Раскрасить небо акварелью

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Тела двигаются как сплошная конструкция. Шаг вправо, наклон влево, локтем коснуться колена. Подняться по очереди под мерный отсчёт, шагнуть назад и на мгновение замереть. Здесь они должны перестроиться. Карменер давно заостряет внимание на одном единственным участнике, а Мерло — на брате. Тот выглядит совсем не так, как на перерыве между занятий, больше напоминая себя вчерашнего. На нём огромная футболка, не сковывающая движений и визуально уменьшающая и без того худую фигуру, и свободные брюки. От его школьного образа лишь небрежный пучок на голове. Сейчас меняется даже взгляд. Карменер будто совсем забывает о том, что Мерло здесь. Он забывает обо всём, пока занимается тем, что ему нравится. Под внимательным взглядом парень сбивается и останавливается, а вслед за ним останавливаются и остальные. Мерло не успевает понять, что случилось, кроме того, что Карменер наконец решил исправить очевидную ошибку — очевидна она даже для того, кто совсем ещё не выучил хореографию. Мерло внутренне радуется, что сегодня он не взял с собой сменные вещи, и мучительную расправу удастся отложить ещё хотя бы на день. Он совсем не сомневается, что Карменер уже завтра не упустит шанса поиздеваться над ним. Ими движут совершенно разные мотивации. Мерло изо всех сил хочет сблизиться с братом, даже если ради этого придётся смириться с его характером и получить ещё пару сотен тычков, а Карменер бы с удовольствием проигнорировал его существование, но, когда Мерло заявляется на порог зала, он ограничивается одним коротким «желания команды я ставлю выше своих», и все вопросы отпадают. Появляются другие. — Отдыхайте, — негромко произносит Карменер и направляется к тому, чью ошибку подметил. — Красотка, в чём дело? Давай вместе попробуем. И пробуют. Они вдвоём, пока остальные трое расходятся, отрабатывают раз за разом движения, которые не получаются, Карменер контролирует положение чужого тела и направляет конечности под тем углом, который должен быть. Шардоне опускается между Мерло и Асти, мягко касается губами волос девушки и оборачивается к парню: — Чисто внешне потянешь? — интересуется он, пока пальцы ловко справляются с крышкой на бутылке с водой. — Если нет, Карменер меня сожрёт? — Мерло даже сейчас не может оторваться от того, как тот двигается. Есть в нём что-то нечеловеческое. Может быть, такое впечатление создаёт страсть, которую невозможно не заметить даже тогда, когда Карменер совсем не выкладывается на полную. Когда он танцует, совсем иначе горят его холодные глаза, и а его состояние чётко прослеживается в воздушных и резких движениях. Карменер абсолютно контролирует своё тело и вместе с тем позволяет ему жить самому. Такого баланса добиться непросто. — Он будет трястись с тобой столько, сколько понадобится, лишь бы добиться результата, который его устроит, — и это вообще не звучит радостно. — Карменер слишком придирчиво относится к танцам, потому что номера в основном ставит он один. Он не отстанет, пока последняя ошибка не будет исправлена. Об этом Мерло уже догадался — и о том, кто автор хореографий, и о том, как он относится к ошибкам. Карменер так терпеливо поправляет каждое движение, что сложно представить, будто он вообще может злиться. Вряд ли это же получится с Мерло. — А когда выступление? — запоздало интересуется он. — Через месяц, — отзывается Шардоне и двигается ближе к Асти. Мерло поднимает глаза наверх и отодвигается в обратную сторону. Между ними опускается Карменер и, закинув ногу на ногу, задирает штанину. Он быстрыми движениями разматывает ослабевший бинт на щиколотке, а Мерло дружелюбно предлагает: — Тебе помочь? Острые льдинки в глазах впиваются в лицо брата. Карменер прищуривается и оборачивается назад, но натыкается на два тяжёлых родительских взгляда и не решается на то, чтобы высказать очередную