Подсолнухи и Звёзды

      — Выше поднимай, выше! Да что ж ты будешь делать... — Во дворе стоял нестройный гомон. И суматоха та ещё... Зато, чего уж тут таить, конечный результат того определённо стоил.       Трудоёмкое это дело - баню строить. Но не всё же время в печке париться? Тем более, раз уж материальное положение теперь позволяет.       Саша сидел на самом верху стройно выстроенных брёвен. Молотком он забивал в обработанную древесину гвозди. От его былой щуплости не осталось и следа - мускулистое телосложение прослеживалось даже сквозь рубаху. Сразу заметно, времени он зря не терял. Впрочем, с таким количеством забот по-другому и быть не могло. Дров наколоть, воды натаскать, поле вспахать... Сил немало на это требуется. Да и игры все активные: при любых обстоятельствах набегаешься, хоть рабочий день, хоть выходной.       Мальчишка рукавом вытер пот со лба. В этом движении чётко улавливалось поведение Татьяны. Привычки матушки он перенимал ненамеренно. А люди таки диву давались: мать и сын словно две капли воды. Говорят одинаково, хмурятся одинаково, жесты одни и те же. Будто отца и вовсе не было - ничего от него не перенял ребёнок.       Осень, хоть и наступила, в полной степени проявляться не торопилась. Бабье лето, как говорится. Оттого и жарко до сих пор, без отдыха работать тяжко.       Пускай деревенские мальчуганы и вызвались помогать, толку от этого было самую малость. Они часто отвлекались, горячо спорили о том, как будет лучше. И добровольцами стали лишь по одной причине: чем быстрее часть дел на сегодня будет выполнена, тем быстрее Сашу гулять отпустят. В процессе особо заинтересованы те не были, так что всё зависело только от него самого.       Быть может, не старались они потому, что в их главе больше не стоял рассудительный и справедливый Антип. Тому давно уж с ними неинтересно стало. Вырос, возмужал: девятнадцатый год ведь пошёл. Невесту нашёл... Не успеешь оглянуться, детки у них свои пойдут - куда уж там с чужой ребятнёй нянькаться. Если с кем он и продолжил общение, так это с Александром.       По сравнению со своими человеческими ровесниками тот вёл себя намного ответственнее, отчего и сильно среди них выделялся. Нередко его хвалили и ставили в пример. Впрочем, желанного эффекта это не производило: от одних слов никто вдруг не стремился стать серьёзнее, взрослее.       По той же причине мальчишка уже прослыл в деревне завидным женихом. Красивый, работящий, воспитан должным образом... При том, что ему около десяти лет. В избе живёт хорошей, хозяйство домашнее процветает - тоже немаловажно. А матушка его и вовсе отличительного ума женщина.       Такой уж свою жену бить будет маловероятно, и то, если ей заслужить удастся. Вот и захотелось многим заранее подсуетиться, дабы дочку удачно сосватать. И какая разница, что малы ещё... Оно ведь на будущее. По договорённости. Чувства во внимание брать не стоит. Стерпится, слюбится. Зато голодать своя кровиночка не будет, и от пьющего мужа-деспота страдать ей не придётся. Что ж ещё для счастливого брака нужно?       Ну, нельзя ведь всё время о грустном.       — Бог с ним, на сей день достаточно... — Не похоже, чтобы Саша оставался доволен таким положением дел. Успеть хотелось намного больше, чем в итоге вышло. В любом случае, сил продолжить строительство не оставалось, да и от друзей помощи ждать не приходилось. А вечером, как-никак, ему ещё предстояло корпеть над учёбой, ведь пропускать её не хотелось ни в коем случае. — Так что вы там мне показать собирались? Теперь я до заката свободен, ведите уж.

