Heartbeat

      Удары сердца складываются в ритм, твёрдо грохочут где-то в груди. Мелодичное, живое повторение. Тук-тук-тук. Всё подчиняется этому звуку, люди живут ритмом своих сердец. Ритм подчиняет собой всё. Секс, ходьба, бег, драка — ритм важнее всего.       Сынчоль выучил биение чужого сердца. Он его себе подчинил.       Он считает — один, два, три, четыре, пять… сто тридцать в минуту. Пальцы прижаты к чужой сонной артерии. Мелкие, быстрые удары, сердце, опьянённое адреналином. Джонхан на коленях — смотрит полупустым и стеклянным взглядом, руки связаны за спиной, тело обнажено — изнуренное, кричащее, липкое. Грудь вздымается и опускается в неровных рваных вздохах, внутри всё словно дрожит. С улыбкой Сынчоль убирает пальцы — в его мыслях всё ещё кружится чужое сердцебиение, он обожает это, обожает слышать чужой пульс, замечая, как он ускоряется.       — Чего ты хочешь? — и Чхве не продолжит, пока не услышит ответ.       Юн нерешительно сглатывает слюну.       — Любое твоё желание, Джонхан. Ты знаешь, что я никогда не стану осуждать тебя.        Юн прикрывает глаза, кивает, выдыхая воздух. Он уже давно понял, о чём хочет попросить.       — Я хочу, чтобы ты причинил мне боль. Хочу, чтобы ты избивал меня, пока я не попрошу прекратить, — и глаза всё ещё закрыты. Он открывает их только когда ощущает внезапное, но мягкое прикосновение к своему подбородку — Сынчоль наклоняется, заставляя Джонхана поднять голову и посмотреть в глаза.       — Ты уверен?       — Да. Если будет слишком, я остановлю тебя. Я помню слово. Полночь. Я помню. Всё хорошо, — голос звучит почти спокойно, уверенно.       Сынчоль щурится и недолго молчит, мысленно принимая решение. Он вспоминает о прошлом — их первая сессия, страх и дрожь в теле Саба, напуганный взгляд, растерянные прикосновения. Тогда Джонхан выглядел гораздо более потерянным, смущённым и стыдливым, чем сейчас.       И теперь он снова в этом клубе, снова связанный, снова на коленях. Они вернулись к прошлому, сделав круг, и оба изменились, не осознавая этого. Сынчоль не разрешает себе задумываться о том, как изменился сам.       Он отходит в сторону — знакомый звук шагов в тишине, скрип дверцы шкафа. Сынчоль знает, как должен действовать, он делал это уже сотни раз — с женщинами, с мужчинами, неважно. Его действия не меняются — выбрать нужный стафф, игрушки и смазку, подготовить, изнуряя нижнего ожиданием. Но с Джонханом весь сценарий рушится уже на этапе кожаных перчаток. Сынчоль всегда надевает их, он не любит прикасаться к чужой коже напрямую — может, это брезгливость, защита, он никогда не пытался понять ответ. Но это всегда было так: костюм, перчатки, сухой спокойный голос, равнодушие. Со временем всё стало просто обычной работой — отрепетированной, заученной. Меняются люди, клиенты сменяют друг друга — а действия остаются прежними, и чувства — никогда не меняются.       С Джонханом вышло иначе. Их слишком быстро и легко занесло в водоворот из мучительной страсти, жадности, желания и нарушения всех правил. И самое отвратительное — теперь они оба не могут остановиться.       Сынчоль выбирает чёрный тонкий стек с небольшой лопаткой на конце. Он надевает петлю от него на своё запястье, бросает задумчивый и тяжёлый взгляд на Джонхана, всё еще смиренно ожидающего в стороне. Тонкое, худое тело, нетронутая светлая кожа с россыпью мелких родинок, чистота и смирение. Внутри болью колется неприятное сомнение — стоит ли? Чхве умеет делать больно, он знает техники, правила, у него достаточно опыта, чтобы провести сессию хорошо и достойно. Но правильно ли будет сделать это сейчас? Но Сынчоль соглашается.       Он возвращается к Джонхану и почти сразу, не подходя близко, прикасается к нему кожаным окончанием стека. Проводит им вдоль ключиц, скользит от левого плеча вниз по руке — мягко, будто дразнясь, играя. Он видит, как кожа Джонхана отвечает на это мурашками.       