грубость. Она так и застревает внутри, а с губ срывается почти мирное: — Обойдусь. Шардоне, другого не ожидающий, усмехается. Он, поднявшись, опускается перед другом на колено и ставит чужую ногу к себе на бедро. Пальцы уже привычно затягивают бинт заново, закрепляя положение сустава. Карменер коротко благодарит его, откидывается назад, затылком упираясь в стену, и следит за тем, как, считая сами для себя, двигаются фигуры в центре зала. — Да, пары не хватает, конечно, — больше самому себе признаётся он. — Смотрелось бы лучше. — Кто виноват, что ты всех кошмаришь, а потом они сбегают? — напоминает Шардоне. — Не я же, — с возмущением фыркает Карменер. — Я выставляю справедливые требования. Давай заканчивать на сегодня. Он неловко ведёт ногой, проверяя то, как отзовётся на беспокойство недавняя травма, но сустав зафиксирован слишком надёжно. Карменер поднимается с чужой помощью, ленится переодеться и думает, что сменит одежду уже дома, и, обозначив конец репетиции, собирает свои вещи, сброшенные в углу. Те из группы, имён которых Мерло ещё не запомнил, разбредаются по местам и тихонько переговариваются между собой. Рядом с Карменером оказывается тот самый парень, у которого были сложности с хореографией. — Ты хорошо себя чувствуешь? — обеспокоенно спрашивает он. — Хочешь, я провожу тебя? — Нормально, не надо, — отвечает Карменер на оба вопроса в том же порядке и видит, как взгляд становится печальным и жалостливым. — Правда, Рислинг, всё хорошо, не надо. У меня же вон... братик теперь есть. Поехали домой, Мерло. Карменер шагает мимо Асти и Шардоне, прощается с ними и, не дожидаясь брата, выходит из зала, уверенный в том, что он не отстанет, хотя и рассчитывающий на обратное. На улице темно, но из-за огромного количества городского света на вечернем небе не видно ни единой звезды. Карменер вызывает такси и, ожидая машину, опускается на бордюр. Мерло садится рядом, и брат мгновенно пользуется возможностью уколоть его: — Испачкаешься. — И что? — искренне не понимает Мерло. — Как это? — очередная усмешка. — Разве хорошим мальчикам можно себя так вести? — Зато ты ведёшь себя, как ребёнок, — не удерживается Мерло. — Объясни, пожалуйста, в чём дело? Если я чем-то обидел тебя, я исправлюсь, только скажи мне, что не так? Карменер разворачивается к нему — мрачный, готовый плеваться ядом и худой в этих огромных вещах настолько, что хочется его покормить. У них разница всего в полтора года, но Карменер всё ещё нескладный и угловатый подросток — дело не столько в возрасте, сколько в том, что он очевидно мало ест. Он цепляется за чужой костюм, не позволяя сбежать то ли Мерло, то ли себе, не уверенный в том, что его смелости хватит на ещё один такой разговор, и зло выговаривает: — А что ты делал так? — интересуется он. — Скажи мне, братик, что ты делал так? Ненавидел меня только за то, что я родился? Говорил мне, что всем было бы лучше без меня? Явился через десять лет после развода родителей и в первый же вечер стал лучше меня? Конечно, тебя ведь не за что стыдиться. Это со мной всегда что-то не так. — Послушай... — начинает Мерло, как Карменер жёстко его перебивает: — Я не хочу, — чётко отделяет он каждое слово, — тебя слушать. Считаешь меня ребёнком? Я ненамного младше тебя, мне семнадцать, если ты забыл, но даже так переживу. Пускай я буду ребёнком. Рядом останавливается машина. Карменер, вихрем сорвавшись с места, падает на переднее сидение, втыкает в уши наушники и закрывает глаза. Его обязательно начнёт укачивать, если он хотя бы на миг взглянет в экран, и поэтому Карменер пытается поспать то недолгое время, что им нужно потратить, чтобы оказаться дома. Мерло, сев сзади, притихает и хотя бы на какое-то время оставляет попытки поговорить. Сейчас ещё и этого раздражающего разговора Карменер бы не вынес. Дома сегодня вновь тихо. Карменер заглядывает в гостиную, видит накрытый стол и, не