***

      С того момента, как баня была достроена, прошло ещё где-то в районе недели. Пожалуй, именно то, что дела у семейства Плехановых на протяжении долгого времени шли всё лучше и лучше, заставило деревенских поскорее действовать. У них ведь даже еда разнообразней стала: яйца, молоко и мясо теперь являлись не таким уж и редким гостем на их столе. Для крестьянской семьи неоспоримый признак достатка. Вот и стали все лебезить перед Татьяной, словно по команде. Льстили всевозможными добрыми словами, да набивали себе цену с надеждой породниться лет так через шесть. Постоянно намекали, что её сынишке «совсем скоро» не помешает спутница жизни, и озаботиться следовало сразу, дабы не привёл в дом неугодную или ленивую. И, разумеется, каждый приводил бесконечное множество аргументов, почему именно его дочурка являлась беспроигрышной партией. Предлагали даже девушек года на три-четыре старше, акцентируя внимание на том, что уж такая жёнушка ещё одними рабочими руками в доме сделается быстро. Татьяне оставалось лишь тяжело вздыхать. Нельзя сказать, что такого поворота событий она не ожидала. Скорее, просто в любом случае готова к нему не была. Вот и приходилось каждый раз отвечать одно и то же: мал он ещё, времени в запасе достаточно, да и гарантий нет, что прилежная и милая девица к своим шестнадцати годам не изменится и не превратится в не пойми что. А она уж, как женщина строгой закалки, безалаберную невестку не потерпит.       От Александра такое всеобщее внимание скрыть не удалось. Хорошо хоть, воспитанием плохим тот не отличался, и как повод для надменного поведения новость эту не использовал. Скорее наоборот - данное положение дел заставляло его чувствовать себя неуютно. Они ведь не разменный ресурс, а обыкновенные дети, которым хотелось лишь оставаться маленькими и беззаботными столько, сколько будет позволено.       Вероятно, количество времени, проведённого наедине с Нюрой, сыграло с ним плохую шутку. Её родители, видимо, посчитали это значимой причиной для их помолвки. И для гордости тоже. Даже успели пустить слух, якобы мужем и женой те в будущем станут неизбежно. После этого, правда, пришлось разбираться с матушкой мальчика...       Так договорились устроить собрание в узких кругах: родители потенциальной невесты, Татьяна, Саша и сама Нюра.       Мальчишка либо не осознавал происходящего, либо не хотел допускать его вероятность - обо всём догадаться затруднительным для него стать не могло. Странностей ведь было много: перед походом в гости его заставили празднично нарядиться. К тому же, матушка долго допытывала странными вопросами. С чего вдруг ей так интересна стала его подруга? С чего вдруг ей стало так интересно его отношение к ней? Они ведь друзья, и всегда ими были. С самой первой встречи... Не могла ведь Татьяна об этом так внезапно забыть?       По правде говоря, обед в избе Нюры выдался замечательным, хоть и относительно поздним: по обыкновению в этот час уже принимались за ужин. Блюда дивно пахли, да и на вкус оказались такими же. Но всё же, покоя ему не давало многое: то, как на него смотрят матушка с батюшкой его подруги, то, как его матушка смотрела на девчушку в ответ... И сама Нюра, которая сидела тише воды, ниже травы, ни разу не молвив ему слово. Складывалось впечатление, что она вот-вот расплачется от какого-то неописуемого горя.       — Саш... Идите, погуляйте пока. Взрослым нужно серьёзно поговорить. — Холодный тон Татьяны заставил его опешить. Иногда он и забывал об этой её стороне характера. Всё же, с ним она была преимущественно мягка. — А вам уши в таком возрасте греть не стоит. Давайте, давайте, провести время разрешаю везде, где вздумается.       Саша протянул девочке руку - но та лишь дёрнулась назад, в глазах её застыли слёзы, от, казалось бы, такого незамысловатого жеста. Мальчишке подумалось, будто он сейчас утонет в замешательстве. Он обидел Нюру ненароком? Но как? Да, ему давно было известно о феноменальной эмоциональности женского пола, что по словам старшего поколения мужчин было неоспоримым фактом, но расценивать поведение подруги стереотипом не хотелось.       Как только они вышли из дома, Нюра, судя по всему, направилась куда глаза глядят. Параллельно она хлюпала носом, будто изо всех сил ей приходилось сдерживаться, чтобы не зарыдать навзрыд. Саше ничего не оставалось, кроме как последовать за девчушкой. Прежде всего, требовалось разобраться в том, что вообще происходит, и каков уровень его виновности в этом.       Остановились лишь тогда, когда вышли за пределы поселения. Остановились рядом с полем, которое непривычно было видеть без трудящихся на нём людей. Стало быть, здесь находятся лишь они вдвоём. Оттого и было тихо так, пустынно. Девочка наконец дала волю чувствам. По-другому нельзя было объяснить её страдания, походящие на истерику. Вечно добрые светло-карие глаза вдруг наполнились такой неимоверной болью, что Саше показалось, будто он и сам заплачет следом. Он пытался придумать хоть что-то с намерением ей помочь, но на ум не приходило ни одной дельной мысли.       — Почто ж ты так убиваешься, Нюр... — Мальчишка и вовсе не имел уверенности в том, что действует правильно. Но на муки подруги смотреть он готов не был. Плечи - опущены, руки - безвольны. Никогда на его памяти она такой не была. К тому же, его природа олицетворений с недавних пор изредка позволяла ему прочувствовать его людей. В такие моменты он ловил себя на том, что некоторые ощущения, хоть и принадлежат кому-то другому, на нём отражаются сполна. В первый раз испытать чужое смятение было... Одним словом, страшно. Ты его вроде бы и чувствуешь, а вроде бы и избавиться от него не в силах, ведь не твоё оно. Вот и сейчас происходило то же самое. Не-его ком в горле мешал ему говорить. — Я в чём-то перед тобой провинился? Сумел-таки тебя обидеть?       — Да нет же, дурачьё! — Дело и вправду было плохо. Девочка сердилась редко. А обзываться почём зря у неё привычки не было. — Помолвка, наша с тобой! — Последние слова ей дались слишком уж тяжело... После них она снова захлебнулась в рыданиях, накативших новой волной. Помолвка? Его и Нюры? Что?       — И?... — Саша застыл в ступоре. Так вот, к чему было это странное поведение Татьяны...       — Да другой мне нравится, понимаешь! В душу запал... Но брак с ним отец точно не благословит, да и ты... — Она потихоньку начинала успокаиваться. Хотя, скорее лишь по той причине, что плакать ей больше было нечем.       — Что - я? — Мальчишка снова поймал этот взгляд: смотрели на него, будто на неисправимого болвана.       — Вот говорят вроде, яко ты умный... А на деле... — Говорила она всё ещё с трудом, всхлипывая и заикаясь.       — Да что ты, что ты! Я ведь не договорил просто. Не кручинься ты так сильно, Татьяна этот брак точно не одобрит, да и родителей твоих на путь истинный подтолкнёт, я же... — Запнувшись на полуслове, он вдруг осознал, что чуть не проболтался. Готов ведь был ей рассказать, что человеком не является. Слишком привык он доверять этой человеческой девчушке за столько лет дружбы, вот и не следил за тем, о чём говорит.       — Ты же - что? — Ответила ему Нюра тем же тоном, что и он ей пару мгновений назад.       — Неважно то, забудь... — Ну вот, теперь ведь не отстанет. Стоять на своём она умеет прекрасно.       — Забудь, забудь... Тебе, видать, тоже другая приглянулась? — Не сказать, что он был рад повороту разговора в данное русло. Но, тем не менее, Нюра, очевидно взбодрилась. А вот что именно подняло ей настроение - больше не грозящий ей брак с человеком, к которому она ничего не испытывает, или то, что у того самого человека по её догадкам есть возлюбленная - возможности выяснить не представлялось.       — Нет, нет... Никто мне не приглянулся, не мели чепухи... — И говорил он правду, на самом-то деле. Феномен любви романтической для него так и оставался чем-то неизведанным, непонятным. Безусловно, любовь окружала его на протяжении всей жизни - к своей родине, к своим людям, к Татьяне... Но то - совершенно другие её проявления. Любовь романтическая присутствовала в сказках и книгах, где принцу и принцессе судьбой суждено было быть вместе. Или рыцарю и принцессе. Или принцу и девушке-простушке... И самое множество других вариаций, главное - что мужчина и женщина. Ещё, хоть и редко, он видел, насколько счастливы вместе муж и жена, которым удалось заключить брак исходя из собственных симпатий. Да даже Антип говорил что-то про бесконечную глубину глаз его невесты, за которую он готов и горы свернуть. Теперь, конечно же, была ещё и Нюра, которая по своему таинственному возлюбленному страдала.       — Как знаешь... Сама ведь всё пойму, если скрываешь от меня что. Должен был привыкнуть давно. — Девчушка лукаво ухмыльнулась, видать, своим рассуждениям. Так по ней и не скажешь, что совсем недавно она в рыданиях заходилась. Выдавали её разве что опухшие веки да першение в горле.       — Раз уж угомонилась наконец, расскажешь о том, кто тебе в душу запал? — Передразнивание получилось совсем безобидным. Нюра, всё же, ради приличия обиженно надула щёки. Ей Богу, будто до глубины души ранил. Да в жизнь не поверит... — И отчего ты так уверена, что батюшка тот брак благословения не удостоит?       — Ну, знаешь ли... К рыжим итак у нас отношение не очень, так тут ещё... — Девочка, вероятно, поняла, что раскрыла себя раньше времени, отчего предательский румянец поспешил расползтись по её щекам. Рыжий в их деревне примерно её возраста был только один - Рыжий, Иван который.       И вот теперь всё становилось на свои места. Несмотря на свой юный возраст, этот мальчуган успел обзавестись сомнительной репутацией. Неуклюжий, болтает много, яко язык без костей... Да и из семьи не то чтобы богатой, а благополучной её и вовсе не назовёшь. А именно на это, собственно, при поиске подходящего супруга в первую очередь и смотрят.       — Яко тебя угораздило-то... — Выбор подруги, мягко говоря, заставлял желать лучшего. — Из всех деревенских мальчишек... Он? — Последнее слово он выделил особо сильно.       — Ничего-то ты не поймёшь, коли сам не полюбишь... Чувствую ведь я, что сердце определилось. А когда человек тебе нравится, ты невольно начинаешь закрывать глаза на многие его поступки или недостатки. — Об этом он тоже что-то слышал... Как же там? Любовь зла, полюбишь и козла? Ну нет, простите уж, перспектива такого рода вообще не привлекала. — Тем более, не одна ведь я вляпалась. Ты вот историю Ермолая знаешь? Того, который одинокий дед-затворник.       — Самого деда Ермолая знаю, отчего ж мне не знать? А вот его историю... Боюсь, что нет. — В Саше разгорелось любопытство. О деревенском затворнике даже за столько лет мало что удалось выяснить. Разве только то, что он в Крымской войне участвовал... И отчество его предполагаемое.       — Так слушай тогда, а не перебивай зазря. Он ведь в семье мелкопоместного дворянина родился, выучился в гимназии военной... Полюбил. Полюбил взаимно... А потом на войну Ермолая призвали. Так и выдали в это время девушку за кого побогаче. — Нюра нахмурилась. Сегодняшнее душевное состояние её оставляло желать лучшего... Перепады настроения очень уж явные. — А сам он так и не полюбил больше никого. Жениться отказался, наплевав на настояния родителей. Оттого отец его из дому и прогнал - род-то их он не продолжил бы... Вот и живёт теперь отшельником в краю неприметном один-одинёшинек. — Она горько вздохнула. Нет, пожалуй, надо разговоры эти заканчивать поскорее. Совсем сникла девочка... — Мне его судьбу и рассказали-то, понеже запугать хотели. Гляди, мол, что с людьми от нехотелок их делается... К тому же, мужчина он, а старой деве и подавно тяжело придётся.       — Не кручинься ты, придумаем уж справиться как. Помогу, чем смогу. — В самом деле, эдакие темы и на мальчишку влияли удручающе. Вот как оно случается, значит? Не значит ли это, что любовь романтическая проклятье самое настоящее? Вон сколько всего от неё плохого случается... Так и не поймёшь, отчего все её превозносят словно что-то святое.       — Спросить чего-то хочешь, вижу ведь... — Читали его будто книгу открытую... Как и всегда, на самом деле.       — Каково это - любить так? — Хотел ведь с разговорами о любви покончить наконец. Вот чёрт дёрнул спросить, вырвалось как-будто само.       — Тяжело, знаешь ли... Но от того не менее сладко. Совсем как мёд, мне думается. И на душе нетерпимо тепло, когда его вижу, и в груди щемит, когда он улыбается. Обратил бы на меня хоть на капельку больше внимания... — Её вырвавшийся смешок получился чересчур мечтательным. Саша еле сдержал порыв закатить глаза. Мальчишка уже решил для себя, что ни о какой «большой и искренней» любви мечтать не собирается. Проблем от неё неумеренно даже по рассказам.       — Как знаешь, дело твоё... — Голову вдруг пронзило звенящей болью. Ему даже пришлось отступить на пару шагов назад, дабы не рухнуть на землю. Чувство отступило также быстро, как и появилось. От него осталось лишь смутное, неясное беспокойство. Ощутил ли он свой народ сейчас? Нет, Татьяна говорила, что в полной мере прочувствовать его он сможет лишь после того, как станет олицетворением полноправным. Со своей страной, то есть. И не похоже это ни на что, что происходило с ним раньше. Точно не эмоции людей, не их физические чувства, не их мысли. Предупреждение, скорее...       — Ты чего вдруг скривился? — Саша ответа и сам не знал. То было что-то, не поддающееся никакому логическому объяснению.       — Предчувствие нехорошее, будто буря грядёт скоро... — Теперь пришла его очередь тяжело вздыхать. Он отошёл от Нюры подальше и отвернулся от неё, не желая испугать, если всё повторится во второй раз. Мрачный закат напару с пустующим полем нагоняли меланхолию, подталкивая на горькие раздумья. Но, быть может, пейзаж этот виновен ни в чём не был, вызывая унынье лишь впоследствии безрадостных разговоров и пережитой Сашей внезапной боли.       Предчувствие не лгало, не оказавшись беспочвенным. Ведь то была осень 1890-го года.

