Раскрасить небо акварелью

Из примерочной раздаётся тяжёлый вздох, такой, что его слышно далеко за пределами кабинки, следом звучит раздражённое ворчание, но вот слов не разобрать, хотя вряд ли среди них есть хоть одно приличное. Ещё несколько секунд — дверь распахивается наружу, и перед парнем, который уже привык и совсем не удивляется, вырисовывается полуобнажённая фигура. На узкой талии болтается расстёгнутый широкий ремень, который должен поддерживать брюки, а выше видна только бледная кожа, ничем не прикрытая, выставленная на всеобщее обозрение. — Это отвратительно, — сухо заявляет Карменер. — Ни одна проклятая шмотка мне не нравится. — Может, дело не в шмотках? — парень, устроившийся на диване напротив, вообще не делает лучше. — Ты бы постеснялся. — Тебя, что ли? — уточнение выходит очень скептическим. — Кроме нас тут никого, а ты — гетерашка, у тебя все мысли о женщине. Будь у меня шансы, я бы почаще так ходил. Шардоне вздыхает ничуть не легче, чем его друг минуту назад. Он прекрасно понимает, в чём причина раздражения, и понимает, что хорошему другу вряд ли стоит озвучивать её, но, как показывает практика, единственный способ усмирить Карменера — ткнуть его в то, что действительно является проблемой. — А у тебя все мысли о твоём брате, но в контексте нашего разговора это звучит очень спорно, — решается он. Светлые глаза темнеют, когда парень наклоняет голову, а на лицо падает тень. Выглядит это почти угрожающе. Наверное, всё же стоило побыть хорошим другом и не цеплять свежие раны, но, пока Шардоне мысленно оценивает последствия своего поступка, Карменер уже исчезает в примерочной, хлопнув дверью так сильно, что звук разлетается по всему пустому помещению. — Тебе придётся платить, если ты разнесёшь тут что-то, — напоминает Шардоне громче, так, чтобы его слова точно оказались услышаны. — У меня хватает денег, чтобы закрыть на весь день этот магазин, думаешь, я не оплачу одну несчастную дверь? — сливается речь с шорохом тканей. — Оплатишь, конечно, я же только из-за денег с тобой дружу, — зевает парень, откидывает телефон куда-то на противоположный край дивана и ждёт. Не приходит и пяти минут, как Карменер появляется снаружи в своей старой одежде, оставив в примерочной по меньшей мере два десятка брюк, футболок и рубашек — он справедливо считает, что сделал всё, что мог, чтобы спасти свой внешний вид. Теперь остаётся только понадеяться на то, что его нынешний образ не вызовет слишком большого резонанса. Он ещё раз оборачивается к огромному зеркалу и ненадолго задумывается — взвешивает риски. — Я не переживу этот вечер? Шардоне вновь оказывается перед выбором — можно соврать и лишиться друга, а можно сказать правду и всё равно лишиться друга, потому что с него станется заявиться на семейный ужин вот так, как он выглядит сейчас. Короткий бордовый топ, едва опускающийся до талии, мгновенно приковывает к себе внимание, ниже — обтягивающие чёрные брюки, в которых и без того длиннющие ноги кажутся ещё длиннее и стройнее. Карменер выглядит как самая элитная эскортница. Шансов на то, что это одобрит его отец, нет. — Да нет, нормально, — неуверенно отзывается Шардоне. — Ну, знаешь, если он будет в хорошем настроении... — Он не часто бывает в хорошем настроении, а меня уже душит эта блядская школьная форма, — Шардоне слушает с таким интересом, будто не слышит то же самое каждый день на протяжении последних нескольких лет. — Всё, плевать, пойду так. Выглядеть спокойным и невозмутимым гораздо проще, чем действительно не