Сынчоль уже ударял Джонхана тогда, на тренировках по боксу. Но это было чем-то другим, чем-то обычным, обыденным, нормальным. Со временем Юн научился и сам хорошо бить в ответ — их драка, бой всегда заканчивался поцелуями с привкусом крови, усталыми улыбками и блеском пота на лицах. Сейчас же — всё стало немного безумным, каким-то нестройным, внезапным. Ещё несколько дней назад дверь Джонхана разукрасили мерзкими надписями, оставили записку с угрозами, открыто пригрозили уничтожить. Ещё совсем недавно полиция осматривала квартиру, опрашивала соседей, злилась на неработающие на этаже камеры. Это всё ещё не отгремело — у каждого внутри какая-то кромешная тьма, катастрофа, разочарование. Страх оплетает паутиной Джонхану рёбра, протискивается нитями сквозь кости, протекает к сердцу. Ему страшно, стыдно и до невозможности больно. Но всё, чего он теперь хочет — чтобы стало ещё больнее.       Чхве знает, как это работает. Тебе плохо — и ты просишь причинить себе ещё большую боль, чтобы после почувствовать себя лучше. Обменять психологическую боль на физическую. Заставить зашкаливать эндорфины, выпить залпом гормональный коктейль удовольствия и страха. Сынчоль знает, да. Он сам Джонхана этому научил, сам рассказал ему, как всё устроено. Но теперь он смотрит на это дрожащее от прикосновений тело — и ощущает вину. Вину, которую сейчас приходится в себе подавить.       — Ты должен глубоко дышать. Вдох, я ударяю, и ты выдыхаешь. Понял?       Джонхан кивает.       Вдох.       Сынчоль лишь слегка замахивается, но этого достаточно, чтобы в тишине прозвучал свист. Звук кажется таким громким, что почти оглушает — так слышится Джонхану, но уже в следующую секунду новый звук пронзает слух насквозь. Удар лопатки стека по спине, резкий, болезненный. Юн был уверен, что всё будет слабее — боль поражает его своей силой. Кожа горит.       Выдох.       Сынчоль ходит вокруг — шаги, шаги, шаги. Страшно, неясно, с какой стороны прозвучит новый удар. Но Джонхан улыбается.       Эта улыбка быстро пропадает с его губ, когда Чхве внезапно приближается, наклоняется и нависает сверху, а его свободная рука вдруг резко хватает и тянет за волосы. Джонхан не вскрикивает, лишь слегка шипит в ответ — ему хочется инстинктивно, неосознанно сощуриться, прикрыть глаза и приподняться на коленях, чтобы волосы оттягивались не так сильно. Но он замирает, почти не двигается. Глаза смотрят снизу-вверх, и в них лишь благоговейное обожание и слёзы. Сынчоль ударяет вновь, но не стеком — тот повисает петлёй на запястье. Гремит в тишине хлёсткий удар по лицу, пощёчина. В одну щёку, затем в другую. И вновь. Снова. Кожа сразу краснеет, лицо вдруг кажется горячим. Когда удары прекращаются, Дом и Саб замирают в сантиметрах друг от друга, лицом к лицу. Юн движется лишь на несколько миллиметров вперёд, умоляя о поцелуе, губы почти соприкасаются, но Сынчоль резко отпускает и отстраняется в сторону.       От такой резкости Джонхан теряет дыхание, теряет равновесие, пошатывается. Мысленно он благодарит Сынчоля за то, что тот не продолжает — он позволяет прийти в себя, осмыслить свои ощущения. Мозг сходит с ума, велит бежать, спасать себя. Мозг не понимает, что не находится в опасности. Он защищает, заботится — взводит всё тело в режим побега, ускоряет сердцебиение, посылает силы. Но Джонхан неправильный, нехороший, нездоровый. Потому что он не убежит, не спрячется, а лишь попросит о новом ударе.       — Ещё, Сынчоль. Продолжай.       Чхве не улыбается, не усмехается в ответ, не продолжает сразу. Он с ловкостью крутит в руках тонкий стержень-стек и ставит перед Джонханом стул. Садится на него, широко расставив ноги в стороны — искусственно-расслабленный, наигранно-уверенный в себе.       Стек достаточно длинный, чтобы дотянуться до Джонхана даже в таком положении. Сынчоль скользит концом по чужому горлу — в ответ на это Юн нетерпеливо сглатывает, кадыком толкая кожаную лопасть.       — Повернись ко мне спиной и наклонись, я ударю тебя по ягодицам, — приказ. Джонхан подчиняется.       Новые удары в ягодицы со временем ощущаются иначе — разгоряченная кожа привыкает, тело принимает происходящее, отчаянно сопротивляясь боли. Становится хорошо — почти приятно, несмотря на то, как всё краснеет и горит. Сынчоль соблюдает ритм, следит за чужим дыханием, делает паузы, всё выполняет правильно, как научился когда-то давно.       