***

      Зима наступила очень рано, заморозки начались ещё с конца октября. Спокойно покончить с осенними работами из-за этого не получилось. Взрослые недовольно бурчали, отчего в деревне росло беспокойство. Впрочем, разводить суету бестолковую не хотелось никому. Бить тревогу раньше времени нужды не было. Саша, хоть и любил зиму в равной степени с летом, такому преждевременному её приходу рад тоже не был. Тем более, что снега выпало мало. С деревенской ребятнёй не порезвиться, да и из избы лишний раз выходить по доброй воле не станешь. Что к счастью, загоны для скота они утеплили ещё года два назад, и загонять его в дом не являлось больше обязательным. Вот и оставалось только сидеть на печке с Васюней на коленях, читая какие-нибудь политические труды из запасов Татьяны, изредка пополняя запасы дров и воды.       Кошка к тому времени стала больше походить на мудрую старушку, нежели чем на молодую красавицу, оставив после себя немалое потомство прежде чем состарится. Впрочем, мальчишке, как бы он не старался, так и не удалось её кавалера вычислить. Упущением это стало досадным... Посмотреть на избранника питомицы точно оказалось бы занятным.       С наступлением нового, 1891 года тревога в Саше росла всё сильней.       Весна началась также внезапно. Но не успели люди толком порадоваться оттепели в феврале месяце, как март вновь встретил их суровыми морозами. Тревога проявилась и на Татьяне, хоть и по другой причине. В земледелии она разбиралась недурно и быстро смекнула, что для выращивания ржи в этот раз условия сложились самые неблагоприятные, как и для выращивания всех озимовых культур в целом. Девушка начала хуже спать и чаще прясть, нервно сидя у окна. Её волнения подогревали и изменения в поведении Александра, его частые разговоры о плохом предчувствии. Она старалась сохранять позитивный настрой, но понимала, что справляется с этим всё хуже и хуже.       Апрель равным образом не порадовал. Установилась жаркая, сухая погода. И продолжалась она до конца лета, что сулило практически полную гибель урожая. Если до середины июля посевы ещё имели возможность выправиться там, где прошёл сильный дождь, то после этого срока их не спасло бы ничто. Ни многочисленные дожди, ни резко установившаяся приемлемая погода исправить хоть что-то в силах не были. А сильная засуха, в свою очередь, сделала невозможным восполнить запасы продовольствия за счёт овощей.       Летние работы выдались мучительными и бесполезными. На душу населения в Воронежской губернии было собрано в районе двух пудов зерновых при минимальной потребности в тринадцать. Цены на пищу взлетели до небес, делая деньги в данном вопросе почти что бесполезным ресурсом.       Особой помощи от государства ждать не приходилось. Несмотря на то, что земства уже с июня забили тревогу, правительство считало ожидаемый голод не более, чем паникёрством, и сильно урезало запросы на выделение финансов.       Саша сначала реагировал на происходящее бурно, но позже сил на это просто-напросто не осталось. Людей в деревне он стал чувствовать остро и точно. Страх перед тем, что будет дальше, поглощал всё сильнее, всё сильнее напоминал животный ужас. Но неужели олицетворение Российской Империи не ощущал того же самого? А если ощущал, то почему же не стремился с этим хоть что-то сделать? Ведь голод в конечном итоге затронет далеко не одну губернию, и уж точно не одну родную Орловку. Ему было плевать? Матушка ни на один из этих его вопросов ответить не могла. Видимо, ей это тоже известно не было. Или она не хотела рассказывать ему горькую правду... Отчего-то молчала она всегда до самого конца. Однако, Саша всё равно заметил, что вместе с тем, как всё начинало катиться по наклонной, Татьяна начала писать всё больше писем личного характера. Одному и тому же получателю...       Или просто одной семье? Разглядеть ему всегда удавалось только адрес. Именно с него приходили письма, содержание которых она никогда не показывала. Странно это.       Будущее, вероятно, уже было предопределено судьбой, но менее пугающим от того не становилось.