придавать значение тому, что случится через пару часов. Карменер не успел отойти от того, что узнал о смерти матери, которую не видел уже десять лет, как отец, не спрашивая мнения и не позволяя отказаться, поставил его перед фактом того, что теперь к ним переедет его старший брат. С ним Карменер не видится столько же, уже даже не помнит внешности, но помнит капризный детский голос и отпечатавшееся в памяти «лучше бы тебя не было». Этого ему не забыть никогда. — Хотя нет, вообще не пойду, — решает он. Шардоне обрабатывает информацию слишком долго даже по его собственным меркам. Он ждёт того, что сейчас друг вновь передумает, оставит свои обиды хотя бы на один вечер и решит явиться домой, но ничего такого не случается. Они молчат, уставившись друг на друга, наверное, около минуты. — Тогда точно не переживёшь, — и ведь в этом никаких сомнений. У него снова нет выбора. Уже семнадцать лет с самого первого дня, когда он появился на свет, у него нет выбора. Если бы был, Карменер предпочёл бы не рождаться. Отец не потерпит опозданий, и потому приходится приехать ровно к назначенному времени. Дома слишком тихо, будто даже прислуга куда-то исчезла. Карменер никого не встречает за всё время, пока шагает по двору к крыльцу, а оттуда, уже проникнув внутрь, направляется в гостиную. Там огромный стол занят одним единственным человеком, и только по тому, что они друг другу не знакомы, Карменер и догадывается, что это его брат. В остальном — никаких сходств. Они абсолютно разные и даже держатся иначе. Мерло в костюме без лишних деталей выглядит так естественно и правильно, как выглядит мечта их отца. Сердце колет злая ревность. Карменер приезжает именно так, как планировал, провоцируя своим видом на скандал. И волосы. У Мерло они аккуратно пострижены и не тронуты краской, пока Карменер отращивает свои и регулярно подкрашивает их в красный. — Привет, — доброжелательно улыбается Мерло. — Я тут пока ничего не запомнил, покажешь мне после ужина, где моя комната? — Я похож на прислугу? — ядовито интересуется Карменер, занимая своё место напротив. — Нет, а после того, как заговорил, тем более, — и улыбка не сходит с губ несмотря на чужую грубость. — Но нам ведь нужно подружиться. — Мне не платят за дружбу с тобой, — Карменер пододвигает к себе тарелку, цепляет вилкой еду, рассматривая её неохотно и придирчиво, и спрашивает: — Где отец? — У него какие-то проблемы на работе, и он сказал, что задержится, попросил нас начать вдвоём. У Мерло потрясающий талант игнорировать то, как вокруг растёт напряжение, скапливаясь в одном человеке. Он, то ли в самом деле не замечая, то ли умело делая вид, смотрит всё с той же улыбкой, будто чего-то ждёт. Чего-то, но не взрыва, который обязательно будет. Вопрос времени, и обратный отсчёт уже пошёл. Пять секунд, четыре, три, две. Когда остаётся одна, на колени прыгает пушистый комок, а Карменер мгновенно забывает обо всём остальном. — Ты моя маленькая девочка, ты моя сладенькая кошечка, — сюсюкается он с кошкой, которая охотно подставляется под ласковые поглаживания. — У кого носик такой холодный, у кого глазки — две бусинки? Кто моя любимая доченька? Множественные поцелуи приходятся в макушку и мордочку. Карменер, напрочь позабыв о том, что в комнате кто-то есть, всё своё внимание уделяет кошке — он слишком соскучился по ней, хотя только утром не мог заставить себя уйти без долгих прощаний. Она устаёт от его общества гораздо быстрее, забирается на стол и мягко шагает между расставленными блюдами, приближаясь к