Свист стека, шум от ударов прерывается раздавшимся в тишине голосом. Говорить трудно, во рту пересохло, голос отчего-то охрип:       — Сильнее, Сынчоль. Ты должен быть жёстче, пожалуйста. Не жалей меня.       Потому что на самом деле Джонхан сегодня не хочет ни удовольствия, ни сабспейса, а только боли. Обычной физической боли, заглушающей дыру в груди.       Стек хорош тем, что ударяет, не рассекая кожи. Никакой крови, следов, отметин. Лишь покраснения, что быстро пропадут. Сынчоль умеет бить, не оставляя даже синяков. Он не может оставить на этой коже ни раны, ни шрама — это единственное правило, что ещё осталось незыблемым, нетронутым, перейти через которое значит предать себя.       Чхве подходит ближе, каблуки туфель стучат по полу — он вдруг пихает Джонхана коленом в грудь, заставляя того упасть на спину — резко, неудобно, болезненно. Завязанные руки, прижатые весом собственного тела, быстро начинают неметь. И Сынчоль не медлит — его лакированный чёрный ботинок останавливается на чужом теле. Это почти унизительно.       — Сынчоль, я… Я… — Юн даже не понимает, что должен сказать, что происходит, всё путается, перемешивается в мыслях.       — Тихо.       Вжатый в пол, раскрасневшийся, обожжённый ударами Джонхан только смотрит в чужие глаза. В них — темнота, словно отстраненность и равнодушие, почти злоба. Это пугает. Юн выучил взгляд Сынчоля — милое очарование, смущение и нежность, когда они вне сессии; жёсткость и лишающая дыхания власть во время практик. Джонхан запомнил, заучил — но сейчас он видит в чужих глазах нечто новое. И это страшно. Сынчоль отходит, чтобы после высоко замахнуться и ударить — стеком поражает мягкие бёдра. Юн впервые за всю сессию так громко вскрикивает — это уже не просто тяжёлый вздох, шипение, стон, а настоящий крик. Боль затмевает собой всё. Три удара сердца — и новый удар. И ещё один.       Джонхан не замечает, как вскрикивает снова, не видит, как Сынчоль ушёл в сторону, не понимает, что происходит. Он словно теряет себя — похоже на обморок, но всё ещё сознание, только мир теперь — приглушённый и мутный. Боль. Боль. Ничего, кроме боли. С себя хочется содрать кожу. Слёзы сами бегут из глаз, стекая из уголков к вискам, проступает холодный пот. Дышать тяжело. Юн в эту секунду себя ненавидит, потому что одновременно с такой пламенной и адской болью внизу живота скручивается странное, стыдное возбуждение. Полный кошмар.       Пауза. Джонхан дышит, шипит, сжимается, перевернувшись набок. Он чувствует присутствие Сынчоля где-то совсем близко, но не открывает глаз. Руки внезапно становятся свободны — их развязывают, целуют нежные запястья, поглаживают по плечам, успокаивают, ласкают. Но у Джонхана эта нежность вызывает только раздражение.       — Продолжай, Сынчоль. Продолжай, — начинает Юн умолять, когда волна боли окончательно стихает. Нужно ещё, ещё. Он заслужил.       — Нет, — голос звучит строго.       — Что?       — Нет, — повторяет Сынчоль, поражаясь чужому упрямству, жестокости, ненависти. Он садится на пол, тяжело дыша — собственное тело ноет от напряжения, самоконтроля.       — Прошу, продолжи. Я в порядке, правда, я… — слова сыплются и сыплются. Джонхан чувствует себя жалким.       — Полночь, — Сынчоль впервые произносит стоп-слово.       Всё кончено.       Юн знает — что-то пошло не так, что-то было неправильно. Но сейчас ему всё равно. Он обмякает, резко лишается последних сил — лишь позволяет Сынчолю прикасаться к себе, словно к полой фарфоровой кукле. Чхве помогает подняться, дойти до кровати. Он стирает влажным полотенцем с чужой кожи пот, обрабатывает мазью покрасневшие от ударов участки. Он целует, мажет языком по плечам, ключицам, по давно остывшим от пощёчин мягким щёчкам. Юн приходит в себя, прижимаясь к чужой груди, позволяя себя обнять.       — Отдохни, мы позже обсудим случившееся, — бросает Сынчоль прежде чем выйти из комнаты. Юн провожает взглядом, веки кажутся тяжёлыми, тело — словно чужим.