***

      В скором времени стало ясно: в основной части Черноземья и Среднего Поволжья продовольственные запасы прошлых лет могут стать единственным ключом к выживанию.       Тем не менее, официально голод не признавали долго. Вплоть до октября-ноября цензура и вовсе запрещала публиковать известия о нём. Значимое, сразу бросающееся в глаза слово «голод» заменялось на совершенно безликое «неурожай».       России голодающих нет - есть только пострадавшие от неурожая.       Но всё же, многочисленные молитвы простого люда были услышаны, и отношение правительства к ситуации в конечном счёте изменилось. К концу осени был создан «Особый комитет наследника цесаревича». Однако, момент уже был упущен.       Быстро закупить необходимый хлеб возможным не представлялось. Цены на зерно росли не по дням, а по часам, да и железные дороги в итоге оказались перегружены. Чего уж скрывать: бюрократическая машина вовсе не подходила для решения экстренных ситуаций. Неповоротливой и неэффективной она являлась до чёртиков. На Александре и Татьяне ситуация сказывалась непосредственно. Статус олицетворения не мог уберечь от голода, травм или холода, хоть и давал определённое преимущество перед смертью. Если же не брать эту привилегию во внимание, Саше приходилось в разы труднее. Чувствовать не только собственную пустоту в желудке, но и чужую... Способа насытиться для него не существовало. Нет, безусловно, он мог набиться «хлебом», сомнительным и на вид, и на вкус, ведь выпекать его стали с добавлением желудей и лебеды, что и съедобными-то не были. Вот только легче от него ему никак не становилось. Живот относительно полон, да вот только не помогает это. Увидит мальчишка краем глаза исхудавшего, измученного человека, и тело собственное за состояние того бедолаги наказывает: ломит болью физической и душевной.       Вовсе не удивительно, что детские взгляды на жизнь сломались о призму суровой реальности. Так или иначе, это должно было когда-то произойти. Но случилось то гораздо раньше, чем хотелось бы... И чуть ли не самым жестоким образом.       Татьяна тоже замкнулась в себе. Разговоры их впоследствии стали редкими и короткими. Девушка старалась найти высокооплачиваемую работу где-то поблизости, чтобы хоть как-то прокормить дитя и себя. Как бы то ни было, поиски не увенчались успехом. От голода количество рабочих мест упало до самого минимума...       А вот потребность в них наоборот возросла как никогда. Упала и сама заработная плата - за сущие копейки предлагалось выполнять те же самые обязанности, за которые в спокойное время надлежало достойное вознаграждение.       К тому же, оставлять Сашу одного надолго не хотелось. Мало ли, как на нём ещё может народное бедствие отобразиться...

***

      Со скорым приходом зимы стало очевидно, что скот прокормить не выйдет никак. Хотя... Нет, не так. Очевидным это стало задолго до холодов. Крестьяне, всё же, предпочли пытаться сохранить животину так долго, сколько представлялось возможным. Со временем из-за этого и пострадали. От вечной погони за смутной надеждой на яйца и молоко для пропитания в дальнейшем, шанс запастись мясом был упущен.       Спохватились уже тогда, когда стало слишком поздно. Скот исхудал, начал погибать сам по себе. Питательного в них осталось мало. Но то явно лучше, чем ничего.       Татьяна, ведомая желанием сына, согласилась помочь людям. Перерезанную животину поровну распределили между всеми жителями деревни, что даже на некоторое время поспособствовало повсеместным улучшениям. Мальчишка же в результате остался со смешанными чувствами: впервые на его веку столько живых существ лишали той самой жизни. От воплей, которым, казалось, не было конца, становилось не по себе. К кульминации сие события и вовсе пришлось сидеть скрючившись в непонятной позе и заткнув уши. Совесть облегчало лишь то, что его народу это пошло на пользу. Голодной смертью никто не умер, хоть и вопрос о ней всё так же оставался насущным.       Думать, будто дальше всё будет только хуже, после принесённой жертвы казалось абсолютно неправильным. Однако, в конечном счёте так оно и вышло. Вместе с декабрём в поселение пришли и эпидемии.       Сам голод оказался не так страшен, как его вечные спутники - антисанитария и болезни. Эти три последовательных события на протяжении всей неизбежно следовали друг за другом, что впоследствии выливалось в катастрофу серьёзных масштабов. Определённую роль не мог не сыграть и размер поселения, от которого зависела его значимость для общества. Орловка, хоть и находилась в относительной близости от Воронежа - между ними было около пятнадцати миль - деревушкой являлась совершенно неприметной. Таких по всей стране бесконечное множество. Вот и сталось так, что о медицинской помощи можно было разве что мечтать.       Тиф расползался быстро. Из одного двора в другой. Озноб, горячка и тошнота преследовали повсюду. Многочисленные смерти от этого страшного заболевания вкупе со слабостью от недостаточности питания были лишь вопросами времени. Саша и его матушка не сговариваясь пытались заполнить пустоту в себе многочисленными делами. Татьяна пряла, вышивала, читала книги, постоянно справлялась о самочувствии заболевающих, неустанно старалась решить ситуацию с недоступностью лекаря... И продолжала слать письма неизвестному получателю. Скорее всего, последнее было совсем бесполезно. На железных дорогах сейчас творилась полная неразбериха.       Мальчишка какое-то время тоже справлялся с глушением своих чувств посредством выдуманных историй или учёбы. Впрочем, вскоре и это стало невозможным. Его сущность олицетворения бунтовала, требовала если не спасти страдающих, то хоть быть рядом с ними. Так и стал он ночью ходить по домам да заглядывать в окна вместо того чтобы спать. В любом случае, и день он проводил похожим образом. То кому-то дров нарубит, то мокрые тряпки на лбу метавшегося в лихорадке человека сменит, то детей помладше примется успокаивать. Если его и не спасали больше наивно-добрые сказки, это не значило, что кому-то другому они не могли помочь поверить в чудо.       К слову, о сказках... Захворал и дед Ермолай. Найти убежище от ужасающей реальности в его избе больше не представлялось возможным.