человеку, с которым ещё не успела познакомиться. Мерло позволяет себя обнюхать и лишь потом осторожно гладит шелковистую шерсть. Если кошка с тем же нравом, что и её хозяин, будет тяжело. Мерло ведь и без этого нелегко. Он едва вспоминает о матери, как улыбка меркнет, а после и вовсе исчезает. Здесь он чувствует себя чужим. Всё это совсем не похоже на семью. Его брат совсем не похож на того, с кем они расстались десять лет назад, но это и неудивительно. Тогда они были детьми. Мерло и правда чувствует, но пытается игнорировать жёсткий взгляд, прожигающий до самой души, срывающий все маски, в том числе и ту, к которой приклеена эта вежливая улыбка. — Расскажи мне о маме, — неожиданно просит Карменер. И так спокойно. В голосе совсем нет прежнего яда, а взгляд становится чуть мягче. Конечно, всё это направлено не к Мерло, а к той, кто родила их. Аппетита совсем нет, желания разговаривать тоже, но так хочется узнать о ней хоть что-то. — Я и не знаю, что рассказать, — скованно признаёт Мерло. — Мы очень мало времени проводили вместе, особенно в последние два года, когда она заболела, а месяц назад... — И отец ждал целый месяц, чтобы тебя забрать? — перебивает Карменер, не желающий слушать о её смерти. — Ничего, не переживай. Это он просто не видел, какой ты идеальный сыночек. Теперь будет с тобой носиться. Ты забрал у меня маму, теперь заберёшь отца и моё место. Но тебе ведь не привыкать, да? Мерло ловит каждое слово, отчего-то очень сомневаясь, что брат захочет разговаривать с ним позже. Речь, пропитанная ядом, ощущается как удар по самому больному, хотя и непонятно, кому из них больнее. Не такой должна быть их первая встреча спустя десять лет. Очевидно, нужно объясниться. — Карменер, иди к себе, — твёрдо то ли приказывает, то ли просит отец, оказавшись за спиной младшего из сыновей. И ведь он не видит тот пожар, что вспыхивает в холодных голубых глазах. Его видит Мерло. Первые языки яростного пламени лижут его душу, выворачивая её наизнанку. Карменер, не оборачиваясь, не прекращая исследовать лицо Мерло и ловить на нём каждую эмоцию, спрашивает совсем не у него: — Ты прогоняешь меня? — только бы услышать «нет». — Ты не умеешь себя вести, — и звучит «да», которого Карменер так боялся. — Мне не стоило настаивать на твоём присутствии, я это учту. А теперь иди к себе. Он встаёт из-за стола, но вместо того, чтобы пойти в комнату, шагает мимо застывшего отца к выходу, бросив только «я утром сразу в школу», и никто его не останавливает. Плевать, как и всегда, и с одной стороны Карменер пользуется этим, чтобы делать всё, что вздумается, а с другой хочет хотя бы раз получить в свою сторону что-то кроме такого очевидного безразличия. Но всё, что ему достаётся от семьи — холод и ненависть. И к этому давно нужно привыкнуть, но привыкать не хочется. Так он потеряет последнюю частичку тепла, согревающую изнутри. Это случится, как только он поверит, что никому не нужен. Шардоне даже не нужно звонить, чтобы приехать к нему домой. К нему всегда можно заявиться без предупреждения, поздороваться с родителями, которые неизменно рады Карменеру, забраться на второй этаж особняка в огромную комнату и улечься на чужой кровати. Карменер открывает окно, закуривает и долго молчит. Он совсем не обращает внимание на попытки разбавить атмосферу, даже не бросает взгляда на Шардоне, пока тот крутится вокруг, стараясь узнать причину произошедшего, хотя и нисколько не сомневается, что дело в семье. Шардоне никогда не знает, что именно нужно Карменеру, хотя