заметив никого из прислуги, уходит к себе. Мерло переодевается, оставляет вещи внизу и спускается обратно, когда пожилая горничная, приветливо улыбаясь новому хозяину, сажает его за стол. — Кушайте, господин, — заботливо советует она, пододвигая то одно, то второе блюдо, и предлагает попробовать абсолютно всё. — Мы столько готовим, а Ваш отец редко появляется дома, сами же всё и съедаем. — Он и сегодня не придёт? — уточняет Мерло и сразу же спрашивает: — А Карменер? — Если не предупреждал, то не стоит его ждать, — охотно поясняет женщина. — А господин Карменер редко ужинает. — Оно и видно, — тихонько замечает Мерло и, подумав только миг, просит: — Соберите брату то, что он любит, пожалуйста. — Господин Карменер не любит, когда его беспокоят, — в сомнении поджимает губы женщина, но Мерло успокаивает её: — Я сам отнесу, но вот собрать не смогу — я не знаю, что он ест, — виновато поясняет он. Женщина щедро нагружает поднос едой, и Мерло в удивлении приподнимает брови. С одной стороны, поражает то, что они едят одно и то же. Никаких исключений. С другой стороны, буквально каждое блюдо в доме готовится с учётом того, что любит Карменер. И при этом его брат почти никогда не ужинает. Мерло поднимается на второй этаж, удерживая поднос, стучит в дверь и, получив из комнаты что-то, что могло бы сойти за разрешение войти, проникает внутрь. Карменер, сидя в кресле за столом, даже не оборачивается, а Мерло ставит поднос на стол и почти писклявым голосом сообщает: — Молодой господин, я принесла Вам ужин, — почтительно выговаривает он. — Да, спасибо, оставь на столе, — машинально отзывается Карменер, сосредоточенно сводит брови вместе, уже после осознав, что что-то не так, и оборачивается назад: — Ты стебёшься? — Нет, я серьёзно принёс тебе ужин, — Мерло опускается на край кровати. — Привет, красавица. Я так и не узнал, как тебя зовут. Кошка, поднявшись, лениво тянется и приближается к нему, а Карменер наблюдает за этим с определённой долей ревности, но вслух её не озвучивает. Он раздумывает над тем, стоит ли проигнорировать очевидный намёк, но в конце концов произносит: — Пино. — Здорово, правда, а почему так? — любопытствует Мерло. — Чтобы ты спросил, — очень любезно. — Больше не заходи в мою комнату, будь так добр. И сейчас выметайся, ты меня отвлекаешь. Мерло осматривает комнату в первый и, может быть, последний раз. Здесь по-своему красиво, но совсем не так, как у него. Мерло хранит у себя идеальную чистоту, пока Карменер совершенно не заботится о порядке. Огромное количество вещей сваленно в кучи по полу, на кровати сбиты одеяла и подушки, мусорка доверху забита железными банками из-под энергетиков, а на подоконнике в качестве исключения из этого беспорядка стоит вполне себе живой и здоровый кактус. И всюду — на столе, полу и полках — десятки стопок книг. — У тебя очень уютно, — улыбается Мерло. — Пожалуйста, позволь мне договорить. Если ты не захочешь больше никогда меня слушать, я не буду к тебе лезть, правда. Всего один разговор. Карменер молчит. Он не даёт разрешения, но и не выгоняет. Он отворачивается обратно к столу и изображает то, что очень занят учёбой, но Мерло уверен, что внимательно его слушает. И тогда он начинает: — Я совсем не хочу оправдываться за то, как относился к тебе, когда мы были детьми, — он звучит слишком искренне. — Я знаю, что я виноват, и я знаю, что ты совершенно этого не заслуживал. Я был глупым ребёнком, но это совсем не оправдание и не должно им быть. Родители уделяли тебе слишком много внимания, но это не твоя вина, а я понял это слишком поздно. И все те ужасные слова, которые я говорил тебе, я не должен был говорить, потому что это к тебе никак не относилось. Мне правда очень жаль, что так вышло. — А мне от этого что? Больно. От этого больно, и Карменер решает разделить свою боль не с теми, кому доверил бы свою жизнь, а с тем, чьей ненавистью подпитывал