***

      — Софья, Софьюшка моя, не забыла ты всё-таки меня... — Торопливую речь старика едва ли удавалось разобрать. Ко всему прочему, она являлась бессвязной, будто мысли его перескакивали с тему на тему... Или их и вовсе не было. — Для меня ведь всегда загадкой было, как ты можешь быть счастлива, замужем-то за этим... Этим...       Конечно же, никакой Софьи в помещении отродясь не находилось. Сказать точнее, даже женщины никакой не было. Только Саша да сам Ермолай. Бред легко оправдывался лихорадкой, не отпускавшей больного на протяжении двух последних недель. Сознание его было затуманено, а ориентацию во времени и пространстве он утратил ещё по окончанию третьего дня.       Мальчишка предполагал, что дед раз за разом произносит имя своей возлюбленной. По какой-то причине именно это въелось в его память больше всего другого. Значит, люди и в крайних ситуациях взывают к своей романтической любви? Может ли быть так, что одна лишь память о ней придаёт им сил двигаться дальше? В любом случае, на хоть какую-то эмоциональную реакцию данное открытие претендовать не могло. Саша слишком сильно увяз в отчаянии от всего произошедшего за последний год, отчего и стал напоминать лишь тень прошлого себя.       — Дедушка, ну поберегите же силы да помолчите, в конце-то концов. — Его тусклый голос едва ли имел вес для старика. Тот всё ворочался на кровати, охваченный нескончаемым жаром, да всё невнятно бормотал что-то. — Силы поберегите! Разве я неясно выразился? Тряпки вам сейчас поменяю, отпустит! — Громкие крики всё же смогли привнести немного ясности во взгляд Ермолая. Он вдруг перестал улыбаться и затих.       Решив, что это хороший знак, мальчишка окунул тряпьё в лохань с талой водой, и, подержав его там какое-то время, накинул его на разгорячённое тело старика.       — Всё со мной возишься, милок? — Внезапное обращение к нему заставило Сашу опешить. В последние разы дед разговаривал разве что с давно ушедшими образами прошлого. — Чувствую ведь я, будто конец близко, а ты на меня силы тратить продолжаешь...       — И слышать об этом не хочу. Какой ещё конец, дедушка? Оправитесь ещё, ничего с вами не станется. — Верил ли он сам в то, о чём говорил? Много ведь смертей уже в деревне было, что наступали именно так.       — А ты не унываешь, да? — Старик горько усмехнулся.       — Да. И делать этого не собираюсь, уж не обессудьте. — Пожалуй, прозвучало это грубее, чем Саша планировал...       — Передашь от меня Софьюшке кое-что? — Ермолаю, по-видимому, слова давались всё труднее.       — Нет, не передам. Сами ей это и скажете.       — Не уймёшься никак, Сашка... Славный ты ребёнок...       Сознание вновь покинуло больного. Но дальше произносить бессвязные речи старик не стал. Тишину в избе прерывало разве что тиканье дряхлых часов да хриплое дедово дыхание.       И вот, в первом часу ночи Ермолай безмолвно скончался. С к о н ч а л с я.       Саша беззвучно поднялся с места, дабы убедится, что тот и вправду мёртв. Жалел ли он о том, что не захотел слушать Ермолая, когда он был ещё жив и просил его передать последние слова своей возлюбленной? Возможно. Но просьба та являлась неисполнимой - мало ли в стране Софий? Фамилия ведь так и осталось не произнесена.       Незнакомая доселе печаль охватила его душу. В первый раз на его глазах умер человек. Слёз не было. Для них он ощущал себя слишком пусто.       Так или иначе, требовалось разрешить проблему с оставшимся телом. Последний раз взглянув в его лицо, мальчишка пальцами прикрыл стеклянные глаза мертвеца. Нужно было попросить кого-то Ермолая похоронить, поэтому Саша, более не сомневаясь, вышел на улицу, искать этого самого «кого-то». Татьяну он тревожить не собирался - та и без того вымотана до ломоты в костях. Так что оставалось только походить по домам в деревне...       Первым на ум пришёл Антип. Именно к его избе он и направился.