почти уверен, что главное его не раздражать. — Вообще не хочу теперь появляться дома, отец нашёл себе новую игрушку и будет развлекаться, — первое, что произносит Карменер, спустя двадцать минут тишины. — И братец мой... Заявился и ведёт себя так, будто ничего не было. Они друг другу подходят, знаешь. А мне с этим что делать? — Переезжай ко мне, — единственное, что может предложить Шардоне. — Я и без того у тебя живу практически, Пино тоже твой дом знает лучше своего, — Карменер давится сигаретным дымом и долго кашляет. — Ладно, плевать, с этим буду разбираться завтра. — Может, тебе поговорить с братом? — находится ещё одно предложение, которое не лучше первого. Карменер его поначалу и вовсе игнорирует. Поговорить... и что он должен сказать? Почему вообще он должен разговаривать с человеком, который ранил его, отделил от семьи, а сейчас делает это вновь? Почему он должен разговаривать, когда его вина была лишь в том, что он родился? Самого его появления было достаточно, чтобы всё испортить, но Карменер это не выбирал. — Нет, — коротко, но так решительно, что переубедить его будет невозможно. — Я схожу вниз, ладно? — Пойти с тобой? — Шардоне уверен, что Карменер откажется, и не ошибается. Ему проще в одиночестве, а ещё тогда, когда вокруг звучит музыка. Из подвала наверх звуки не доносятся, и можно хоть всю ночь заниматься тем, что правда нравится. Карменер отрабатывает танец, к которому возвращается уже несколько недель, потому что раз за разом у него не выходит, но даже сейчас он не начинает раздражаться. Танцы — единственное, что дарит успокоение и отвлекает от любых проблем. Пока он танцует, он не думает ни об отце, ни о брате, ни о ком-то ещё. Он не думает совсем. Карменер только чувствует. Себя, эту комнату, заставленную зеркалами, весь огромный мир. Вновь недостаточно идеально. Достаточно никогда и не будет, сколько он не пытайся. Идеала не достичь, а если Карменер решит, что достиг, значит, он сдался, закончил свой путь и не будет его продолжать. Поэтому он, когда песня начинается заново, занимает изначальное положение и вновь отдаётся ощущениям. Сейчас можно только ощущать. Ощущать собственную и чужую ненависть, ощущать усталость, которая тянет конечности и не позволяет двигаться так хорошо, как он мог бы, ощущать безнадёжность, с которой не справиться без чужой помощи. Когда сил не остаётся даже на то, чтобы лишний раз вздохнуть, Карменер долго лежит на холодном полу. Можно было бы уснуть прямо так — он привык — но мама Шардоне наверняка пошлёт сына за ним, когда они поймут, что его слишком долго нет. Такое уже было, и каждый раз Шардоне будил его и гнал в кровать, поэтому сейчас нет смысла засыпать, чтобы скоро сон оказался нарушенным. — И ведь везёт же кому-то с семьёй, — тихо выдыхает он. — Хотя кому-то не везёт ещё больше. Карменер взбирается по лестнице в комнату, расположенную наверху. Он вваливается в чужую спальню, забирается в кровать, где Шардоне отодвигается, освобождая место рядом с собой, и лицом утыкается в подушку. Длинные красные пряди, освобождённые от резинки, раскидываются по постели. Шардоне пишет собеседнику, что скоро вернётся, и обращает внимание к другу. — Не грусти, пожалуйста, хочешь, поедем завтра твои ноготочки делать, — предлагает Шардоне. — Или давай напьёмся, накуримся и залетим куда-то, чтобы мои родители нас потом доставали, только улыбнись хотя бы немножко. — Нет, завтра я буду учиться, — напоминает Карменер. — И послезавтра я буду учиться. И у нас ещё репетиции, скоро