себя. Он отталкивается в кресле, пересекает всю комнату и останавливается прямо рядом с братом. Только миг — он ногой упирается в край кровати и наклоняется ближе. Абсолютно одинаковые глаза сталкиваются друг с другом в сплетении взглядов. — Мне от твоих извинений и объяснений что? — сухо переспрашивает он. — Мне должно стать легче? Я должен забыть даже не десять, а семнадцать лет? Потому что с первого дня я получал лишь ненависть. А сейчас мне надо наплевать на всё то, что я чувствовал и чувствую, потому что ты раскаялся, Мерло? Неправильно. Карменер чувствует себя просто отвратительно не из-за того, что услышал, а из-за того, что говорит, из-за того, что делает, из-за того, что делится болью с братом и заставляет его чувствовать то же самое. Ведь Карменер знает, каково это. Он знает и поэтому не хочет, чтобы это ощущали другие. Даже сейчас он думает о том, как себя чувствует Мерло. Неспособность думать о себе просто убивает, и Карменер живёт лишь тем, что прикрывает это гневом. — Я знаю, что ничто не забудется и не исправится, — не пытается защититься Мерло. — Я только хочу, чтобы ты знал, что я чувствую и думаю. Мы столько лет жили отдельно, но ведь мы всё ещё можем стать семьёй. Его ладонь замирает в нескольких сантиметрах от пустоты, где прежде была чужая рука — Карменер отодвигается и недоверчиво хмурится. И, пытаясь убедить то ли брата, то ли себя, он твёрдо произносит: — Ты просил одного разговора, и я тебе его дал. Больше я к этому возвращаться не хочу. Выйди из моей комнаты. Пожалуйста. «Пожалуйста, оставь меня наедине не со своей, а с моей ненавистью. Оставьте меня все, забудьте меня все, позвольте мне наконец хоть сколько-то не думать о том, что я делаю только хуже. Я ведь этого не заслуживаю». — Заходи, если захочешь, — предлагает Мерло и правда оставляет его одного. Пожалуйста. «Пожалуйста, не уходи. Неужели ты не видишь? Если ты уйдёшь, у меня не будет причин сдерживаться. Если ты уйдёшь, я позволю себе разрыдаться сразу же, как закроется дверь». И дверь закрывается. Карменер медленно возвращается к столу, опускается в кресло и подпирает лоб ладонями. На тетрадь падает первая солёная капля. Бумага будет напрочь испорчена, и всё придётся переписывать, но на это плевать. Плечи изредка подрагивают. Карменер даже сейчас боится, что кто-то войдёт, увидит его таким и больше не поверит ни в одну маску, которыми он укрывается от всего мира. На колени прыгает Пино, оттуда она взбирается на стол и шагает сначала в одну сторону, а потом в другую, чтобы осторожными прикосновениями впитать в шерсть чужие слёзы и вытереть щёки. Карменер мягко гладит густую шёрстку и целует мордочку, когда Пино тычется ею в нос. Он пододвигает к себе поднос с едой, хотя уже забывает, когда последний раз нормально ужинал, и, не прекращая тихо всхлипывать, съедает всё до последней крошки, даже позволяет себе десерт, и скоро на подносе остаются только пустые тарелки. Очередная слабость, которая позволительна сегодня вечером, потому что их было столько, что уже хуже не станет. Даже при том, что комната правда огромная, места Карменеру не хватает, и под кроватью у него отдельный небольшой мирок. Он достаёт оттуда гитару, недолго настраивает её, проверяя звучание, и, только добившись нужного результата, медленно перебирает струны и аккорды. С первых же нот мелодия отвлекает. Она отвлекает от всего, что было важным ещё минуту назад. Мне не уснуть в наших грехах, ты — яркий свет в моих ночах. Мне не проснуться одному, я буду верен своему сну. Роса иль слёзы — не понять, но кому хочется гадать? Прошу тебя, избавь от лжи, мою ладонь в своей держи. Выходит очень просто. Карменер, сидя на полу и привалившись к кровати, беспокойно стучит по корпусу гитары. Что-то не то и что-то не нравится. Карменер позволяет себе творить так, как чувствует, а теперь сомневается в том, насколько это хорошая идея. У нас с тобой так