***

В ночной тиши послышался настойчивый стук в окно.       — Антип... Эй, Антип... Дело не терпит отлагательств, послушай же... — Наверняка тот уже видит десятый сон, а Саша надрывается тут понапрасну...       Вслед за стуком всё-таки послышался скрип двери. Антип в итоге вышел, хоть и не выглядел шибко довольным.       — Чего тебе? — Прежде чем это прошептать, парень оглянулся по сторонам.       — Ермолай... Он умер. Похоронить бы его... Поможешь? — Настолько безразличный тон по отношению к смерти порядком испугал бы любого.       — Говорили ведь тебе, не трать на него столько времени, всё равно не жилец... Полезным бы чем занялся лучше. — За ранящими словами последовал упрекающий вздох. — Делать мне больше нечего, кроме как старика хоронить. Ещё не хватало заразу в дом принести.       — Но Антип! Не оставлять же его там... — С полнейшим безразличием собственного друга он тоже столкнулся впервые. Слишком уж много всего происходит сегодня в первый раз.       — Нет, именно что оставлять. Ты сам-то чем вообще думал, когда с ним возился? Заболеешь сам - и что дальше? Тоже помирать собрался? Коли себя не жалко, матушку хоть пожалей, столько сил она в тебя вложила...       — Антип...       — Нет и всё. Просить даже не пытайся, моё решение от этого не изменится.       — Лопату хоть дай... — В горле застыл ком. Почему Антипу было настолько плевать? Дед Ермолай ведь был их общим знакомым, его истории они на протяжении нескольких лет слушали вместе. Так отчего ему не стыдно так поступать?       — В сарае возьми, да ступай подальше. Не дай Бог кто из семьи моей заболеет из-за того, что я с тобой сейчас разговаривал. — Дверь резко захлопнулась прямо перед Сашиным носом. А ведь он даже поблагодарить не успел... Впрочем, было ли за что? Пройдя несколько кругов по деревне с лопатой в руках, мальчишка отчаялся окончательно. По местному отшельнику не горевал никто, кроме него. На новость о его смерти не следовало никакой реакции. Все говорили одно и то же. Мол, самим бы не помереть. Хоронить его, конечно же, не вызвался ни один человек. Значит, выход оставался один...       На самом деле, нельзя было сказать, будто бы тащить тело старика стало для него задачей непосильно тяжёлой: к моменту своей смерти тот заметно потерял в весе, иссох и скукожился. Нельзя было сказать, будто бы Саше было невыносимо трудно найти место для погребальной ямы: к работе с лопатой он привык ещё в свой первый год. Нельзя было сказать, будто бы закопать Ермолая в землю оказалось свыше его возможностей: те же самые движения давно известным орудием труда.       Ему хотелось бы заплакать сейчас.       Ему следовало бы заплакать сейчас.       Он должен был заплакать сейчас.       Но этого так и не произошло. Быть может, слёзы потекут позже? Они ведь появлялись в его жизни раньше, к тому же, по невероятно пустяковыми причинам.       Домой он вернулся не скоро: долгое время он просидел рядом с импровизированной могилой. Вернулся весь перепачканный почвой и с головы до ног пропахший смертью, вдобавок к этому ещё и с безумным взглядом.       Татьяна спала прямо за столом, то и дело беспокойно вздрагивая. Её вечно опрятные волосы напоминали своё жалкое подобие. Взъерошенные волосы торчали в разные стороны, выбивались из и без того помотанной жизнью косы. Пряди спадали на лицо, укрывая его от любопытных взглядов, из-за чего недавние слёзы рассмотреть удалось далеко не сразу. В правой руке девушка держала перо с высохшими чернилами на нём. Лежала же она облокотившись на левую.       Образ хрупкой девушки едва ли вязался с образом матушки в его голове. Тем не менее, именно такой она перед ним и предстала: уставшей и беззащитной. Находившееся перед ней письмо Саша тоже заметил не с первого раза. Вообще, он знал, что чужие вещи без спроса брать не позволяется... Но решение это было абсолютно спонтанным. И вот, не успев поразмыслить, он уже держал письмо в руках. Керосиновая лампа светила совсем тускло, догорая. Этого, к счастью, было достаточно, чтобы прочитать написанное.       ** декабря 1891 года,       Дорогая моя фройляйн,       Прошу простить меня, ведь я вновь пишу тебе на твоём родном языке. Ты настаивала на том, что тебе требуется практиковаться в русском. Тем не менее, использовать его в письмах для тебя мне кажется кощунством: слишком уж я привыкла с тобой общаться на немецком.       Надеюсь, что дела у тебя идут куда лучше, чем у меня. Вместе с отменой запрета в тысяча восемьсот девяностом году положение *** в Германии значительно улучшилось... В любом случае, ты писала об этом сама. Я вновь отвлеклась от главной темы письма, прости.       В России всё ещё неспокойно и трудно. Воронежская губерния, в которой мы с Александром вынуждены скрываться, оказалась самым центром бедствия.       ¿vɐɯɔʎ wоʞmиvɔ ʁ ‘онɐɔиuɐн qɔǝɓε оɯҺ ‘оɯ иɯɔǝʚǝdǝu ʁɔɯǝɐҺʎvоu ǝн ʁнǝw ʎ       Мне кажется, что свою задачу я провалила с треском. От меня требовалось лишь воспитать мальчика, но... Я не справилась. Признаться честно, мне страшно, Розалин. Я так виновата перед ним... Саша так замкнулся в себе, перестал разговаривать... А раньше его невозможно было заставить замолчать. Я вижу, как он страдает, разрываясь между чувствами собственными и чувствами окружающих его людей. Является ли нормальной настолько сильная связь с народом, учитывая его незрелость? Случалось ли такое, когда ты имела дело с Веймаром того же возраста?       ¿qɯɐdƍоεɐd ʎɹоw ǝн ʁ       Помнится, ты обещала провести меня по наипрекраснейшим улочкам Берлина...       Хватит, пожалуй. Мало того, что читать чужие письма было некультурно... Так он ещё и перевести многое был не в состоянии. Что на самом деле странно: немецкий он учил на протяжении последних семи лет. Произошедшее настолько его вымотало? Да и зачем только он вообще взял это в руки? Надеялся что-то узнать? Как бы не так. Вопросов стало только больше. Германия, Берлин, два неизвестных имени... С этим в любом случае придётся повременить. Татьяна явно не погладит его по голове, если узнает, что он копался в её личной переписке. Придётся надеяться лишь на то, что девушка рано или поздно расскажет ему обо всём сама.       Бумагу он положил ровно так, как она лежала до его вмешательства. Благо хоть с этим память не подводила. Матушку же укрыл чем-то тёплым - тем, что первым попалось под руку.       Смыть с себя грязь сил не осталось. Впрочем, как и на то, чтобы переодеться. Наверное, ему следует попытаться уснуть. Завтра ещё придётся огорчить Татьяну свежими известиями...

***

25 декабря 1891 года, Миннеаполис       Двадцать миллионов человек голодают. У вас есть продовольствие. Пожертвуйте. Пожертвуйте быстро. Пожертвуйте великодушно. Выделите несколько мешков муки из того изобилия, которым вы обладаете, для груза милосердия. Вы никогда не пожалеете об этом. Мы намереваемся собрать 6 000 000 фунтов муки. К настоящему моменту собрано 1000 000 фунтов. Если 4 000 мукомолов пожертвуют по 10 мешков каждый, мы соберем необходимое количество. Все, что вы должны сделать,— это указать свое имя и то количество муки, которое вы намереваетесь пожертвовать, остальное сделаем мы.       Совершенно естественно, что в нашей стране, где статьи мистера Кеннана о российской системе политической ссылки и его лекции о сибирских тюрьмах привлекли пристальное внимание и вызвали симпатию во всех слоях общества, где жестокость, допускаемая российским правительством по отношению к евреям, стала предметом резкого всеобщего осуждения, преобладает крайне враждебное отношение к деспотическому режиму в России.       Что касается вопроса о политике российского правительства, то мы вряд ли сможем здесь что-либо сделать. Россия — огромная страна, далекая, незнакомая и непостижимая для западного мышления. Мы не сможем верно оценить ситуацию в России, так как мы не знакомы с тем многообразием причин, которые ее вызвали к жизни. Россия и её обычаи находятся за пределами нашего понимания, потому что мы не имеем представления об ее общественных институтах. Это вопрос не политики, это вопрос гуманности. Мы знаем, что 20 миллионов крестьян умирают от голода. И этого достаточно. Так сделаем же все, что от нас зависит, чтобы облегчить их страдания. Что же касается вопроса о российском правительстве — оставим его решение самим россиянам.