выступление. Некогда мне с тобой, найди себе нового друга. Он поворачивается на спину и изучает потолок так, будто не знает его лучше того, что находится в его собственной комнате. Здесь всё знакомое и почти родное. Дома не так, а теперь и того хуже. Возникает стойкое ощущение, что его старательно выгоняют из места, которое должно принадлежать именно ему. — Нет, знаешь, с завтрашнего дня живу дома, — обещает самому себе Карменер. — Это же мой дом, почему я должен уезжать только из-за того, что там поселился мой братец? Если ему что-то не понравится, пускай катится, куда захочет. И с этими словами он отворачивается спиной к Шардоне, обозначая разговор оконченным. Тот недолго смотрит на друга, взвешивая, должен ли он сказать что-то напоследок, но Карменер наверняка захочет оставить последнее слово за собой. Ему не нужно, чтобы его переубеждали, потому что хоть одна попытка, и тогда он наверняка передумает и больше ни разу не заявится на порог собственного особняка. Карменер не может не думать о доме. Он думает об отце, которого любит несмотря на всё, что было, о матери, которую больше никогда не увидит, и о брате, который одним своим появлением разрушил всё, что было. Короткого разговора хватило для того, чтобы понять, что ничего уже не будет так, как раньше. И пускай их разделяют километры, Мерло точно так же не спит, хотя утром ему придётся рано вставать и ехать в новую школу. Кажется, он и не уснёт. Нельзя уснуть, когда один день подарил столько новых впечатлений. Ужин с отцом прошёл хорошо, даже слишком, и это неожиданно. Они много обсуждали прошлое Мерло, отец искренне интересовался его жизнью, желаниями, спрашивал, чем он хотел бы заниматься. Карменера они затронули только мельком, в самом начале, когда отец попросил быть снисходительнее к младшему сыну. Будто Мерло не понимает его обид, его характера и его жизни. Будто одного взгляда недостаточно, чтобы за ядовитой колючкой разглядеть ранимого ребёнка. Дверь приоткрывается, но Мерло этого не замечает. Он чувствует, как кто-то в прыжке приземляется на кровать, та прогибается под весом небольшого пушистого комка, а ещё через мгновение кошачьи лапки давят на грудь. Нисколько не сомневаясь, кошка ложится у самой шеи, так, чтобы при малейшем неосторожном движении задушить Мерло, и начинает громко урчать, как только он касается гладкой шерсти. — Привет, — тихонько шепчет он. — Тоже не можешь уснуть одна, да? Значит, давай вместе. Только я ведь даже не знаю твоего имени. И спросить не у кого. Кошка, будто понимая, приоткрывает глаза и хитро щурится, но это, к сожалению, не ответ. Единственный вариант познакомиться — хозяин кошки, а кроме него, наверное, имя знает прислуга, но не будить же уставших людей среди ночи с таким пустяком. Мерло пытается найти на шее ошейник, но ничего похожего под пальцами не ощущается. — Ладно, значит, пока тоже буду называть тебя маленькой девочкой и сладенькой кошечкой, — сдаётся он, а кошка довольно прикрывает глаза. — А завтра попробую выпытать твоё имя у Карменера. Он и без того не покидает головы, а теперь занимает все мысли. Карменер за пять минут вызывает столько самых разных и противоречивых эмоций, сколько не вызывает ничего за последний месяц. Он успевает нагрубить Мерло, залюбить кошку и расстроиться из-за того, что разочаровал отца. Он слишком разный со всеми, но совсем нет идей, каким он будет наедине с собой. — Всё, не хочу думать о твоём противном отце, — вспоминает он, как Карменер назвал кошку доченькой. — Обойдётся. Надо поспать.