* * *

      — Мне показалось или я слышал крики из твоей комнаты? Обычно ты со своими тихий… — бормочет Мингю расслабленно и спокойно. Он немного пьян и, кажется, пробил себе новый пирсинг — лабрет в середине нижней губы. Все его поцелуи теперь чуть отдают металлом.       Они давно не виделись. Сынчоль стал слишком редко сюда приезжать.       — Что-то случилось?       Мингю хоть и не самый внимательный, но не дурак — он тоже давно запомнил, как выглядит привычный взгляд Сынчоля. И сейчас его глаза точно совсем другие.       Чхве как обычно курит, дым выдыхает через нос. Снова ночь, снова нелепые разговоры за сигаретами под окнами ночного клуба. История замкнулась.       — Кажется, я почти потерял контроль, — сухо отвечает Сынчоль.       — Что?! — от удивления Мингю роняет сигарету и, тихо выругавшись, тушит ее ботинком. — Что ты сказал? Как так, что произошло, что…       — Ты когда-нибудь жалел о том, что сделал со своим Сабмиссивом? — перебивает Чхве, отвечая вопросом.       — Я? Нет, нет… Обычно все уходят довольные, с чего мы мне жалеть? — и Ким даже не задумывается ни на секунду, у него нет об этом сомнений, тяжёлых и томных переживаний. Это просто работа — и он хорошо с ней справляется, соблюдает правила. — Подожди. Ты же не… Не перешёл границу? Твой Саб в порядке? Всё хорошо? Я могу помочь?       Мингю, безусловно, хороший коллега и друг, но сейчас это ощущается немного неуместным. Сынчоль знает, что не сможет объяснить свои переживания и мысли, он сам ещё не до конца всё осознал.       — Я всегда считал, что мы, как Доминанты, исполняем желания наших Сабмиссивов, делаем всё, чтобы доставить им удовольствие. Даже если иногда достижение наслаждения предполагает причинение боли, мы всё равно идём на это. Или сами тоже получаем от такого удовольствие. Если всё происходит по обоюдному желанию, согласию, с соблюдением правил предосторожности, техники безопасности… Если оба поступают, исходя из желаний друг друга и явного согласия, то всё будет хорошо.       — Да, да, Сынчоль, всё так и есть. Не понимаю, к чему ты ведёшь… — Мингю искренне старается вникнуть, понять, он даже приближается поближе, морщится, вслушивается в каждое слово.       — Но что, если Саб, сам того не осознавая, искренне пожелает себе плохого? Потребует уничтожить себя. Что, если его желание боли будет продиктовано не мазохизмом и наслаждением, а жаждой наказать себя, ненавистью к себе, стыдом, эмоциональной болью… Правильно ли будет в таком случае соглашаться Доминанту исполнять его желания?       — Ну ты и загрузился, пиздец, — устало произносит Ким, у него от чужих слов пьяная голова почти готова взорваться. — Может, я не совсем понимаю, что ты несёшь, но мне кажется мы, как более эмоционально-стабильные партнёры, должны всегда отслеживать состояние своих нижних. И цель их желаний понимать и оценивать тоже. Иначе так и психику сломать человеку можно.       — Ты прав, да, Мингю, — и Сынчоль затягивается сигаретой в последний раз, чтобы после с шипением потушить её о внутреннюю сторону своей ладони. На коже кругом расцветает ожог. — А я потерял контроль и своего мальчика почти уничтожил. Хоть он и сам просил меня об этом.       Не дожидаясь слов в ответ, Сынчоль разворачивается и молчаливо уходит. Он возвращается в комнату, бросая взгляд на спящего Джонхана — у него ресницы дрожат во сне, а вдохи и выдохи такие мелкие и тихие, что почти незаметны.       Оставшаяся ночь ощущается как выход из жуткого боя. Проигрыш. Во рту привкус горечи, тоска всегда горько-солёная на вкус.       