***

      Человек способен адаптироваться к любой ситуации, какой бы ужасной она не была. Главное, чтобы изменения на пути к ней происходили постепенно.       Вот и Саша адаптировался. Ведь создан он был по людскому образу и подобию, как и все олицетворения в целом.       Голод перестал отвлекать, заниматься повседневными делами на его фоне стало совсем привычно. Пустота в желудке больше не казалась чем-то страшным. Вопреки всеобщим убеждениям, голодное бедствие не представляло собой нечто яркое и бросающееся в глаза. Те, кто считал, будто происходящее в такие годы сопровождается валяющимися трупами людей и скота, никогда не сталкивались с подобным в своей жизни. Ничего такого, конечно же, на самом деле не происходило. Смерти были молчаливые, незаметные. Никто не корчился на земле в трагических судорогах. Гибель подстерегала в дворах и избах, где происходила без особых свидетелей.       На первый взгляд складывалось ощущение, что деревня всего-навсего погрузилась в сон. Как в сказке о спящей красавице. Улочки лишены привычного гомона. Старушки не распускают сплетен, старики не ворчат на молодёжь. Тишина въелась на подкорку сознания каждого.       Только сказка не имела ничего общего с реальностью. Не было ни прекрасного дворца, ни уснувшей принцессы, ни храброго принца, что был бы способен спасти всех от злой судьбы.       Вот и оставалось мальчишке слоняться в этой неживой тишине, наблюдать без возможности всё исправить, да вместе с матушкой предпринимать попытки остановить распространение болезней. Забросить учёбу при таких обстоятельствах ему мешала только совесть.       1892 год оказался встречен без особого энтузиазма. Изменений в лучшую сторону в нём ждать не приходилось.       Александр долго ещё будет корить себя за то, что не сразу заметил изменения в поведении своей лучшей подруги. По наследству той передалось слабое здоровье, которое делало её уязвимой для разного рода инфекций.       Он ведь мог понять всё до того, как у них не осталось времени в запасе?       Он ведь мог?       Мог?       На самом деле, Нюра продолжала заниматься своими обыденными девчачьими делами. Отмахивалась от беспокойных вопросов, мол у других всё намного хуже. Отказывалась от помощи и дополнительной порции скудного продовольствия.       В какой же момент ему следовало бить тревогу? Когда она начала уступать свою еду чужим ей людям? Когда она не смогла достать ведро воды из колодца? Когда она стала путаться при прядении, которое никогда прежде не вызывало у неё трудностей?       Почему он не заметил этого?       Почему он не заметил?       Почему?       Он не мог поверить, что Нюры и впрямь не стало. Как это могло случиться с ней? Она ведь была совсем ещё ребёнком, даже понёву не успела примерить. Её мечты ещё могли сбыться. Её жизнь ещё только начиналась.       Саша не будет отрицать: смерть подруги оказала на него куда большее влияние, чем смерть Ермолая. Одно дело, когда умирает человек повидавший жизнь, и совсем другое, когда умирает человек, что и сделать ничего толком не успел.       Должна же была быть причина этому? Могло ли всё происходящее оказаться той самой божественной карой, про которую раз за разом говорили верующие? Ежели так, виновником всех бед являлся никто иначе, чем он сам, ведь в Бога не верил? Именно поэтому тот отнимал жизни близких ему людей? Чтобы наказать дрянного мальчишку за его невежество?       Трезвые мысли в его голове кричали, что вины его здесь не было. Однако убитый потерей разум к ним прислушиваться не хотел. Ноги сами понесли его к церкви. Быть может, если он раскается в своём непростительном грехе, пострадавших больше не будет?       Рухнул на пол он с недюжинной силой, скорее всего даже набил пару-тройку синяков на коленях. Упасть перед святым образом в неописуемых душевных муках казалось заслуженным по праву.       Слова путались, не хотели складываться в предложения. Оттого и просидел он какое-то время, с нарастающей паникой смотря на обстановку вокруг. Иконы всегда осуждали его, презирали, и нелюбовь эта была взаимной. Так отчего же в горестный момент утраты он пришёл именно сюда? На мгновение поверил лживым порядкам, их сладостным речам? На мгновение поверил в то, что мученики после своего конца попадут в желанный рай? Как бы ни так. После смерти ничего не было. Ни Бога, ни ангелов, ни демонов. Пустота. И в этом он был более чем уверен со своего появления на свет. Но сейчас стало понятно, по какой причине многие хотели обмануться религией. Куда проще живётся с мыслью, что твой близкий страдал при жизни не зря, что он заслуженно станет счастливым там, на небесах.       За чересчур неправедными для церкви размышлениями он чуть не позабыл о том, для чего вообще сюда явился. Отчаянье захлестнуло новой волной. Дыхание участилось, сердце в панике забилось быстрее, а перед глазами и вовсе поплыло. Никакие молитвы вспоминаться не хотели. Пришлось лишь шептать что-то невразумительное, постоянно запинаясь и сбиваясь. Тем не менее, впервые за всё время он молился, вкладывая свою душу в слова.       Татьяна, видать, обо всём прознала: встречала его на входе в избу. Она стояла с нечитаемым взглядом, тревожно хмурясь, и кусала губы, не в состоянии подобрать слова.       Сашу вдруг накрыло осознанием. Нюры больше нет. Она не больше никогда не заговорит с ним, не встанет рано поутру, не продолжит прясть приданое к своей свадьбе. Да и не задышит, в конце-то концов.       Слёзы моментально подступили к глазам. Он не мог выразить свои чувства через слова. Эмоций было слишком много, и справиться с ними не выходило. Истерика не заставила себя ждать.       — Почему это продолжает происходить!? Как бы я ни старался, я не могу никого спасти! Какое я тогда имею право называться олицетворением!? — Накопившиеся события наконец выразились через беспомощный крик. — Даже в пределах одной маленькой деревушки я бесполезен!       Голос такими темпами он сорвал быстро. Татьяна же понятия не имела, как ей действовать. Материнское нутро взвывало от неспособности успокоить своего ребёнка. И почему только она настолько неопытна? Сердце разрывается от услышанных слов, а поддержать названого сына возможности нет. Не сделает ли она хуже стандартными речами о том, что всё несомненно станет хорошо? У неё ведь нет никаких гарантий этому, а к лжи во благо прибегать мягко говоря не хотелось. Её хватило лишь на то, чтобы покрепче прижать к себе дитя и не разрыдаться самой.       Спали этой ночью они в обнимку. Девушка никак не могла отпустить его от себя. Мальчишка же не возражал. Родное тепло в какой-то степени помогало справиться с ситуацией. Однако только оно одно не могло избавить от боли.       После того происшествия Татьяна поспешно нашла работу. Хоть и оставлять Сашу одного она изначально не собиралась, намерение вывезти его из страны сомнений в принятии решения не оставило. Быть может, ему станет легче переносить народное бедствие, если он будет заграницей. Да и с некоторыми личностями его и без того следовало познакомить... Постепенно вводить в курс политических дел. Она всё же надеялась, что взрослеть так стремительно ему не придётся. Что ж, судьба всё решила за них.       Хозяйство осталось на Александре. Всё же, для переезда денежные средства требовались немалые... А продать избу с двором было некому. Вот и окунулась его матушка в работу с головой, временно поселившись в городе. Ему оставалось лишь тешить себя надеждой на то, что та скоро вернётся.