***

— Это ужасно, это ужасно, это просто катастрофа, — лихорадочно шепчет Мерло. Он меряет шагами широкий коридор перед классом. Цифры на экране телефона услужливо подсказывают, что занятия начались уже десять минут назад. Может быть, чем больше он тянет, тем хуже становится, а может, первый урок и вовсе стоит пропустить, раз уж он уже опоздал. Можно ведь дождаться второго и осторожно прокрасться мимо пока ещё незнакомых одноклассников... Он едва смиряется с тем, что первый день начался с опоздания, и решается зайти, как за спиной, ужасно пугая его, появляется незнакомая фигура, деловито разворачивает Мерло к себе и тихо интересуется: — Ты сюда? — девушка пальцем указывает на дверь, и он растерянно кивает. — Не стоит, если опоздал. Пойдём лучше покушаем, я ужасно хочу есть, я не выживу без еды. — Мерло, — он не уверен, насколько сейчас будет уместна вежливость, но привычка срабатывает быстрее, чем он соображает. — Да, я знаю, Асти, — девушка пожимает протянутую руку и, не отпуская её, ведёт парня за собой. — Не подумай, я просто староста и видела твои документы о зачислении. Асти здесь ориентируется прекрасно. Она так, чтобы никто из учителей не заметил их, проводит Мерло к зоне отдыха, сажает его на диван и опускает рядом несколько пакетов из кофейни, которая, судя по температуре еды, находится совсем неподалёку. Асти вручает новому знакомому пирожное и кофе, размещается напротив и не успевает ничего сказать, как Мерло тихо произносит: — Спасибо, — и сразу после: — А старосте разве можно опаздывать? — Но мы ведь с тобой не опоздали, мы вообще не пришли, — резонно замечает она. — Не переживай, потом скажу, что у нас были дела с твоими документами. Давай, расскажи мне о себе всё-всё, я должна знать. Асти... слишком доброжелательная. Она ярко и солнечно улыбается, интересуется у Мерло всем, чем только может, и за полчаса узнаёт всю его жизнь, хотя это почти невозможная задача — Мерло с большим трудом контактирует с незнакомцами, но с ней нет никаких страхов и предубеждений. После первой порции угощений он долго убеждает девушку в том, что не голоден, а она, подозрительно посматривая в его сторону, всё равно откладывает часть еды для него. Из всего рассказа особенно девушку цепляет упоминание того, что когда-то Мерло занимался танцами. — У меня мальчик тоже танцует, — её глаза загораются то ли от воспоминаний о парне, то ли от упоминания танцев. — Хочешь, я тебя с ними познакомлю? У нас все так или иначе чем-то занимаются, так что вдруг тебе будет интересно? Если тебе и сейчас нравится это, конечно. — Не знаю, я тяжело схожусь с людьми, — отказывать Асти так прямо не хочется, но и соглашаться кажется сомнительной идеей. — Не переживай, они чудесные, правда! — убеждает Асти, пока запасы еды всё уменьшаются. — Сейчас пойдём на урок, потом у нас будет большой перерыв, и я напишу им. На второй урок получается прийти вовремя — даже остаётся пять минут, и их хватает на то, чтобы представить классу нового ученика. Асти шепчет ему, что потом обязательно расскажет, с кем связываться не стоит, а Мерло тем же тоном отвечает, что в принципе не собирается с кем-то связываться. Они оба остаются довольны таким положением дел. После второго урока Асти, сорвавшись с места, тянет Мерло за собой и пулей летит в сторону зоны отдыха, причиной спешки обозначив то, что иначе их любимое место обязательно займут. — А никто не будет против, что я с тобой? — неуверенно интересуется Мерло, надеясь сбежать. — А даже если и будут, что они мне сделают? — задумывается Асти. — Я ведь староста класса, в мои обязанности входит знакомить новеньких со школой. Приходится сдаться, потому что других аргументов нет. Кажется очень странным признавать вслух то, что Мерло просто тяжело переживает любые новые знакомства — ему в целом хватило того, что он познакомился с Асти, и больше одного человека в день кажется перебором. Радует хотя бы то, что здесь окружающим особо нет до него дела — каждый слишком занят собой и, максимум, своими друзьями. Мерло утыкается в стол, но внимательно слушает то, как щебечет Асти. В её голосе слышна широкая улыбка, когда она