много лет, но сколько было, будет бед? Твои слова — удары мне, но я уже давно во тьме. Дрожит, пока горит, свеча, любовь — работа скрипача. Нам не сбежать от вечных трат... Мелодия обрывается вместе с игрой. Карменер откладывает гитару в сторону, взглядом находит горящий экран ноутбука, который сейчас является единственным источником света, и тяжело вздыхает. Без труда выходит признать: — Отвратительно. Мерло ни звуком не выдаёт того, что слышит песню. Он отодвигается от двери и спускается вниз, а вслед за ним через десять минут скатывается Карменер. Он оставляет в гостиной на столе поднос с пустой посудой и негромко говорит женщине, которая убирает со стола остатки ужина: — Было очень вкусно, спасибо, — он звучит искренне. — Почаще бы Вы ужинали, — с доброй улыбкой просит она. — Может быть, когда-то, — неопределённо соглашается Карменер и предупреждает: — Я сегодня домой не вернусь, утром перед занятиями заеду. Вы как обычно заканчивайте и можете ехать, — последнее только к прислуге. — Береги себя, — просит Мерло, а брат даже не поворачивается в его сторону. Он вновь сбегает, хотя вчера пообещал себе, что не будет этого делать, но теперь бежит. Он бежит от себя и от других. Карменер запрыгивает в такси, прикрывает глаза и справляется с тошнотой, пока водитель, ловко перемещаясь между рядами, везёт его в направлении клуба, где Карменер появляется редко и обычно не один. Но сегодня не хочется звать никого. Шардоне наверняка поехал бы с ним, Асти тоже, если он будет нуждаться в их присутствии, но ему легче одному. Не легче. Проще. Проще забыться, проще выпить несколько коктейлей, которые ему готовят несмотря на возраст, потому что у него слишком много денег. Проще оказаться в кабинке туалета, сгорая в чьих-то руках, когда Карменер не знает ни имени, ни чего-то ещё. Парень напротив выше, сильнее и, очевидно, старше, но плевать. Плевать, пока его губы могут хотя бы на короткое время выбить все мысли из головы. Плевать, пока на шее остаётся очередной засос, потому что Карменер сам разрешает метить его. Плевать, пока руки удерживают его за талию, а он сам, прижатый к стене, едва успевает подстраиваться под торопливый темп. Плевать, пока это очередной раз, который забудется уже утром. — Подожди, — в перерывах между жадными поцелуями шепчет Карменер, и парень послушно замирает. Карменер по одному только жалостливому взгляду понимает, что спешка вызвана неопытностью. Это даже забавляет или умиляет. Он мягко улыбается, поощрительно и ласково, и произносит: — Подожди, необязательно торопиться, — убеждает он, пальцами с нежностью касаясь щёк. — Давай чуть медленнее, ладно? Всё хорошо. Голос у Карменера чарующий и затягивающий, такой, что слушать его можно вечно. Парень покорно кивает, бесконечно очарованный тем, кто сам выбрал его, сам подошёл и сам утащил сюда — в противном случае не удалось бы справиться с собственным стеснением. Карменер не стесняется с самого первого раза, а сейчас тем более. Он раздвигает чужие губы, языком толкается внутрь и двигается медленно и плавно, оглаживает нёбо и в поцелуе улыбается, когда слышит сдавленный стон. — Хорошо, — откровенно хвалит он, чувствуя, что слова действуют так, как не действуют прикосновения. — Хорошо. Ты хорошо справляешься. Быстро учишься. Ты же постараешься для меня, правда? Парень кивает с такой преданностью, что на щенка похож гораздо больше, чем на человека. Он, с трудом контролируя дрожь в руках, справляется с ремнями и застёжками на брюках, опускается вниз, а Карменер откидывает голову назад, чтобы не видеть его, и прикрывает глаза. Нужно отдаться ощущениям, чувствам и хотя бы на одну блядскую ночь забыть о брате, пока тот не заполнил собой ещё и мысли — тогда от него будет некуда бежать. И Карменер врёт себе — уже сейчас все чувства и ощущения обращены к нему, как обращены и все мысли. Мир Карменера схлопывается до одного человека.