***

      Циркулярное письмо финансового комитета Ассоциации помощи русским голодающим города Филадельфии мэрам различных городов Соединенных Штатов Америки.

4 марта 1892 г.       22 февраля пароход «Индиана», принадлежащий Международной судоходной компании, вышел под американским флагом из этого порта, нагруженный продовольствием для умирающих от голода русских крестьян, и направился в российский порт Либаву.       Отплытие парохода вызвало большой общественный интерес. Быстрота, с которой были собраны денежные и продовольственные пожертвования — в основном денежные, искусство, с которым было закуплено продовольствие в самых отдаленных пунктах, скорость, с которой огромный груз был доставлен в пункт отправки,— все это может служить вдохновляющим примером. Чувство глубокой симпатии двигало всеми поступками участников движения.       Обращаясь к влиятельным людям страны, мы тем самым хотим представить краткое описание мер, которые позволили городу добиться таких результатов, изложить некоторые факты, касающиеся бедствия, охватившего Россию, и рассказать о том, как наилучшим образом организовать работу по сбору пожертвований.       Из надежных и разнообразных источников была получена информация, касающаяся нужд пораженных голодом губерний России. Американская Миссия в Санкт-Петербурге и государственный департамент в Вашингтоне по личным и официальным каналам сообщали информацию, которая полностью подтвердила ужасные заявления, сделанные в прессе. Российская Миссия в Вашингтоне и российский консул в Нью-Йорке представили дополнительные доказательства, подтвердившие имеющиеся данные, и отнеслись с глубокой заинтересованностью к попыткам нашего народа оказать помощь страдающему населению России. Эти события послужили толчком для организации движения.       Первоначально движение, начавшееся в городе Филадельфии, ставило своей задачей сбор денежных средств, необходимых для транспортировки через океан уже собранного на Западе продовольствия, так как имелись сведения, что большое его количество можно отправить, как только будет обеспечена доставка в Россию. Потребовалось много времени для того, чтобы списаться с этими пунктами. Выяснилось, что штат Миннесота собрал щедрые пожертвования и существует полностью отработанный план по их доставке в Россию, что назначен знающий и умелый комитет, который должен будет заранее отправиться в Россию и ждать там прибытия груза, и что в этом замечательном плане, конечным пунктом которого был порт Нью-Йорка, нет места для штата Пенсильвания.       Однако ситуация могла быть иной где-нибудь в другом месте. Большое количество кукурузного зерна было в результате получено из штата Индиана или закуплено на собранные денежные пожертвования в различных местах, но все попытки собрать продовольствие, достаточное для загрузки парохода, оказались безуспешными; а полученная информация вызвала такие сомнения в возможности использования в России подобной пищи, что мы не решились взять на себя ответственность за ее дальнейшее приобретение. Параллельно с усилиями по приобретению продовольствия на Западе старательно проводились в жизнь и местные планы.       На первых порах движение не пользовалось популярностью, так как люди плохо понимали его смысл. Началась работа по популяризации движения, которая заключалась в следующем: ...       Потребовалась неделя для того, чтобы общество оценило всю важность вопроса. И когда это случилось, ответное щедрое чувство не заставило себя ждать.       Началось с того, что председатель Транспортного комитета Джон Конверс предоставил в распоряжение движения судно «Индиана», и возник план отправки парохода к дню рождения Вашингтона.       Вскоре стало ясно, что продовольствия, закупленного на Западе, недостаточно для загрузки парохода. Председатель Комитета по отправке груза Джон Хубер предпринял меры, необходимые для дальнейшей закупки продовольствия.       Вкратце результаты таковы.       Почти 100 000 долларов было собрано сразу и денежные пожертвования продолжают поступать ежедневно, но небольшими суммами. Прошло ровно три недели с того часа, когда состоялось первое обсуждение вопроса о помощи русским голодающим, и пароход «Индиана», нагруженный до краев продовольствием, в основном пшеничной мукой, отплыл к берегам России. 2 000 тонн его груза были закуплены по всей стране и без задержек и взимания платы пропущены через все железные дороги, связанные с портом. Большое количество пшеничной муки погрузили на пароход через 6 дней после ее закупки в штате Миннесота. Недостающий груз компенсировали товарами.       Международная судоходная компания предоставила свободное от уплаты фрахта судно «Индиана». «Sterling Coal Company» заполнила бункеры корабля бесплатным углем для путешествия туда и обратно. Владельцы продуктовых и бакалейных магазинов снабдили экипаж бесплатным питанием на сумму 75 000 долларов; почти все железнодорожные компании бесплатно и вне графика пропускали поезда с продовольствием; частные транспортные конторы обеспечили бесплатное обслуживание; был пожертвован комплект знамен и вымпелов, которые должны стать украшением для парохода во время его путешествия; рабочие, портовые грузчики, моряки предложили свои бесплатные услуги.       Мы уверены, что начавшийся в России голод ужасен и ситуация будет ухудшаться. То, что было сделано в Филадельфии, может быть повторено всюду, если к этому приложить необходимые усилия. На повестке дня стоит вопрос о сборе пожертвований, загрузке и отправке следующего парохода.       Наша организация и опыт к услугам всех уполномоченных или Комитетов помощи по любым вопросам. Группа наших представителей находится на пути в Россию в интересах оказания помощи.       Сообщения могут быть адресованы Э. С. Стюарту, мэру и председателю Комитета помощи русским голодающим. Р.К. Огбен Ф.Б. Ривс Э. Дж. Дрексель Р. Блэнкенбург У.У. Фолкрод Финансовый Комитет

***

      Саша внезапно проснулся посреди ночи. И отчего только? Спал он всегда чутко, но что-то подсказывало ему, будто в этот раз всё по-другому. Подозрительный шум в деревне напрягал. В такое-то время... Ещё и речь человеческая слышалась, хоть и разобрать её не получалось. Торопливо одевшись, мальчишка поторопился выскользнуть на улицу. Столпотворение крестьян, факелы и вилы в их руках, гневные вскрики тут и там... Похоже, из избы он вышел не зря.