* * *

      — Доброе утро, — слышит Джонхан, стоит только открыть глаза. Он не сразу осознаёт, где находится, и щурится — глаза опухшие, болят, всё вокруг кажется мутным, свет ослепляет.       Сынчоль приглушает освещение, оставляя только одну лампу у кровати. Здесь, в подвальном помещении клуба ни в одной комнате нет окон, нет солнца, только неоновые ленты по периметру, гирлянды и лампы. Душно и не хватает воздуха, в горле пересохло, каждое движение отзывается болью в мышцах. Юн слегка морщится, когда садится на кровати, прикрывая своё всё ещё обнажённое тело тонким одеялом.       — Доброе, — потерянно произносит Джонхан. Он такой разбитый — и физически, и морально, сил словно нет вообще, даже просто сидеть тяжело. Он давит из себя кривую улыбку, кашляет и прячет взгляд. Вспоминать о вчерашнем не хочется, но промолчать об этом нельзя.       Сынчоль медлит. Не понимает, должен ли заговорить сейчас — поймать случившееся по горячим следам, обсудить сразу или дать друг другу время. Он сам почти не спал — лишь на пару часов неосознанно задремал под утро, а в остальное время бесконечно думал, думал, думал. Он всегда такой — изводит себя рефлексией, мыслями, обдумывает каждую деталь. Это и достоинство, и проклятие.       Чхве ненадолго отходит, возвращаясь назад со стаканом воды и блестящим серебряным блистером таблеток — видимо, обезбол. Джонхан послушно выпивает и благодарит взглядом.       — Сынчоль, послушай, я… Извини, я… — Юн пытается первым начать диалог, потому что это напряженное молчание кажется слишком невыносимым.       — Подожди, — прерывает Чхве. Он осторожно садится радом с Джонханом на край кровати, целует его в лоб. Теплота и нежность этого прикосновения кажутся неожиданными, немного неуместными, но помогают Джонхану выдохнуть с облегчением, чуть расслабиться.       — Всё в порядке. Я не сержусь, — добавляет Чхве, очевидно заметив напряжение и осторожность в чужом голосе и взгляде. Юн сразу легко улыбается в ответ. — Давай я сделаю кофе, и мы всё спокойно обсудим, хорошо?       Джонхан выдыхает. Пока Сынчоль уходит к кофейному автомату в холле, Юн одевается, умывается. Видит в зеркале ванной своё уставшее, пугающе изнурённое лицо. Кожа ягодиц и щек все еще отвечает болью на прикосновения, на коже бёдер застыли красные кровоподтёки. Юн выдыхает. Он больше не может понять, как был способен вчера на такое.       — Джонхан? — слышится знакомый голос. Сынчоль ставит два бумажных стаканчика на прикроватную тумбу. Аромат кофе наполняет маленькую комнату.       — Иду, — торопится Юн вернуться. Он в белой футболке «Balenciaga», мягких серых штанах — в том, в чём вчера вечером сюда приехал.       Снова неловкая пауза. Сынчоль столько раз обдумывал, как начать разговор, а теперь все слова кажутся скомканными, недостаточными и пустыми. Он снова тянется к Джонхану, чтобы легко поцеловать его в щёки — застыть тёплыми губами на коже, будто извиняясь.       — Сынчоль, я… Вчера я перегнул палку, это всё я. Правда. Не знаю, что на меня нашло. Мне не стоило вообще сюда приезжать, я… я… После всех этих событий со сталкером, отравлений, преследований, угроз… Я словно сам не свой. Не знаю, вчера меня словно переклинило…       — Ты хотел наказать себя, верно?       Джонхан на секунду застывает, поражённый чужим вопросом. Попадание прямо в цель. До этого момента Юн сам не осознавал это о себе.       — Да. Наверное, да.       Чхве недолго молчит, делая мелкие глотки горячего американо. Каждая секунда кажется долгой, тягучей.       — Это всё из-за того, что сделал сталкер? Надпись «извращенец» на твоей двери, угрозы. Из-за его действий ты почувствовал, что твои желания и наша с тобой связь — это что-то плохое и грязное. Что-то, за что ты заслуживаешь наказания, — рассуждает Сынчоль, мысли плохо и медленно крутятся у него в голове, но постепенно всё складывается в единую картину. Он смотрит на Джонхана и замечает, как у него от смущения покраснело лицо.       — Тебе стыдно? — удивленно спрашивает Чхве, а Юн лишь прячет взгляд, утыкаясь в собственное отражение на поверхности кофе. Говорить о таком всё ещё тяжело. — Что ты чувствуешь?       — Я… — Юн прикусывает губу, смотрит в сторону. Он ненавидит такие разговоры даже несмотря на то, что после них всегда становится легче. Может поэтому вместо адекватной психотерапии он выбрал БДСМ-сессии — нездорово, но хотя бы не нужно много говорить. По крайней мере, раньше Джонхан так думал. Впрочем, оказалось, что для комфортной, доверительной и сильной связи с Домом говорить придётся даже больше, чем с любым психологом. Юн устало вздыхает.       — Когда я увидел тогда эту надпись — «извращенец», меня словно укололо изнутри. Будто кто-то ткнул меня прямиком в дерьмо, которое я натворил и не хотел замечать. Я забыл, что для большинства людей мои взгляды, мои… вкусы в сексе могут показаться извращёнными. С тобой было так хорошо, так потрясающе, что я совсем потерялся в том, что я делаю. И когда сталкер сделал это, я словно… очнулся. Стало стыдно, ужасно стыдно. Я хотел наказания, хотел, чтобы мне было плохо, и…       — Ты решил, что боль в этом поможет, — Сынчоль произносит это, отставляет полупустой стакан с кофе в сторону и впервые улыбается. Он наконец-то всё понял. — Ты решил наказать себя за то, что забыл об общественном мнении и погрузился в удовольствие и страсть. Решил сделать себе больно за то, что забылся, за то, что испытал наслаждение. Ты всё ещё считаешь, что наша связь — грязная и извращённая. Кто внушил тебе все эти предрассудки?       — Что? — Джонхан понимает всё сказанное, соглашается и удивляется одновременно. Это словно инсайт, осознание, резкое понимание новых фактов о самом себе. Он не задумывался о подобном — просто действовал, полагаясь на чувства. А теперь Сынчоль так легко разложил всё по полочкам. Как может он понимать своего Саба лучше, чем Саб понимает себя?       — Как мне наконец убедить тебя, что влечение ко мне — это не что-то стыдное, плохое, грязное и заслуживающее наказания? Нет ничего извращённого в том, чтобы получить удовольствие. Неважно, каким именно способом ты это делаешь, если всё происходит по согласию и не причиняет вреда никому другому.       — Сынчоль… — Джонхан закатывает глаза и наигранно громко вздыхает. — Если бы я знал, что ты такой диванный психолог, то слинял бы раньше, чем ты проснулся.       Юн коротко смеется, нервно делает пару глотков, морщится от горечи и смущённо продолжает говорить.       — Я не знаю. Умом я понимаю, что ты прав, что нет ничего стыдного и плохого в том, что мы делаем. Но иногда меня всё ещё переклинивает, триггерит, я… Не знаю. Не понимаю, что мне с этим сделать.       — Ничего, мы разберёмся. Тебе нужно время. Думаю, вся эта ситуация со сталкером и правда сильно тебя пошатнула, — и Сынчоль мягко целует Джонхана в губы — лёгкий утренний поцелуй с ароматом кофе и непрожёванных чувств. — Но всё же, что к этому привело? Родители?       — А? — Джонхан впервые задумывается о таком. — Может… мама? У нас дома говорить о сексе было запрещено. Помню случай, как лет в пятнадцать меня поймали на мастурбации. Мама кричала и била меня по рукам, говорила, как это мерзко, плохо и я не должен этим заниматься. Я чувствовал себя таким отвратительным тогда.       — Серьёзно? — Сынчоль не может сдержать поражённого возгласа. Брови в шоке взметаются вверх. — Бить по рукам подростка в пубертате за то, что от взрыва гормонов он испытывает желание и пытается себе помочь… Какой кошмар, Джонхан. Как ты… как ты в итоге справлялся с этим?       — Справлялся? Не знаю. Тогда мне казалось, что моя мама права. Я только в универе начал заниматься сексом, первый раз у меня был в 21. А от мастурбации я до сих пор чувствую себя мерзким и грязным.       — Хан… Мне так жаль, ты этого не заслужил, — Сынчоль тянется ближе, заключая Джонхана в объятья, с сочувствием поглаживая его по спине. Юн в этот момент только сидит, в удивлении осознавая всё сказанное и мысленно складывая детали в единое целое. Он действительно не понимал, насколько позиция родителей повлияла на собственную сексуальность.       — И теперь, чувствуя удовольствие, ты ощущаешь стыд и хочешь наказать себя. Вот почему тебе нравится боль, — спустя паузу добавляет Сынчоль, как вывод, а Юн лишь кивает в ответ. Он приземляет голову на чужое плечо, закрывает глаза. Прошедшие дни, кажется, оказались слишком тяжёлыми — внутри всё словно перемолото в мясорубке, смешано в хаосе. Только сейчас, после этого разговора с Сынчолем Юн ощущает облегчение. Всё стало немного правильнее, понятнее, яснее. Но всё ещё страшно.       — Не хочу возвращаться домой. Я больше не чувствую себя там в безопасности.       Джонхан впервые признаётся себе в этом. Он упрямо отказался переехать сразу после угроз от сталкера, не захотел собирать снова вещи, только отмыл с двери мерзкую надпись и сделал вид, что ничего не произошло. А теперь, похоже, сохранять спокойствие и равнодушие больше не получается.       — Переезжай ко мне? Может, на первое время, пока всё не разрешится.       В первые секунды глаза у Джонхана расширяются в удивлении, но это выражение лица быстро сменяется лёгкой, усталой улыбкой. Глубоко в душе он сам наделся на то, что Сынчоль предложит подобное, потому что он — единственный, с кем Юн сейчас правда чувствует себя спокойно.       — Хорошо.       Сынчоль улыбается в ответ, вновь подарив Джонхану короткий поцелуй в потрескавшиеся губы. Глядя ему в глаза, он тихим голосом добавляет:       — И насчёт вчерашнего. Это моя вина. Я должен был сразу увидеть, что ты не в порядке, и не начинать сессию. Мне не стоило идти на поводу у твоих просьб и… Я почти потерял контроль, это было неправильно с моей стороны. Этого больше не повторится. Прости.       Джонхан ничего не отвечает — он не считает произошедшее ужасным, не находит в случившемся чужой вины. Он сам попросил себя ударить — он сам этого требовал.       — Всё хорошо.

