и острыми клыками. Он хулиганит, лезет целоваться, прикасается повсюду, ёрзает на своём месте, выдыхает, рисует ногтями узоры на коже. Он первый целует Сынчоля в губы и приоткрывает рот, требуя нового соприкосновения языков, впуская в себя, вырывая у Чхве тихий-тихий сдержанный стон, потонувший где-то в горле. Сынчоль не может этому не сдаваться — ему нравится видеть Джонхана таким открытым, счастливым и назойливо-нежным.        А машина движется, замирает на светофорах, освещает дорогу глазами-фарами. Город живёт.       Они не заходят далеко — может, Джонхан бы хотел, но они оба слишком устали. Ещё несколько тёплых поцелуев, лёгкое колкое возбуждение — и этого хватит. Усталость, смешанная с нежностью и одержимым желанием.       — Не могу успокоиться, когда ты рядом, — лишь шепчет Джонхан на ухо и вновь невольно щекочет своим дыханием. Сынчоль улыбается, но не даёт себе потерять разум. Он старается незаметно следить за дорогой, за улицами, коротко посматривает на водителя и его руки, крепко сжимающие руль. В зеркале заднего вида иногда видны его уставшие глаза — и, кажется, мужчине совершенно всё равно на пассажиров.       Когда машина останавливается, Юн первым выходит. Он всё ещё улыбается и сияет, в глазах какое-то задумчивое счастье и мечтательность. Может, во всём виновата ночь — в темноте, в ночном городе всегда чуть легче дышать, а сердце сразу словно другое — немного более искреннее, свободное, чистое. А может дело просто в проведенном вместе дне — и в затуманенном глупыми чувствами разуме.       Юн больше не хочет думать ни о чём, ни о работе, ни о Вону. Все плохие мысли он осознанно и отчаянно отсекает.       Они снова держатся за руки. Джонхан идёт чуть впереди и тянет за собой, иногда оглядывается с улыбкой. Сынчоль счастлив, доволен и просто готов растаять. Поцелуи в лифте — хоть и глубокие, но без горечи страсти и без огня, просто слияние двух одержимых друг другом мужчин. Здание кажется спящим — кроме них здесь уже нет никого, только пустой коридор и двери, двери, двери. Джонхан не отстает — просит о поцелуях снова и снова, прижимает Сынчоля к стене, словно уже не хочет заходить домой. Зайдешь — и станешь ближе к концу этой ночи. А её так хочется продлить.       — Тш-ш-ш-ш, Ханни, спокойно, — говорит Сынчоль и все слова проникнуты теплом и нежностью. От очередного поцелуя он всё же отстраняется первым и приобнимает Джонхана за плечи, заставляя его идти рядом.       Они подходят к квартире Джонхана, осталось только прожать кнопки электронного пароля — щелчок — и можно, наконец, войти. Вот только они оба замирают перед дверью.       — Твою мать… Какого… — не сдерживает Сынчоль поражённых ругательств. Джонхан же просто напугано смотрит и не верит своим глазам.       На бежевой двери красной краской выведено мерзкое, растекшееся «ИЗВРАЩЕНЕЦ», надпись расплывается слогами от угла до угла двери. Где-то над ней, чуть выше уровня глаз виднеется приклеенный скотчем лист белой бумаги.       Сынчоль срывает его и щурится, вчитываясь:       «Ну что, Юн Джонхан, тебе понравилось моё угощение на прошлом афтепати? Поверь, в следующий я подберу такую дозу, что ты уже не очнешься. До встречи, сладкий мальчик».       Надпись напечатана каким-то типичным офисным шрифтом, бумага — стандартное белоснежное А4.       Юн закрывает рот руками, сдерживает напуганный и разозленный крик и просто пятится назад, к стене. Упирается в неё спиной и сползает вниз. Руки мгновенно начинают дрожать, сердце в груди колотится в бешеной схватке. Всё счастье и нежность, что так согревали ещё несколько минут назад, бесследно исчезают.       — Хан, хэй, Хан… Тише-тише, я здесь, — и Сынчоль садится на пол напротив, прижимая Джонхана к себе в свои крепкие и защищающие руки.       — Он б-был здесь… Он был… так бли-близко. Он знает, где я живу, где я… я… — и Юн заикается, старая детская напасть терзает вновь, а страх пленяет дикой дрожью. Перед глазами всё неприятно мутнеет.       — Джонхан, я вызову полицию. Это открытая угроза, мы не может оставить всё так, — и руки Сынчоля тянутся в карман за телефоном. Голос спокоен, но внутренне — хочется разорвать себя от страха и кричащей пламенем злобы.