говорит: — Привет, моя любовь, — речь на мгновение прерывается, когда девушка оставляет поцелуй на подставленной щеке. — Привет, наш противный сын, — и вновь короткий поцелуй. Одна из теней опускается рядом с Асти, вторая — рядом с Мерло. Он решается взглянуть сначала через стол, где человек совершенно точно ему незнаком — как будто может быть иначе — а потом вправо, где образ как раз оказывается слишком знакомым, отпечатавшимся в памяти за вчерашний короткий разговор. Карменер удивляется не меньше. Они так и разглядывают друг друга секунд десять, замерев рядом и почти соприкасаясь ладонями, пока Карменер не отмирает первым: — О, братик, — издевательская улыбка расползается на губах раньше, чем парень вообще осознаёт своё отношение к этой встрече. — Как-то я сразу не догадался, что это ты. Нужно было вспомнить, что Асти обязана подбирать всех независимо от того, кто это. — Братик? — синхронно переспрашивают Асти и Шардоне, но последний ещё и добавляет: — Так это он? — У тебя есть брат? — продолжает девушка. — И почему ты так с ним разговариваешь? Я не так тебя воспитывала. Единственным, кто молчит, остаётся Мерло. Он сносит грубость, даже не реагирует на неё, отворачивается и возвращает внимание двум фигурам за столом. Холодное игнорирование не вызывает злости — Карменер сдувается и замолкает, но не уходит. Кажется, сейчас веет осуждением даже от Шардоне, но Карменер скорее откусит себе язык, чем извинится. Он достаёт из сумки учебники и, не реагируя на два укоризненных взгляда, погружается в чтение. Асти вновь предлагает Мерло что-то сладкое, и тот почти готов заплакать: — Спасибо, правда, я больше не хочу, — пытаясь убедить её, качает он головой и оборачивается к Карменеру: — А ты не голодный? — Отъебись, — очень лаконично просит Карменер. — Прекрати, — хмурится Асти. Дальше всё происходит одновременно и слишком быстро. Братья вместе поднимаются, разве что оказываются по разные стороны стола, Мерло едва открывает рот, чтобы, извинившись, уйти, как Карменер взрывается: — Ты и друзей моих заберёшь?.. — у него наверняка заготовлена огромная речь, но озвучить её не удаётся, когда Асти повышает голос: — Сядьте оба! — они в самом деле опускаются обратно на вытянутую мягкую скамью, а девушка оборачивается в сторону: — Шардоне, милый, объясни мне, почему ссорятся наши дети? — Да я понятия не имею, если честно, — признаётся он. — Карменер мне ничего не рассказывал, а со вторым ребёнком я вообще познакомился только сейчас. — Да я тоже только сегодня, — отмахивается Асти. — Ладно, дети, решите свои проблемы и не расстраивайте маму. Карменер, Мерло сегодня придёт к вам на репетицию. — Нет, — откликаются братья одновременно, но сникают под угрожающим взглядом. — Ладно. Они даже не смотрят друг на друга до конца перерыва. Асти, не замечая напряжения со столом, болтает с Шардоне, обращается то к одну из братьев, то ко второму, а те отвечают ей, но упорно игнорируют присутствие друг друга. Оба обещают себе, что больше никогда не согласятся на то, чтобы пойти на перерыв вместе с остальными. Мерло думает, что на сегодня действительно слишком много новых впечатлений. А ведь день только начался. Страшно представить, что будет дальше. Мерло засматривается на Асти, пока та о чём-то рассказывает Шардоне — мелькает много незнакомых имён — и понимает, почему к ней так легко проникнуться. Она кажется очень светлой и приятной, доброй, готовой прийти на помощь любому, и неудивительно, что даже такая язва, как Карменер, оттаивает рядом с ней. При мысле о брате Мерло косится в его сторону — тот увлечённо читает что-то, что вряд ли даже относится к школьной программе. Тонкие пальцы переворачивают страницы и зажимают уголок, чтобы они не соскользнули обратно. Для того, чтобы увидеть что-то дальше, придётся повернуться, а этого делать не хочется. — Ну, тогда встретимся после занятий, — обозначает окончание пытки Асти, и братья вновь синхронно поднимаются, выдохнув впервые с того момента, как сели рядом. — Ты посмотри на них, они же одинаковые, — обращается девушка к Шардоне, и тот кивает, ощущая себя предателем под яростным взглядом синих глаз.