* * *

      У Сынчоля маленькая квартира-студия, вся заставленная вещами. Плакаты на стенах — постеры фильмов, рок-группы, к-поп; полки заполнены книгами, статуэтками, рамками с фотографиями; небольшая кровать и крохотный кухонный островок, за которым явно часто готовят. Компьютерный стол обустроен, как у стереотипного геймера — неоново-фиолетовые светильники, крутое мягкое компьютерное кресло, несколько мониторов, корпус ПК совсем беззвучный и светится изнутри синим, подставка для наушников и для геймпада тоже в тепло-синих тонах.       — У тебя здесь настоящий геймерский сетап… — невольно произносит Джонхан, давясь восхищением. Он в играх ничего не понимает от слова совсем, но все эти оформленные игровые столы находит просто эстетически красивыми. — Вау.       — А? — Сынчоль смущенно улыбается. Он ставит одну из коробок с вещами Джонхана на пол и неловко почесывает затылок. — Да, я... играю иногда.       Юн только коротко посмеивается, заметив чужое смущение.       — Ты не против, если я здесь осмотрюсь? У тебя так много вещей…       — Нет, не против. Чувствуй себя как дома.       — По правде говоря, я думал, что твоя квартира будет другой… — рассуждает Джонхан, рассматривая всё вокруг. Он проводит пальцами по корешкам книг, вскользь пробежавшись глазами по названиям — какие-то незнакомые авторы, что-то из фэнтези, научной фантастики и, кажется, любовных романов? Неожиданно.       — Думал, что здесь будет комната с красными стенами, вся в секс-игрушках, плётках и крючках для бондажа? — Чхве посмеивается, — или холостяцкая захламлённая берлога?       — Вроде того, — спокойно отвечает Юн, но тоже улыбается без конца. На одной из полок Юн видит фотографию в белой рамке — на ней маленький очаровательный мальчик в чёрном важном костюме, со скрипкой в руках.       — Это ты? Ты играешь на скрипке?       — Немного.       Сынчоль снова краснеет в смущении, вдруг становится как-то неловко. Он столько раз был у Джонхана дома и это не доставляло смущения и проблем — его квартира всегда было полупустой, необжитой, не ощущалась, как дом. У Сынчоля же всё иначе — впустить кого-то вот так в свой обустроенный до мелочей сычевальный уголок, позволить трогать и рассматривать свои вещи, дать пространство и право — жить здесь, занять место — всё равно что впустить в себя. Как-то странно, интимно, немного пугающе.       — Кажется, я очень многого не знаю о тебе.       Слова Джонхана вдруг проникнуты какой-то горечью и почти грустью. Он лишь сейчас осознаёт, как мало на самом деле они знают друг друга. Стены, выстроенные, как защита, эмоциональная дистанция — ощущаются до сих пор. Что за человек Сынчоль? Кто он? Какой он? Что любит, как проводит свои дни? Всё кажется неясным.       — Всё впереди, — отвечает Сынчоль.

* * *

      — Вы с Сынчолем что… Что ты сказал? Съехались? — Джошуа редко бывает раздраженным и злым, видеть, как его всегда спокойные и нежные глаза метают молнии и правда некомфортно. Джонхан отворачивается, уставившись в чашку со своим сладким латте — рисунок котика на пенке не хочется портить.       — Ты серьёзно?       Джонхан закатывает глаза, жалеет, что рассказал и вообще начал этот диалог. Нужно найти какую-то причину и слинять из кофейни, пока весь этот дружеский диалог не превратился в лекцию и нравоучения. Джошуа очень редко вот так учит жить, да и то лишь потому, что очень переживает — но вынести подобное всё ещё тяжело.       Но в этот раз Хон, найдя в чужом молчании и взгляде утвердительный ответ, лишь устало и громко вздыхает. Он вертит тонкую трубочку в своем стакане айс-американо — льдинки звонко стукаются друг об друга.       — Он сам предложил и… Что в этом такого? Не оставаться же мне в той квартире, где меня в любой момент может поджидать чокнутый сталкер, — пытается оправдаться Юн, хотя прекрасно понимает, что все эти слова не имеют смысла. Он знает, что думает Джису, знает, что тот хочет сказать.       — Я просил тебя быть осторожным, а не заселяться в дом к своему Доминанту. Агх, Джонхан, ты не меняешься. Ты ведь мог просто переехать, снять номер в отеле, договориться с полицией о защите, найти телохранителя, мог бы…       — Нет. С Сынчолем мне намного спокойнее, чем с любым копом. Так будет лучше.       Джошуа закатывает глаза, но уже с наигранным и театральным раздражением. Он тоже прекрасно знает, что переубедить Джонхана невозможно.       — Так значит… Вы с ним встречаетесь? Он теперь твой парень? Или вы заключили эксклюзивный контракт как Дом и Саб, или…       Джонхан снова не даёт договорить:       — Ничего такого. Мы… просто любовники.       — Джонхан, ты же понимаешь, что всё уже давно зашло намного дальше, чем просто любовники.       Юн ненавидит думать об этом. Если сделать вид, что проблемы нет — кажется, что она рано или поздно решится сама собой. Он молчит, а сердце в груди отчего-то ускоряет свой ритм.       — Боже, Хан, ты же не… Ты же не влюбился в него? Вы хоть раз говорили об этом?.. — Джошуа устало прислоняет руку ко лбу, снова громко выдыхая.       В кофейне пахнет свежей выпечкой, карамелью и горечью свежемолотых кофейных зёрен. Юн делает глотки и отставляет в сторону пустую кружку. Говорить тяжело.       — Влюбился? Нет-нет, вовсе нет. Это слишком лёгкое и простое слово, Джош. Мои чувства… хуже. Я не влюблён, я готов отдать Сынчолю свою жизнь, если он попросит меня об этом. Это сильнее и глубже какой-то влюбленности. Я… Я… Думаю, я им полностью одержим.

* * *

      Джонхан едет в такси пьяным. Он давно так не напивался, наверное, ещё со студенческих времён. Встреча с Джошуа в итоге обернулась пьянкой в клубе, долгими-долгими разговорами, нравоучениями, советами и тревогой. Выдержать подобное на трезвую голову было бы слишком тяжело.       Юн плохо умеет пить — очень быстро пьянеет, не понимает, когда пора остановиться, не следит за градусом и смешивает всё подряд. Поэтому сейчас борется с тошнотой, умоляя себя доплестись до квартиры. Дойдя до двери, он останавливается, хмурится, не верит своим глазам. В следующую же секунду Юн с силой и злобой пинает ногой закрытую дверь — от этого с её поверхности плавно падает, отклеившись, белый листок.       — Джонхан? — слышится почти сразу. Сынчоль, видимо, услышав грохот, открыл и вышел на лестничную площадку.       — Опять! Этот уёбок был здесь! Твою мать, ненавижу! — алкоголь лишает возможности проконтролировать себя и сдержать эмоции. Юн падает на колени, тяжело дышит от злости — кажется, всё внутри кипит в адском пламени.        — Подожди-подожди, Джонхан, тише. Что случилось?       Непонимающему, сонному Сынчолю вручают в руки упавший листок. Чхве, щурясь, растерянно читает вслух:       «Неужели ты думал, что здесь я тебя не найду? Вы с Сынчолем такая чудесная пара, мне даже понравилось наблюдать за вами. Смотри, что у меня есть».       Сынчоль всматривается в цветные квадраты, картинки, а после в шоке распознает в них собственное лицо. Распечатанные на принтере фотографии, скриншоты с камеры видеонаблюдения — на них они с Сынчолем держатся за руки, целуют друг друга в холле клуба, перед недавней сессией.       И дальше — снова текст:       «Если ты не хочешь, чтобы эти фотографии попали в СМИ и о твоем романе с мужчиной и извращённых замашках узнали все, переведи на этот Bitcoin-счёт 500млн вон. Срок — 3 дня. Ты же не хочешь потерять свою репутацию и карьеру из-за этого парня, а? И поверь, у меня есть фото и поинтереснее».       — Я его убью, — шипит Сынчоль.